Аттрактум | Attractum

— Доктор Грейнджер, палата пациента готова, — услышала она уже в спину от одного из новых дежурных авроров, когда пролетела мимо них по коридору.  — Благодарю, — через спину бросила она и постаралась замедлить шаг и замедлиться сама. Освещение на четвёртом этаже привели в норму и от этого было приятно глазам. Оливкового цвета стены теперь не выглядели серыми, а растения, находящиеся в небольших углублениях, будто обрели обновлённый вид. Боковым зрением Гермиона отметила, что в комнате для персонала находились помощники лекарей, а по другую сторону коридора, возле окна, стояла ещё одна пара дежуривших в красных мантиях. Не могло не радовать то, что ощущение отчуждённости и оставленности покинуло эту часть её детища. Теперь она была такой же, как и все остальные. Грейнджер замерла перед белой дверью палаты пациента №47, взявшись за ручку, ещё теплую от недавних прикосновений. Она заставила себя выдохнуть. Оценка этажа отвлекла её внимание, но всего на мгновение — кипящая кровь всё ещё бурлила в венах и артериях, разгоняемая стучащим сердцем. В голове снова была пустота, а если быть точнее, пустота ещё горящий след от прикосновений между лопаток, который всё ещё шатал её личный фундамент. Гермиона прикусила язык со стороны правой щеки и силой начала направлять себя в рабочее русло. Зачем-то она стояла в субботнее время именно здесь. Нагрянувшие мысли о бесполезности визита к Малфою были тут же отогнаны и заменены на более рациональные. Ещё в понедельник она решила посещать его в палате для составления полной картины болезни и только сейчас, в веренице хаотичных событий, на это нашлось время. Об обстоятельствах, для себя и других хотелось все-таки умолчать. — Добрый день, Мистер «М», — произнесла она сразу, как только вошла в палату. На лице расползлась натянутая улыбка. — Грейнджер, — приподнял брови Малфой. Он находился в полулежащем положении с эспандером в руке. — Для продуктивного течения терапии я приняла решение навещать иногда вас в палате, — своим докторским голосом отчеканила Гермиона и направилась к диванчику слева от двери, чтобы находиться от пациента по диагонали.  Одиночная палата была поделена на две части защитным барьером. Половина у окна, где находилась кровать и письменный стол была выделена Малфою для свободного перемещения, вторая половина с диваном, зоной для отдыха и дверью в ванную комнату была предназначена для Гермионы. Оценив это необдуманное разделение, она нахмурилась. Как им быть, если пациенту понадобится справить нужду или умыться? Об этом стоило поговорить с новичками. — Не беспокойся, — он не оставил без внимания движение её взгляда и выражение лица. — Терпеть я умею. — Всё же, — Грейнджер нашла глазами точку на стене, за которую решила зацепиться. — Я проведу более детальное инструктирование для новых дежурных. — Ага. — Они ведут себя подобающе? Малфой ехидно хмыкнул и закинул ногу на ногу. Гермионе, естественно, больше всех было необходимо проследить за этим жестом. — Трясутся надо мной, как над драконьим яйцом. — Это хорошо, — кивнула Грейнджер сама себе и глубоко вздохнула. В палате Мистера «М» было душно и не мешало проветрить, но тянуться магией через защитный барьер она рисковать не хотела. К тому же, не хотелось демонстрировать ему свою палочку по ряду причин. — Возможно, — он безучастно пожал плечами и опустил взгляд на руку. Бледная кисть играла сухожилиями от сдавливания тугого эспандера. Костяшки пальцев напрягались и белели, а при расслаблении снова возвращались к розовому оттенку от прилившей к руке крови. Что-то было снова не так. Ей не нравилось течение беседы, его короткие ответы и нежелание заводить диалог. В последние пять дней Малфой был совершенно иным. Гермиона, конечно же, могла сослаться на то, что заявилась к нему в палату без предупреждения и не дала времени, чтобы мысленно подготовиться к встрече. И смотри, вот такой он может быть вне ваших сеансов — идеальная возможность составить полную картину личности. Но что-то её сильно смущало, на уровне чутья.  — Интересно? — выдержано спросил он не поднимая глаз. — Что… Что интересно?  — Смотреть в стену, — этот ответ прозвучал так, что Гермиона напрягалась и тут же посмотрела на него. — Вы же не за этим сюда пришли, Доктор Грейнджер.  Она проморгалась, а внутри опустилось что-то с хрустом или со свистом, или с характерным «блять», когда карточный домик сыпется прямо с верхушки. Его лицо всё больше искривлялось в гримасу, а кисть всё с большим натиском и яростью сжимала несчастный эспандер. Что-то явно шло ни по плану. Ни по её, ни по его. — Я пришла сюда, чтобы побеседовать с вами, но не хотела смущать своим взглядом во время вашего отдыха. — Говорите прямо, доктор, — его рука остановилась, а взгляд врезался прямо в её лицо. — Вы пришли, чтобы вскрыть мою черепную коробку. — Что вы имеете в виду? — Гермиона не сдержалась и придвинулась к краю дивана, вытянувшись струной в позвоночнике. В груди бешено стучало сердце и теперь у его стука было две причины. Ещё не стихшее возбуждение перемешивалось с адреналином. Она определенно была не в себе. — Вы хотите… — послышался сдавленный рык. — …добраться до моих внутренностей. Стянуть последнюю резинку белья, переплести её с моими кишками для более детального анализа. Вам нужно знать всё. Нет, больше, чем всё, — Малфой рывком приподнялся и встал с кровати, направившись босиком в сторону переливов барьера. — Проникнуть в мозг и вычистить каждую извилину, каждую подробность моей жизни, чтобы затем препарировать, как лягушонка, — он говорил это и задыхался от спешности вылетаемых слов. — Моя задача — помочь вам, — она поймала небольшую паузу, чтобы сказать это. Встала, чтобы стоять на уровне его глаз и сохранять взаимодействие на равных.  — Вы не помогаете, — рявкнул №47. — Вы лишь говорите об этом! В самом деле, вся ваша терапия направлена лишь на то, чтобы разобрать меня и мою семью на кусочки!  Что-то оборвалось и летело со скоростью вниз, с каждой секундой набирая обороты всё больше. Внутри Гермиона дрожала от вновь бушующих эмоций и мыслей. От переживаний о том, что вновь в отделении что-то дало сбой и эта катастрофа казалась самой выносящей из всех, что случились на этой неделе. Она слишком тяжело переносила неудачи в терапии и сейчас это был именно «тот самый» момент. Малфой продолжал сжимать эспандер, когда оказался носом у самого барьера. Его грудь вздымалась в тяжелых вздохах, а лицо покраснело, выдавая напряжение пульсирующей венкой на лбу. — Зачем мне это, мистер «М»? — Грейнджер чуть повысила голос, чтобы придать ему уверенности. Чтобы, возможно, привести пациента в чувства. — Зачем мне «препарировать» вас? — Чтобы всё отобрать? — это звучало вопросом, но, определенно, им не было. Мрачные нотки в его голосе сочились и казались почти видимыми. —  Чтобы оставить Малфоев без всего. Чтобы мы побирались по миру, как кучка рыжих недоумков! Кто «мы»? — пролетело в голове Гермионы, но осталось не озвученным. Было очевидно, что пациент не до конца осознавал происходящее в этот момент, а его речь граничила с бредом. Не облегчала ситуацию и его паранойя. Ей лишь оставалось надеяться, что амнезия не оторвала ещё кусочек из памяти, стерев сам факт убийства родителей.  — Мистер «М», — произнесла она, а он в ответ подошел ещё ближе к разделительной линии с крепко стиснутой челюстью. — Я… — задохнувшись, Грейнджер тоже сделала шаг на встречу. — Я полностью на вашей стороне. Я вам помогаю.  — Вы не помогаете… — Уверяю вас. Она, гонимая штормом в дихотомии собственных чувств, приблизилась ещё немного. Между ними было три шага, а мерцание от барьера выглядело, как олицетворение напряжения стоявшего между ними в пространстве. Из груди вырвался резкий выдох. — Вы не помогаете! — закричал пациент. Струна натянулась до предела. — Ты и твоя чертова терапия! И лопнула. — Вы не помогаете!  С резким рывком руки эспандер отлетел в стену, едва не отскочив самому же Малфою в голову. Гермиона всеми возможными и невозможными силами пригвоздила себя к полу, лишь бы не проявить слабость и страх. Он дернулся вперед, но барьер заставил его отпрыгнуть назад. Затем ещё. Ещё и ещё Мистер «М» пытался прорваться, но каждый раз защитное поле отбрасывало его на пару шагов. Грейнджер, замерев, наблюдала за тем, как он багровел, разгоняя себя все больше и больше. Очередной рывок, сопровождаемый невнятным рычащим возгласом, стал точкой в принятом ей внезапно решении.  — Петрификус Тоталус! — она выдернула палочку из потайного кармана в халате и выкрикнула парализующее заклинание. Пациент, который в этот момент летел в её сторону, застыл на обеих ногах с двумя вытянутыми руками вперед.  К её счастью, барьер пропустил магию безупречно. Малфой начал валиться назад, но вовремя наложенные чары левитации подхватили его и уложили на кровать. Зрачки со штормовой радужкой метались загнанным в клетку волком. Он даже не открывал рот, но в ушах Гермионы все ещё звенел крик о не-помощи. И этому только способствовала душащая тишина. Теперь он лежал неподвижно — что было вполне очевидным, — но Грейнджер всё ещё не могла позволить себе пошевелиться. Сознание дорисовывало микро движения, которые могли бы у него получиться из-за плохо наложенного заклинания. Она и сама начала укатываться в паранойю, будто поймав споры недуга. Успокойся. Что-то было не так. Состояние пациента не должно было быть таким, но оно было. Что-то в его терапии, подборке препаратов или зелий — а может, особенности организма, — неестественно дало сбой. Где-то они с Забини ошиблись и упустили крошечную деталь, из-за которой теперь всё наработанное за прошедшую неделю было стёрто подчистую.  Не то, чтобы Гермиона надеялась на такие скорые результаты в случае с заболеваниями психики — скорее, верила, что шизофрения Малфоя с её параноидальными чертами не пустила корни так глубоко и, что они действительно могли надеяться на более качественно-продуктивный ход лечения. Без таких откатов, когда казалось, что препаратов в этот день он вовсе и не принимал. Что, безусловно, было невозможным.  Она отругала себя за то, что в эпизод его нормальности не постаралась узнать больше о терапии, сразу прыгнув в разбор и обсуждение их семьи и клятого бархата. Ей всерьез стоило задуматься о повышении квалификации и работе над собственными ошибками. С каждым днём их словно становилось все больше. Гермиона сделала разворот и села обратно на диван, чтобы не висеть над пациентом опасно фигурой. Постаралась оказаться в той части, чтобы остаться у него в поле зрения. — Я вам не наврежу, обещаю, — она постаралась смягчить голос и черты лица до максимально возможного значения. — Мистер «М», вы в безопасности. Ответом было напряженное сопение со стороны кровати. Грейнджер прислушалась к тяжелому дыханию и ещё раз взмахнула палочкой, лежащей в руке, чтобы наложить чары для сужения сосудов области носа. Меньше всего ей хотелось, чтобы пациент с насильно закрытым ртом лишился возможности качественно дышать. — Ваши мысли, ваши внутренности, ваши сокровенные тайны, которыми вы решите поделиться со мной — останутся в стенах этой больницы. Никто не посмеет посягнуть на ценности вашей семьи. Она говорила. Говорила и говорила, а сердце всё никак не унималось, перекрученное и перепуганное. Распалённое гормональной бурей, что разнесла свои последствия в каждую клеточку тела. Оно горело, пылало и пульсировало, и каждая тонкая ниточка из найденных ею в себе чувств не успокаивала ни на йоту. — Вы должны успокоиться, — Гермиона произнесла это и постаралась услышать сама. — Через несколько минут я сниму Петрификус, а до этого момента постарайтесь сконцентрироваться на своём дыхании. Ей тоже не мешало сконцентрироваться на дыхании. Вместо этого, Грейнджер едва заметно двигала крыльями лопаток, чтобы «счесать» об ткань жакета след от крамовской горячей руки. Необходимость быть доктором не стирала произошедшего, а только лишь добавляла тяжелых мыслей и пищи для процессов анализа.  Что-то было не так. Не только в пациенте сегодня, но и в ней самой. Произошедшее, которое между прочим не дало ей отправиться на обед, пробудило щекочущее чувство внизу живота. Какую-то давно забытую тягу, подобную голоду, подобную неутолимой жажде, напомнившей о себе. Над бушующим штормом, подобно Зевсу, в её организме власть брало на себя возбуждение и это Гермионе пришлось признать через силу. И с этим необходимо было срочно что-то решить. В голове звенели тяжелые удары гранитного маятника. Он разрушал своды её черепной коробки изнутри, позволяя солнечному свету проникнуть к туго скрученным между собой извилинам. Все ресурсы внимания были направлены на пациента. Сохранять себя в этом статично давалось отнюдь не легко. — Я понимаю, что пальцы верхних и нижних конечностей могут слегка покалывать от онемения, — монотонно протянула Гермиона, тоном чуть выше своего обычного. Её взгляд скользнул сначала по его сжатым в ладони длинным пальцам на каждой руке, затем к белесым пальцам ног, лишенным неприятного розового оттенка. — Это нормально и никак вам не вредит, а меньше, чем через минуту после снятия заклинания и вовсе пройдет. Не были ли они до такой степени фарфоровыми от того, что кровь совсем отлила и застыла? Грейнджер прекрасно знала, что нет, но оттенок его кожи словно уверял её ровно в обратном. Светло-молочный, с ярко просвечивающимися синеватыми венами. Она заставила себя провести дорожку по каждой доступной её взгляду — на ступнях и слегка открытых голенях, на кистях и запястьях. Из-за позы Малфоя шею было рассмотреть не слишком удобно, зато на лице — у уголков глаз, переносицы и по вискам, — было видно превосходно. Не было сомнения, что раздень его и можно было изучать карту человеческого тела безо всякого труда. Поставь напротив окна в солнечный день — и он начнёт просвечивать, являя взору то, что скрыто под слоями эпидермиса. Может поэтому Мистер «М» и был окутан щупальцами паранойи? Потому что его внутренности было так легко рассмотреть? — Почувствуйте силу в ваших плечах и мышцах ног. Представьте, как они наливаются кровью и расслабляются, — вслед за своими словами Гермиона очертила взглядом его напряженные мускулы жилистых рук, обтянутых в каких-то местах тканью больничной пижамы. Скользнула к ногам и слегка натягивающим лён икрам, проследила за тем, как свободная штанина скрыла бицепс бедра. — Тёплый воздух проникает в лёгкие и наполняет живот, делая ваше тело дышащим и невесомым.  Глаза остановились где-то у центра Вселенной, в районе приоткрытого, из-за сдвинутой рубашки, пупка. Они не позволили ей упустить из внимания полное отсутствие волос внизу живота и чуть выше. На ногах — в районе голени, — волосы отсутствовали тоже. Руки? Да, ни волоска. Это было весьма интересным открытием. Интересным и тянущим посмотреть на скрытые участки тела, конечно же, из научного интереса. Удалял ли он волосы или же они просто не росли? Может, были такими тонкими и светлыми, что Гермионе с расстояния не дано было их заметить? Выглядело достаточно странно, но в той же мере она находила чистую кожу… притягательной? Наверное, именно такой, что не было странным. Человеческий взгляд всегда стремился к прекрасному, а понятие красоты хоть и не имело чётких границ, но обитало в пределах чего-то общего. Красота и плавность линий, ухоженность, запах — всё это создавало приятное впечатление о человеке.  Могла ли Гермиона считать Малфоя привлекательным? Как факт, как его самого, как пациента, как личность — безусловно нет и ни при каких обстоятельствах. Она бы не допустила подобного под страхом смерти и это было заклеймено на мозгу раскалённым штампом. Однако, и наивной она не была. В системе человек-человек, где она не доктор, а он не пациент — и, желательно, они никогда не встречались, — его внешность показалась бы её глазу чем-то приятным. И даже это Грейнджер бы не осмелилась озвучить никому и ни при каких обстоятельствах. Даже Гарри. Но адекватной, по всей видимости, она не была уже тоже. Потому что её распалённое и разгоряченное переместило вектор внимания с чёртовой кожи между лопаток и блуждало где-то в районе молочного тела одного из самых опасных преступников — по версии Поттера, сотни авроров, Министерства, нескольких ведомств, правительства Англии и, наверняка, соседской дворовой карликовой-потеряшки-пушистика. Гермиона задержала дыхание, начав отсчитывать десяти, уверяя себя, что искаженное восприятие мешало мыслям сосредоточиться. Уговаривая, что ничего общего между анализом биологических данных Малфоя и собственным возбуждением… нет. Между одним и другим просто стояла глухая стена. А тугой узел, пульсирующий между бедренных костей, скачущий вверх и вниз, не был посвящён той самой красоте и изяществу человека из молока и фарфора. Да.  Теперь Грейнджер снова старалась вернуть себя мыслями к Виктору. Цикл замкнулся. Она поднялась. На этот момент было достаточно мыслей, выдохов, и анализа. Снятия внешних данных путём осмотра тоже было более, чем достаточно. Липкий ужас прокатился по позвоночнику в низ от догоняющего её осознания.  — Мистер «М», сейчас я сниму заклинание. Между нами всё ещё горит защитный барьер. Горит? Идиотка, он не горит. — Фините! —взмахом палочки, что ещё лежала во вспотевшей руке, Грейнджер позволила Малфою вновь контролировать своё тело. Тишина лишала душную палату остатков кислорода. Он неспешно опустил руки и начал терпеливо разминать каждый сустав. Согнул в колене сначала правую, а затем левую ногу. Головой сделал полукруг в обе стороны. — Как вы себя чувствуете? — ровно спросила Гермиона. Хотелось получить ответ и сбежать обратно к себе на седьмой, чтобы утонуть с головой в бумагах и не подниматься оттуда до следующего квартала. Ответа, естественно не последовало. Она его уже и не ждала.  За секунду до того, как Грейнджер дала команду телу начать оборачиваться в сторону двери, ей на переносицу упала кувалда тяжёлого взгляда. Тёмного и незнакомого. Малфой смотрел на неё с силой рентгена, сканируя теперь каждую клеточку тела через точку у неё между глаз.  В нём не было злости, но было что-то иное. Фарфоровый уголок рта пополз вверх. — Понравилось?  Черти плясали хороводы на каждом его молочном плече. Её сердце рухнуло камнем вниз. Смотреть? О да. Ей понравилось. *** Ни в коем случае и ни прикаких осбстоятельствах ей не понравилось. Грейнджер вылетела с четвёртого этажа пробкой из-под шампанского, взмыв по лестнице вверх к своему кабинету. Проклятье, — провонянному парфюмом её бывшего парня, из-за которого она сейчас себя ненавидела. По мановению палочки створки окна распахнулись с такой силой, что послышался треск. Вероятно, дышащий пламенем дракон внутри неё делал именно это. Подогревал магию до такой степени, что та щекотала кончики пальцев. Первым делом Грейнджер отправила самолётик Забини с сообщением о том, что пациент №47 потерял самоконтроль. Через несколько минут она получила ответное «оставь это мне и отдыхай» и… согласилась. Ни о какой рабоче на этот день больше речи не шло. Было совершенно ясно, что Гермиона постаралась заработать такой степени стресс, что самоконтроль покинул её в самый ответственный час — на встрече с пациентом. Такое поведение было просто недопустимо и ей было решено отправиться до понедельника на больничный, сославшись на плохое самочувствие — перед самой собой. Так вот как чувствуют себя прогульщики, — подумала она, но шлепнула себя по рукам за попытку остаться в рабочем кресле. Кому, как не ей знать о том, до чего доводит трудоголизм и чем чревато выгорание. Пришлось выделить отдельные несколько минут на беседу с собой о последствиях. Домой Гермиона вернулась около девяти часов вечера. Всё это время — с обеда, — она бродила по паркам и улочкам Лондона, заходила в книжные на поиск чего-нибудь для лёгкого чтения и лакомила себя шоколадными булочками. Весь путь Грейнджер был проделан под шум бастующего чувства стыда, отчего про боль в ногах она вспомнила, когда уже садилась в такси.  Звонки и сообщения Виктора были успешно проигнорированы. Никакой ужин в лучшем ресторане Лондона с бывшим, который перевернул её день с ног на голову, не мог даже на какой-то процент стать планом на вечер. Не хотелось ни повторения, ни напряжения, ни возможной разрядки. Воспоминания о прикосновениях между лопатками теперь были тесно связаны со жгучим стыдом от разглядывания фарфорового тела её пациента и звучали вопросом «Понравилось?». Чёрт возьми!  Войдя в квартиру, Гермиона первым делом скинула с себя лаковые балетки, вторым — едва не сорвала с резьбы ручку холодного крана. Шлепок полных ладоней ледяной воды по лицу заставил её крепко зажмуриться и немножечко взвизгнуть. Ей не понравилось. Проигнорировав полотенце, она поплелась к дивану, цепляя мокрой кожей движение прохладного вечернего воздуха. Жакет, проклятая блузка и бюстгальтер без косточек небрежно полетели в сторону кресла, каждый по очереди. Белые брюки, собравшие всю грязь лондонских улиц, слетели с бедер у края пушистого ковра. Грейнджер плюхнулась спиной на подушки и едва не подскочила от чего-то, что впилось ей в позвоночник. Как оказалось, ещё немного, и она раздавила бы свои очки для чтения. Их было не так мало, а магия и вовсе позволяла ломать и чинить их хоть каждые две минуты. Но все-таки меньше всего ей хотелось сейчас доставать из спины осколки — это добавило бы дополнительного напряжения. Хотя, может, и отвлекло бы. Размышления об очках приятно украсили пару мгновений, а затем ускользнули. На смену им, конечно же, пришел фундамент из самобичевания.  Никакие оправдания не становились в ряд с тем, что она позволила себе отвлекаться на пациента. Разобрав свою уловку психики — попытку переключиться на Малфоя и уйти от мыслей о Краме, — Гермиона в сухом остатке нашла себя подкрепляющей своё вожделение.  Это было отвратительно. Вот так прогибаться животным инстинктам и цепляться за первого, у кого есть… нет. «Понравилось?» Ей не понравилось!  Она с психом перевернулась, уткнувшись носом в диван. Прохладный поток воздуха от приоткрытого на проветривание окна разбросал мурашки от шеи до поясницы. Стоило подойти к ситуации рационально — то, чем она пыталась заняться весь день и от чего весь день убегала. Факт того, что пациент её привлекал, отметался сразу же и отправлялся в бак особо токсичных отходов. Это было невозможно и не планировало даже оказываться на столе. Вероятно, если сделать шаг назад от момента бесцеремонного разглядывания тела Малфоя, то можно прийти к чему-то более допустимому, чем банальное возбуждение. Например, к ощущению безопасности? Да, Гермиона поймала за хвост себя и вспомнила то, что за последнюю неделю сеансы с Мистером «М» стали одним  из самых комфортных часов за целый рабочий день. Все-таки, хаос в отделении наложил на неё свой отпечаток. Гермиона почти позволила себе удовлетворенно выдохнуть, перед этим приподняв голову от подушек, чтобы хорошенько вдохнуть. Только вот что-то не клеилось. Ей действительно было спокойно находиться на приеме и дело даже было не в пациенте, который давал положительную динамику и радовал. Да, радовал — это тоже ложилось на чашу весов, психика всегда тянется к радости. Но! Было в этом всем «но». Его сорвало. Малфой слетел с петли, рвал и метал — в буквальном смысле этого слова, — пытаясь накинуться на неё через барьер. Или просто прорваться, не важно. Важно было то, что в одночасье все результаты, подсыпающие Гермионе по порции дофамина, были слиты в трубу. В этот момент она не испытала никакой радости. Скорее, ступор и даже страх. Он на неё накричал. Обесценил — пусть и в состоянии бреда, — все результаты терапии и обвинил. И в конкретный момент, лежа практически голой на теракотовом мягком диване, Грейнджер давала оценку себе. А результаты были неутешительными — она засмотрелась на того, кто проявлял к ней агрессию и вызвал страх. На того, кто в конкретный момент превозносил себя, стирая её заслуги в ничто. И круг снова замкнулся. У переносицы защипало. Горло сковало тисками спазма в преддверии рвущего всхлипа. Еще до того, как веки сморгнули налившиеся в глаза слёзы, всё тело начало бить крупной дрожью. Даже тут она не могла позволить себе просто отпустить эмоцию и заплакать. Всё её естество сопротивлялось, несмотря на то, что Гермиона сама прекрасно знала, что это поможет. Только загвоздка была в том, что она не помогала сама себе. Стыд сменился на злость. Со всей силы Грейнджер сжала кулак, процарапав ногтями по обивке дивана. Стало совершенно точно понятно, что она снова себя упустила. Не доглядела, не уделила внимания. Понадеялась, что попустительское отношение к себе снова сойдёт с её рук. Но этого не произошло. Вероятно, ей стоило относиться к собственной жизни чуть лучше. Возможно даже, пора было позволить впустить в жизнь кого-то ещё.  Конечно. Одиночество, хоть и было во многом притягательным, всё же приедалось и вызывало тоску. Иногда хотелось сильного плеча рядом и, желательно, чтобы это был не Гарри. Хотелось, чтобы между лопатками касались с нежностью и это не вызывало липкой беспомощности. Хотелось, чтобы для изучения взглядом было одно-единственное и легальное мужское тело с теми особенностями, которые она бы ценила и обожала всем сердцем. Хотелось, чтобы не было «но». Гермиона тяжело выдохнула и приняла решение начать исправляться. Дело, безусловно, было не за малым. Решить приходилось очень много чего — от отсутствия времени до тянущей необходимости повиноваться кому-то властному и слегка грубому. Но оно хотя бы находилось на столе и имело вариативность, а вместе с тем и пути преодоления. Что ж. Шаткое перемирие с собственным самосознанием оказалось серьезным достижением на это день. Теперь, приятной негой изнутри стелилась пустота. Тело покалывало от контраста горящего изнутри и прохладного, скользящего по коже. На летний Лондон окончательно опустилась ночь, а это означало, что тьма со своими цепкими когтями уже подбиралась к ней на огонек. В это время суток на её тело, на её пылкое естество ложилось покрывало нестерпимого жара. В те минуты, когда удавалось очисть разум от перекручивания прошедших событий или анализа — путём самоконтроля или опустошения, — Гермиона все-таки возвращала себе те самые ощущения. Это сейчас было чем-то неправильным и ей даже хотелось себя наказать за вопиющую непрофессиональность сегодня, но уж слишком эмоциональным выдался день. Она хотела получить этой разрядки. Спина приятно встретила тепло нагретой ткани, когда Грейнджер перевернулась и слегка сползла по горизонтали дивана, чтобы поставить каждую из ног на подлокотник по ширине плеч. Пальцы правой руки с чуть заострёнными ноготками без лака уже кружили щекочущими движениями по бедренной косточке. Она легонько и немного неловко прикусила губу, настроившись повытягивать из памяти хоть какие-то возбуждающие картинки, которые не касались этой субботы. Пальцы проскользили вдоль бедра до колена, чтобы вернуться обратно с чуть более сильным нажимом ногтей. На ноге остались белые полосы, а внизу живота пробежался едва заметный спазм. Воспоминание поцелуя с полураздетым Гарри на мгновение показались ей подходящим. Она сохраняла в тайне то, что о нём было вспоминать будоражаще — как о чем-то запретном и неповторимом. Однако и это было не тем. Голова запрокинулась назад от безвыходности. Пальцы скользнули под полупрозрачную сетку чёрного белья и погладили лобок чуть надавливая. Чёртов Виктор Крам с его чёртовым телом, с его чёртовым властным голосом, в их чёртовой кромешной темноте подходил как нельзя кстати. Каждый раз во власти ночи она сдавалась, чтобы получить удовольствие и каждый раз в голове с ним. Это было неправильно, но это было… Она бы хотела повторить ещё хоть один раз. Да, Гермиона бы так сильно хотела, чтобы внутренней стороной ладони по соску сейчас прошлась именно его рука, заменяя её. Сначала нежно, едва касаясь — участками тела, дыханием, чем-нибудь жёстким, но податливым. Вероятно, он погладил бы по нему языком, капнув немного слюны. Ей не было дано дотянуться до собственной груди губами, но чтобы не разрушать эту фантазию, Грейнджер скользнула указательным и большим вдоль ряда зубов, чтобы собрать побольше жидкости. Провела подушечками по ореолу и застыла на чувствительной части. Вдохнув побольше воздуха и выгнув спину, она начала сжимать между пальцами сосок, имитируя пульсацию так, что резкие болевые ощущения накатывали на неё волнами и с каждым разом усиливались. Безусловно, от этого ей было приятно. До такой степени приятно, что под тканью белья защекотала капелька сочащейся смазки. Воздух становился жарче, словно накаливаясь от её тяжелых вздохов. Рука двинулась под чёрной сеточкой ещё немного и средний палец коснулся скользкого и влажного пространства вокруг клитора. Она замычала, когда буквально слегка провела по его самой чувствительной точке, что была горячей и пульсирующей. Ещё раз и ещё, подливая масла в огонь терзанием чуть распухшего от давления соска. Ох, нет, Виктор бы безусловно сделал не так. Его образ был почти реальным в этой тёмной комнате, где не единожды Гермиона встречалась с собственной похотью. С мокрым всхлипом она раздвинула ноги чуть шире, а затем и вовсе растянула их согнутыми в разные стороны. Да, он бы первым делом раскрыл её — разгорячённую и обнаженную, страстно желающую прикосновений. Не позволял бы ей почувствовать очень долго ничего, кроме дразнящего чувства недостаточности. Его голос бы перемещался вместе с жаркими выдохами по телу, от ушей и мягкой кожи под мочкой до сжимающегося от возбуждения входа во влагалище. В стиле Крама было доводить до точки кипения. По стопам его специфичных желаний, Гермиона слегка подцепила сосок ноготком, а затем в пустой комнате раздался шлепок. Затем ещё один, уже более влажный и ещё более развратный. Она отодвинула мягкую ткань ластовицы в сторону бедра и легонько провела указательным пальцем по краешку малых половых губ перед тем, как замахнуться ещё раз. Виктор бы не ограничился ладонью. Ох, это она знала наверняка, как, никто другой. Больше всего ей нравились лёгкие пошлёпывания ремня из драконьей кожи и чуть более сильные — хлыстом для верховой езды. Причинять боль самой себе было искусством. Искусством, которое Гермионе дано было познать благодаря абсолютно извращенной сексуальной самоидентификации. И да, собственной руки ей было мало. Поэтому, едва оторвав кисть, она призвала палочку и с последними крупицами самоконтроля наколдовала висящую в воздухе перчатку, которая производила хаотично шлепки разной силы. Достаточно было аккуратно погладить древко, чтобы движения ускорились. Обе руки блуждали по влажному — от приступившего пота, — телу. Мяли и сжимали грудь до покалывания, терзали набухшие от возбуждения и прохлады соски. Воздух сотрясали рваные всхлипы и тяжелые выдохи, а во время особо сильных ударов — сдавленное изо всех сил мычание. Прошивка в её мозгу, звучавшая хриплым голосом Крама, твердила, что ей стоило быть тихой. Ни визгов, ни возгласов, ни тихих стонов. Он ценил интимность и сладость звучания секса. Она держала рот на замке. В этот момент, когда её распухшие половые губы начинали пульсировать, Виктор опускался на колени, чтобы коснуться их легоньким поцелуем и аккуратно подуть. Нежность, в случае с ним, была предвестником чего-то ещё, так что в этот момент Гермиона хваталась за мгновения когда можно расслабиться. Сжав одной рукой древко палочки, второй Грейнджер погладила себя — влажную и буквально хлюпающую от слабых прикосновений. Горячий узел внизу живота только продолжал стягиваться, переодически отдаваясь пульсацией, но она не могла позволить рассыпаться ему на тысячу искорок прямо сейчас. Еще было не время. Время было до наколдованного ремешка, стянувшего горло на самой выпирающей области трахеи. Гермиона сжала бедра, стараясь не позволить себе испытать оргазм. Состояние приближенное к асфиксии было её главной слабостью. Благодаря руке, ремню или чему угодно на шее она могла кончить вдвое быстрее обычного.  Но было ли это интересно? Её научили, что нет. Острее и ярче было изводить себя долгие часы в ожидании заветной развязки и этот вечер должен был стать тем самым в списке ярких кульминаций, достигнутых в одиночестве. Только вот тогда, когда Грейнджер коснулась себя вновь парой пальцев, чтобы слегка подразнить, со стороны двери раздался тройной стук. Её сердце замерло и забилось с бешенной силой, выламывая изнутри корсет рёбер. Повторный стук прозвучал через ещё пол минуты и она прекрасно знала кто это был. — Гермини, ты впорядке?! — послышался приглушённый дверью вопрос с болгарским акцентом. — Ты не отвечаешь, я подумал, что что-то случилось! Надо же. Как неожиданно, что он сам узнал её адрес. Она даже не стала утруждать себя тем, чтобы встать. Тем более, никакого смысла не имело бежать одеваться. По мановению палочки замок щёлкнул и входная дверь открылась с тихим писком, впуская в квартиру пару начищенных туфель. Он ведь собирался на ужин со спонсорами или кем-то ещё? Долго — очень долго, — приближения шагов ждать не пришлось. Гостинная находилась по правую сторону от входной двери и имела широкий проём. Наверняка, в слабом свете люмоса и пробивающихся через окно фонарей, Виктор увидел её отчаянно-восхитительной. — Гермини… — тишину комнаты разрезал стук шагов о паркет. Он замер приблизительно в полутора метрах и невыносимо долго формировал её приговор. На последних резервах собственной выдержки, Грейнджер не повернулась. Она продолжала лежать с одной рукой между ног, второй крепко сжимая палочку. Циклы дыхания с хрипами гоняли воздух по лёгким. — Как ты себя вела, милая? — игра началась. Гермиона с трудом проглотила слюну и прикусила губу, выдавив из себя лениво-протяжный стон. — Отвратительно, — проскрипела она. — Слышу. Слышала и Гермиона. Свой колотящийся от предвкушения пульс, который заходился в ушах; скрип половиц французского паркета её квартиры; довольную усмешку аккурат напротив себя и своих раздвинутых ног. Чёртов Виктор Крам со своим буквально чёртовым всем сейчас незримо перенимал бразды правления над её телом у властной тьмы. Грейнджер покорно лежала в ожидании действий своего палача-покровителя. Наконец, послышалось ещё кое-что: лязг бляшки ремня, который вытянули из пояса брюк. Всё тело в напряжении сжалось, когда его большая и горячая ладонь обхватила её запястье, чтобы убрать руку с половых губ в район груди. Между бедренными косточками разливались и ликовали сладостные спазмы, предвкушающие долгожданный — извращенный, на сколько это возможно, — секс. Она ведь даже не хотела его по-настоящему, но так умел только он. В тишине гостиной раздался одинокий шлепок. От неожиданной силы удара из глаз брызнули слёзы. Ремешок на шее скрипнул, пока затягивался ещё немного сильнее, заставляя Гермиону хватать ртом крупицы кислорода. Тело вот-вот собиралось начать биться в блаженной дрожи.  Виктор опустился на колени, опалив пульсирующее и влажное место тёплым дыханием. Грейнджер не проронила ни звука. Цикл замкнулся.