Аттрактум | Attractum

— Просто представь… — задумчиво начал он говорить, подняв глаза в потолок. — Ты в ситуации, где необходимо выбрать всего лишь одно слово, которое будет для другого человека означать «стоп». Каким оно будет? Это же не могло было быть совпадением, так? Нет, определенно не могло. Не в ситуации, где теперь он откровенно пялился, не скрывая змеиного самодовольства. Стены Грейнджер сыпались с особым усердием, а её самоорганизация переживала тотальный упадок и потерю себя как явления в сущности. Она снова с собой не справлялась, потому что то единственное, над чем ей стоило держать контроль в этот день, было безответственно проиграно и выставлено на показ. Глаза едва не были застланы мутной пеленой, чему предшествовало предательское жжение в переносице, и ей удалось сдержать себя просто чудом и какими-то маггловскими методиками, влияющими на переключение внимания. Ей не стоило молчать слишком долго. — Полагаю, — ответив удивительно спокойно, без дрожи в голосе, сохранив фокус на нём и ни на чём одновременно, — в такой ситуации очень важен контекст.  Подожжённые фитильки его зрачков вспыхнули искрой, граничащей с чем-то почти издевательским. Грейнджер ждала какой-то колкости, попадания в самое яблочко, которое выдернет из-под неё стул, вынудив с позором распластаться на полу, сменяя эмоции то на стыд, то на страх, то на злость из-за собственной абсолютной никчёмности. Однако ответ так быстро не прозвучал. Малфой, оставив ей возможность заняться самоуничтожением и затем снова собраться, отвернулся к окну, будто и не высматривал глубины мироздания у неё между волн трахеи ещё секунду назад. Катастрофическая необходимость заключалась в том, чтобы сместить фокус внимания. Искать визуальный якорёк было просто нельзя — а может, даже недопустимо, — ввиду того, что прошлый раз закончился просто ужасно. Слухом зацепиться было не за что, да и мысли шумели сильно громче, перетягивая одеяло на себя. Может быть — запах?  Ещё с самого начала этого сеанса, как Гермиона вошла в кабинет, в нос ударил навязчивый и слишком, слишком горький запах. На такие элементы она, как правило, приучила себя внимание не обращать, ибо в её врачебной практике встречалось совершенно разное, отчего обонятельные рецепторы во время рабочих процессов отходили на второй план и совсем не отнимали внимания. Однако, если Грейнджер того хотела, то могла отчётливо различать ароматы. И конкретно вот этот назвать чем-то приятным в её случае почти невозможно, потому как ей лично были ближе нежно-цветочные и фруктово-сладкие оттенки парфюма. Вероятно, этот аромат, что стал отличной зацепкой для буйного сознания, и не был вовсе из мира парфюмерии, да и пациенты, как правило, не имели с собой ни духов, ни туалетной воды. Странным было то, что этот запах она ощущала впервые. Может, помощники использовали какое-то новое средство для дезинфекции помещений, напрочь позабыв о собственных палочках? Или таким был теперь порошок для стирки белья и пижамы? Всё это звучало на грани с бредом, как минимум из-за того, что все работники очень хорошо знали правило, запрещающее использование резких отдушек и, тем более, навязчивых ароматов парфюма. Вопреки собственным планам и привычкам в проведении сеанса, Гермиона поднялась со своего стула и медленным, расслабленным шагом отошла в другой конец кабинета. Это действие позволило ей всё-таки привлечь внимание Малфоя и осознать, что чем дальше от него, тем слабее был запах. Очаг, как и ожидалось, был где-то возле него. — Уже покидаешь меня? — спросил он и навалился на поверхность стола обеими ладонями, чуть по-кошачьи пригнувшись. Искрящиеся глаза провели её то влево, то вправо, следуя за ней до самого стула по пути в обратную сторону. — Подумала, что это привлечет ваше внимание, — Грейнджер ответила честно, присаживаясь на ещё совсем теплое место. Видишь? Всё прозрачно. — И не прогадала. — Ты уходишь от темы. — Я ждала ваш ответ. Назовите контекст. И снова что-то внутри едва вставшее на обе ноги начало пошатываться и терять равновесие. Трюк с переключением собственного внимания сработал ровно до того момента, пока Малфой вновь не открыл рот и не начал говорить. А ещё и глаза. Они продолжали смотреть. — Допустим…. — протянул нарочито задумчивым голосом, когда лицо выражало совершенно иное. Игривость. — Секс. Не было ни единого сомнения, что маскирующие чары предали её в этом месте, обнажив последствия собственной слабости. Сердце ударило полетевшим с размаху камнем оттого, что такая интимная часть собственной жизни всплыла на поверхность и теперь подвергалась изучению Драко Малфоем — её пациентом. Он явно находил в этой уязвимости что-то забавное и откровенно, с причмокиванием, смаковал. — Мистер Малфой, — строго, нарочито назвав его по фамилии, используя это, как приём для расставления их поплывших границ. — Моя личная и, тем более, интимная жизнь не выносится на обсуждение ни вами, ни мной. Его челюсть сжалась до играющих желваков, а сам он выпрямился, сменив маску на нечитаемую. — Это наказание? Подло. — Это, чтобы дать вам понять, насколько вы перешли границу дозволенного, Мистер «М», — теперь её тон был докторским, немного поучительным, в стиле Грейнджер, как она и хотела. Всё тело накрыло волной усталости от этого напряжённого дня. Хотелось уже поскорее закончить и наплевать абсолютно на каждую мелочь, несмотря на то, что после сеанса её ждал анализ воспоминаний. После она обязательно наплюёт. — Мне не понравилось, — сказал пациент №47. — И мне, — призналась Грейнджер. — Но я прошу у вас прощения за дискомфорт. Мы не будем больше нарушать правила друг друга. — Я вас прощаю, — со всей возможной надменностью и претенциозностью произнёс Малфой и вновь повернулся к окну. Засранец. Эти качели её по-настоящему вымотали, а время встречи уже подходило к концу.  Попрощавшись как полагается и не получив никакого ответа, Гермиона вышла из кабинета для сеансов, сгребла в кучу все свои вещи и целенаправленно зашагала в сторону женского туалета, что находился через одну дверь напротив. Перед тем как взглянуть на себя в зеркало и увидеть собственный профессиональный провал, она набрала в ладони побольше холодной воды, но так и не смогла плюхнуть себе их в лицо из-за абсолютной нецелесообразности этого действия. Глаза устало и нехотя нашли собственное отражение, смотревшее на неё с полнейшим разочарованием.  Один взгляд на шею заставил её застыть на месте и провести перед раковиной ещё полчаса, двадцать девять минут из которых Гермиона то поднимала, то опускала глаза в полнейшем недоумении. Её кожа была абсолютно чиста. Чары маскировки всё ещё скрывали две алые полосы от ремня. *** Этим вечером, помимо неловкого анализа последнего сеанса и формирования отчёта для Аврората, который заключал в себе детальное описание субботней вспышки агрессии пациента №47 и менее детальное — сегодняшней встречи, на плечи Гермионы упало ещё одно дело. Ещё утром между делом мистер Йоцкир повторно уведомил её, что отправил заказ на пополнение запасов маггловских медикаментов. Перед тем как полностью завершить рабочий день и отправиться уставшей домой, Грейнджер получила уведомление из Волшебного банка «Гринготтс» о том, что на её имя был передан чек об оплате из сети аптек. Это означало для неё, что в скорейшем порядке необходимо было навестить гоблинов для подтверждения обмена галеонов из ячейки фонда отделения на оплату лекарств, ввиду того, что система ещё не была налажена по ряду очевидных причин. Следующим днём, перед тем как отправиться на работу, заранее предупредив Ширин о задержке, Гермиона оказалась в Косом переулке и провела в давно отреставрированном вестибюле Гринготтса чуть больше часа, около сорока почти минут из которых была в ожидании своего гоблина, важно отметив, что это место давно уже не являлось для неё чем-то триггерным и не вызывало желания поскорее уйти. Примечательно, что ещё каких-то три года назад Грейнджер приходила сюда только с кем-то в компании, что, естественно, никому не было удобно. Около девяти утра она покинула главные двери банка с приятным ощущением выполненного дела. Косой переулок жил своей жизнью. Теплый летний денек, несмотря на то, что не был выходным, в это время уже буйствовал обилием волшебников и ведьм, снующих туда-сюда между магазинчиками и переносными лавками. Последние своей яркостью тут же привлекли внимание Гермионы. «Ярмарка старинных чудес» — гласила вывеска, полностью перекрывающая заколоченный проход в Лютный переулок и направляющая потенциальных покупателей и зевак влево, ближе к кафе Ф. Фортескью, со стороны которого и начинались так называемые «чудеса» на прилавках. Грейнджер даже почти развернулась в обратную сторону, сойдя с последней ступеньки, чтобы отправиться к ближайшей точке аппарации, которая бы перенесла её на соседнюю от больницы улицу, но глаза, миновав диковинные приспособления, зацепились за… книги. Впрочем, она не сообщала Ширин о точном времени возвращения и решила позволить себе потратить буквально пару лишних минут, чтобы ухватить что-нибудь интересное. Всё-таки мало что Гермиону в жизни удовлетворяло так, как книги, и пополнение коллекции стало бы отличным способом порадовать себя после всех этих безумных дней. О чудесах не наврали. Грейнджер никогда ещё не видела фолианта о древних растениях, на обложке которого бы распускались цветы, и тем более, никогда не видела книги, страницы которой состояли полностью из воды. Она потратила на ярмарке совсем не несколько минут, а около часа. Прелестный продавец-старичок ловко левитировал перед ней экземпляры, своей манерой слегка напомнив ей мистера Йоцкира, демонстрируя из-под прилавка всё больше диковинок. Её выбор остановился на увесистом манускрипте Чиллини — рукописи известного мага-парфюмера эпохи Возрождения, на страницах которого были описаны, а главное — представлены к ознакомлению ароматы волшебных духов того времени с прилагающимися к ним формулами. Не то чтобы Грейнджер когда-либо планировала заняться искусством запаха, но иметь такую книгу в коллекции ей захотелось. — В чём особенность этих бус, мистер? — прозвучало елейным голосом со стороны соседней лавки с украшениями. — Мадам, эти бусы из высокопрочного стекла, закалённого единственным в мире прирученным Опаловоглазым антиподом, жившим на этой планете пару столетий назад, — ответил ей худощавый мужчина с французским акцентом, что манерно жестикулировал из-за прилавка. — Невероятно, — не удержалась Гермиона, подойдя к ним поближе. Продавец и темноволосая девушка подняли на неё две пары глаз. — Я имею в виду, что история магии насчитывает буквально единицы случаев добровольного взаимодействия драконов с волшебниками. Вы уверены, что эти бусы закалены не по принуждению, а именно вследствие приручения? — Уверяю вас, Мадам, я сказал совершенно точно!  Сбоку послышался мелодичный женский смех, на который Грейнджер сразу обратила внимания. — Гермиона Грейнджер собственной персоной, — вкрадчиво и не без ухмылки произнесла девушка. — Я бы узнала этот голос, даже не стой я перед тобой. Пэнси Паркинсон. — Пэнси! — Гермиона не ожидала встретить бывшую однокурсницу, отчего и голос прозвучал не без удивления. — Рада тебя повстречать. — Взаимно, Ma cherie, — Паркинсон тепло улыбнулась в своей аристократичной манере, сохранившейся ещё со школьных времен. Той манере, которую, безусловно, Грейнджер видела лишь со стороны, потому как они почти никогда не общались, разделенные факультетами и предрассудками крови. — Подбираешь себе что-то для…лёгкого чтения? — Не очень-то лёгкого, — усмехнулась Гермиона, демонстрируя, что вообще-то удерживать манускрипт одной рукой было не очень легко, даже несмотря на зачарованную упаковочную бумагу. — Решила подобрать себе старинное украшение? На самом деле, Пэнси выглядела достаточно современно и не походила на девушку, которая стала бы носить что-то отсюда. Разве что — подумала Гермиона, — она тоже держала какую-то свою коллекцию, что было больше похоже на правду. — Эти бусы прекрасно подойдут к вашей причёске, — вперед Паркинсон ответил продавец, слегка её перебив. Сама она не обратила на него никакого внимания, лишь заправила за ухо прядку коротких тёмных волос. — На самом деле не себе, а дочери. Она затянула меня сюда, а сама убежала разглядывать карликовых пушистиков, — махнула рукой Пэнси и повернулась французу. — Они будут для неё великоваты. — Дочь? — сдержанно переспросила Гермиона, на самом деле удивившись достаточно сильно. Она очень часто забывала о том, что со школы прошло уже почти десять лет, а всем её однокурсникам было ближе к тридцати, чем к совершеннолетию. И даже факт наличия детей у Гарри порой её удивлял. Сама она о них ещё даже не думала. Как по заказу, со стороны пушистой лавки, усыпанной карликовыми пушистиками — и в чём тут старинность? — подбежала девочка лет примерно шести, одетая в синее платьице с тёмными кудрями до поясницы. — Да, — улыбнулась Пэнси, — моя дочь. — Maman, va voir, — пролепетала она на французском, дернув маму за руку. — Патриция, мы с тобой уже обсуждали, — сказала Паркинсон слегка поучительным тоном, чуть наклонившись к девочке, — разговаривать на французском в англоязычной среде неприлично. Грейнджер на мгновение задумалась, вспоминая, что поприветствовала её Пэнси именно на этом языке. Ну да ладно. — Прости, мамочка, — щебетнула Патриция. — Пойдём посмотрим на пушистиков? Пожалуйста-пожалуйста, идём! В этой простой, такой человечной сценке между матерью и дочерью Гермиона нашла что-то умилительно-прекрасное. Такое нормальное, что здесь, среди шума утренней улицы, в эпицентре разности ароматов и бликов от теней редких деревьев, она почувствовала жизнь, запечатавшую воспоминание об этом моменте в её голове на долгие годы.  Нечто из того, что Грейнджер не могла позволить себе в своих буднях сейчас и о чём по понятным причинам не размышляла. Но, может, стоило бы? Когда должно было настать время, чтобы ей пришла пора задуматься о материнстве и в целом семейной жизни? Начать ходить на свидания, знакомиться и быть открытой общению? Уделять другому человеку достаточно времени — того ресурса, которого у Гермионы для самой себя практически не было? Когда? — Мадам, вашим глазам подойдет эта чудесная подвеска, — переключился на неё продавец, когда Пэнси с дочерью всё-таки отошли к лавке пушистиков. Он протягивал ей кулон на коричневой ленточке, на которую за колечко на спинке был подвешен фарфоровый кролик в прыжке. — И в чём его чудесность, мистер? — спросила Гермиона. — Конечно же, в этом! По мановению палочки зверёк ожил, завершил манёвр прыжка и в воздухе уселся на месте, начав умывать передними лапками мордочку. Просто прелестно и… бархатно! Ленточка, на которую Грейнджер не обратила сразу внимания на самом деле была тонкой полосочкой бархата, обрамлённой золотой нитью по кромке. Волшебно красиво! — Я его беру, — спешно закивала Гермиона, покосившись на женщину, разглядывающую её кролика с открытым ртом. — Только пусть он пока замрёт. — Анимобилиус! — взмахнул палочкой продавец и отлевитировал кролика в крохотный цилиндр, который послужил своеобразной коробочкой для украшения.  Не скрывая удовольствия от потраченных галеонов на интересные вещицы, Грейнджер, идя до точки аппарации, пришла к выводу, что купленную подвеску она сегодня непременно наденет на сеанс. По её замыслу Малфой должен был по достоинству оценить украшение на бархатной ленточке, а их разговор мог снова вернуться в «нормальное» русло, каким он получался у них ещё на прошлой неделе. Да. План был действительно хорошим, а её отсутствие в отделении этим утром — достаточно продуктивным. С приподнятым настроением и полными руками покупок Гермиона Джин Грейнджер отправилась в отделение на новый рабочий день.  И только Мерлин знал, каким именно он собирался стать. *** Итак, он молчал. Сорок пять минут из их положенных пятидесяти пяти Гермиона сидела напротив и пыталась высмотреть в нём признаки жизни. Он же, словно впав в состояние анабиоза, походил больше на окуклившуюся гусеницу, которая и не планировала стать бабочкой. Радужки тёмным штормом всматривались в свой излюбленный угол, а брови зафиксировались в положении сдвинутых к носу. Ни звука, ни даже движения — вплоть до сокращённых к минимуму движению век. Она уж было успела подумать, что кролик на бархатной ленточке, повязанный поверх блузы с высоким горлом, выглядел для него оскорбительным. Может, это было безвкусно? Ведь Малфой, как ценитель тончайшего, мог бросить взгляд и испытать отвращение, решив её так «наказать». Но он не бросал глаз в её сторону, а она не стремилась указать ему вновь на свою шею, которую в этот день решила спрятать за закрытой одеждой. Больше чарами она играться не стала. Не стала играться и им. Реакция на озвученную фамилию? Весьма вероятно. Или же особенности подобранной терапии, которые в случае с пациентом №47 работали так? Узнать ей возможности не представилось, потому как сеанс был завершён. Коротко попрощавшись и немного осунувшись, Гермиона покинула кабинет, сетуя на своё поведение.  Неудовлетворительной же была и реакция Блейза, который подстерёг её на выходе. — Нет, Джин, он утром себя так не вёл, — хмуро ответил ей Блейз на вопросы о поведении пациента.  — А вечером? Каким он был вечером? — Несколько… — он прервался на развитие мысли, открыв Гермионе дверь на выходе из коридора четвёртого этажа, — ..озадаченным? Она обняла себя крепче, поежившись от прохлады зачарованных стен.  — Я назвала его по фамилии. Грейнджер почувствовала, как фигура, что шла рядом с ней, больше не ощущалась плечом. Зато спиной можно было прочувствовать сверло двух тёмных глаз. — Не смотри на меня так, — сказала она ещё до того, как до конца развернуться. — Он был груб. — Ты назвала по фамилии пациента, который впадает от этого в бешенство? — бросил недоумённо Забини. — Мы не можем знать этого наверняка, — ответила она в свою защиту. — Или… ты что, называл его по фамилии?  — Не-а. Я подумал… — то, что он о чём-то сейчас действительно думал бежало под кожей строкой, но Гермиона, увы, навыками легиллименции не обладала, — это же очевидно, разве нет? Учитывая твоё первое описание реакции на его фамилию и вероятных вспышек. Что-то… Он же не мог ей недоговаривать?  — Так или иначе, — проговорила Грейнджер и с недоверием сщурилась. — Я назвала его так исключительно в терапевтических целях. Он не должен чувствовать вседозволенность, понимаешь? — Понимаю, — сухо ответил ей Блейз.  Спустя несколько секунд гляделок они вновь поравнялись и теперь вместе шли в тишине коридора в сторону лестниц, где то и дело слышались голоса с верхних и нижних этажей. Помощники и лекари сновали туда-сюда, молча кивая им при встрече, словно чувствуя повисшее в разговоре напряжение.  Он не был доволен. Гермиона понимала, как трепетно Блейз относился к результатам терапии и понимала его реакцию полностью. Но так было нужно. Пролёт — один и другой вниз, где каждый из них был в своих мыслях. Ей было искренне интересно, зачем Забини идёт с ней к кабинету, когда увидеть его в обычное время на верхних этажах было редкостью. — Ладно, я… — начал Забини и преградил ей дорогу руками посреди лестницы. Его тон уже стал немного бодрее. — Отпустишь на неделю?  Ах, да. Вот и ответ. Слегка отодвинувшись, чтобы не создавать неудобных ситуаций и, тем более, домыслов со стороны подчинённых, Грейнджер взглянула на него так, будто к кончику носа съехала пара очков. — Не очень-то предусмотрительно сначала критиковать, а потом просить недельный отгул, — ответила она и скрестила на груди руки.  — Я тебя не критиковал. — Но твой тон! Он был неоднозначно-осуждающим! — Так неоднозначным или все-таки осуждающим? — переспросил Блейз, уже растягивая на лице хитрющую улыбку. И, конечно же, в своей манере, он опустился на одну ступень ниже, чтобы сравнять разницу в росте. Гермионе, честности ради, хотелось поиграть в строгого начальника, где ей бы взбрело в голову отказать Забини в просьбе, а он, в свою очередь, крутился бы вокруг неё волчком, исполняя любую прихоть. Но так могло быть только в её фантазии, которая, кстати, вряд ли носила здоровый характер.  Да и при приёме Блейза на работу у них было условие. — Ты понял, что я хотела сказать, — она скривилась в недовольной ухмылке. — Я отпущу тебя. Но мне тревожно за Сьюзен.  — Ты даже не спросишь, зачем мне целая неделя? А я уже речь подготовил… — Мне не до речей, если честно, — призналась Гермиона. — Настроение паршивое и так. У нас ведь с тобой был уговор. Так что с Боунс? — А что с ней? — Блейз как будто по-настоящему не понимал причину для беспокойств. — Джин, ты ее недооцениваешь. Да, и если ты беспокоишься за поведение Малфоя, то я напомню тебе, что помимо него существуют и другие пациенты, — сказал он поучительным тоном, чем немного напомнил профессора Макгонагалл. — Долохов, например. Как-то же она выдерживает его сальные шуточки.  Гермиона последовала примеру Забини, когда тот упёрся бёдрами в перила, встав напротив неё. Теперь их разделяла длина всей ступеньки — а в силу того, что лестница была не очень широкой, то и разговор мог оставаться конфиденциальным. — Он предсказуем. Мы изучили пациента №16 слишком хорошо, чтобы не быть готовыми. Ты сам прекрасно знаешь, что с сорок седьмым дела обстоят иначе. Ни я, ни ты не знаем, что он может выкинуть.  Выражение лица Блейза на какой-то момент стало нечитаемым, его губы поджались, а сам он закрыл глаза, словно сдерживаясь от того, чтобы с силой зажмуриться. Пронеслось навязчивое ощущение, что с каждым в этом отделении было что-то не то, и даже стойкий Забини не стал исключением. Его следующую реплику оттянула прошедшая мимо них Ширин, чей рабочий день подошёл к концу. Она смерила их своим взглядом в манере сканера-сплетницы и, коротко попрощавшись, ушла. — Джин, Сьюзен может с ним справиться… — и ещё что-то, что осталось за кадром. — Она может, и она готова. Брови Гермиона съехались к переносице. — Не подумай, — сказала она в ответ на его неоднозначный взгляд, — я не ставлю под сомнение её профессионализм, — за этим последовал тяжелый, забирающий всё изнутри, выдох. — В один момент всё стало слишком непредсказуемо, и я беспокоюсь за… за всех. — А за себя?  Укол в груди подтолкнул её поднять взгляд. — Ты напряженная в последнее время, — сказал Блейз тише обычного. — За себя ты успеваешь беспокоиться? Неприятная правда прозвучала вкрадчивым голосом. Гермиона постаралась сдержать лицо и сама не уходить слишком глубоко в эти мысли, чтобы не терять позиций на лестничном пролёте в своем отделении. — Да! Я… — что-то надо было говорить? Дурацкая привычка Гарри чесать затылок в момент растерянности. — Я работаю над этим, — прозвучало чуть твёрже. — На самом деле, я думаю, что стресс сильно повлиял на объём концентрации внимания, и из-за этого я во многом теряюсь. В общем то… вот. Грейнджер едва успела сдержаться от того, чтобы не начать ковырять носком туфли небольшую щербинку у края ступени. Озвучивание проблемы, хоть и вместе с объективным обоснованием, далось ей не очень легко. В целом ничего относительно себя ей не давалось легко. — Надо что-то с этим делать, да? Всегда весёлый и задорный Забини «висел» над ней — всё ещё стоя напротив, — чернее грозовой тучи. — Ты никогда не думала о том, чтобы найти себе психотерапевта? — таким количеством недосказанности и недоверия можно было осыпать сверху до низу драмкружок, а затем услышать восторженные овации зрителей. — Я серьёзно, — он был действительно серьёзен, — каждому психиатру необходима, как минимум, супервизия. Сердце забилось в ушах, отдаваясь неприятными ударами в грудь. Какой-то абсурд, как в ушах, так и в теле. Безусловно, конечно, да-да, он был прав.  — У меня есть психотерапевт, — отмерено спокойно сказала она, натянув силой обратно на себя доктора Грейнджер. — Я об этом не распространяюсь. — Вот как? — удивился Забини и слегка посветлел. — Я не знал. Дело было в том, что и сама она узнала об этом буквально только что. Не было у Грейнджер никакой терапии. Зато была ложь — приятная и запретная, — окружающим и себе. — Да, — теперь с улыбкой кивнула она. — Говорю же, «работаю над этим». Так что спасибо за беспокойство, но всё нормализуется. — Если нужны препараты или зелья… — он склонил голову и приподнял бровью сопроводив это жестом, — …то ты можешь у меня их попросить. Могла ли она выписать что-то сама себе? Слава Мерлину, самооценка состояния здоровья не выдавала критических показателей, и что действительно могло помочь Грейнджер, так это по-настоящему хороший отдых и структурная организация деятельности, к которой она всегда прибегала. Даже такой хаотичный труд, как работа с психической нестабильностью, можно было структурировать. — А вообще-то, — произнесла она наперекор себе, отчего снова вызвала лёгкое недоумение у Забини, — да! — Да? — Помнишь, ты обновлял формулу зелья для концентрации в апреле? Думаю, что настал хороший повод мне его опробовать. — Это, конечно, не то, о чём я говорил, но как скажешь. С этими словами Блейз с умным видом расстегнул свою сумочку для зелий, закрепленную на поясе. С виду она была небольшая, но на самом деле вмещала в себя практически копию зельехранилища. Благодаря подписанному Гермионой ходатайству у Забини удалось-таки выудить у Министерства разрешение на чары незримого расширения. По мановению палочки из сумки начали вылетать совершенно разные пузырьки с зельями, распределяемые по действующему веществу корня валерианы. Несколько флакончиков мятного оттенка Гермионе оказались неизвестны, жёлтый вытянутый бутылёк был похож на мозговой эликсир Баруффио, что работал в сочетании с полынью и настоем из ножек скарабея, ещё одна чудаковатая скляночка, кажется, была умиротворяющим бальзамом. — Вот! — наконец показалось то, что нужно. Грейнджер хорошо узнала разработку, с которой Блейз поднимался к ней на этаж за месяц чаще, чем кто-либо ещё. Серебряная водичка в загнутом флаконе, к которой она протянула руку, чтобы забрать прямо из воздуха. — Только ты помнишь, да? Не больше одного глотка в день, Джин.  Гермиона послушно кивнула, точно доверяя Забини в этом вопросе. — Зачем тебе умиротворяющий бальзам? — незатейливо спросила она, покрутив чудаковатую скляночку в руках. — Мы его никогда не используем на пациентах. Она попробовала вспомнить ситуации, когда они бы выбирали для лечения столь сильное вещество, которое, к тому же, было неудобно при нанесении. Его эффект мог быть необходим только в случаях состояния аффекта или нервного срыва, что не были редкими в отделении психиатрии, но были не располагающими к вдумчивому втиранию в кожу спины или груди. Из-за этого оно у них никогда не было применено, что и удивило Грейнджер. — Слушай, я, — со смешком выпустил воздух Забини и взмахом руки убрал всё назад, застегнув сумку, — знаешь, средства должны быть под рукой какие угодно. Да и оно же не весит совсем ничего. Можешь проверить? — с вопросом он как-то странно шагнул вперед, выпятив бедра, но явно не намекая на что-то кроме. — Пожалуй, воздержусь, — она отшатнулась и подняла руки вверх. Внутри царило какое-то ощущение театра абсурда, отчего было странно и немного неловко. — Но, мне кажется, то, что мы не применяем на практике, только засоряет пространство и мешает быстрее сориентироваться в выборе. И вообще-то такое отношение к зельям не было свойственно Забини. Гермиона это точно знала после того случая, когда он заметил оставленное Грейнджер Бодроперцовое зелье на столе. — Да-да, — быстро согласился он и закивал. — Ты права, я переберу содержимое. Знаешь, всё руки не доходили. Если бы она не знала все эти полгода Блейза, то подумала бы, что он промышляет что-то на стороне. Но одной баночкой умиротворяющего бальзама было не поднять состояния и, тем более, не совершить ничего криминального. Так что она решила не придавать значения тому, чему не следовало.  Действительно, и откуда в сумке зельевара отделения психиатрии что-то для успокоения? Не цепляйся, Грейнджер. Да, она точно цеплялась и винила в этом неудавшийся сеанс. Но она и предупредила Забини о своём настроении. — Я побегу? — спросил Блейз, уже спустившись на пару ступенек. — Мне ещё пару дел перед отъездом надо закончить. Если что, пиши обязательно! — Тебе я в первую очередь напишу, если что, — ухмыльнулась Гермиона. — Но не торопись и помоги дома как следует. — Как следует, — и эта его лучезарная улыбка. — Спасибо, доктор Грейнджер! — И тебе, Блейз. С каких пор она сама оставила формальности?  С тех самых, как ступила на тропу безумных волшебников!