Аттрактум | Attractum

Проблемой было молчание. Как во вторник, так и в среду и даже в четверг Малфой молчал. Не помогали ни ответное безмолвие, ни разговоры, ни бархатная ленточка с фарфоровым кроликом. Больше всего Гермиона боялась развития у него элективного мутизма, немного меньше её пугал ступор или, как привычнее было называть в их врачебной среде, диссоциативная фуга. Влиял ли на то подбор медикаментов или же внешние факторы — вычислить в тот момент не представлялось возможным, так как для всего этого необходимо было течение времени или хотя бы помощь Забини, потому что Сьюзен встречала не меньшие сложности, чем сама Гермиона. Пациент №47, как жаловалась помощница зельевара Боунс, отказывался добровольно принимать медикаменты, что было очень странно для ушей Гермионы. Во многих своих отчётах Блейз отмечал сговорчивость пациента и согласие того на приём препаратов.  Два утра и два вечера подряд Грейнджер приходилось уговаривать его и убеждать, пробиваться сквозь слой отрешенности и, в конечном итоге, прибегать к замедляющему заклинанию, чтобы — безусловно, под наблюдением помощников для их безопасности, — поспособствовать принятию Малфоем зелий и таблеток.  Сьюзен с силой сжимала его щёки, чтобы открывала рот, а Гермиона колдовала и смотрела в глаза. В них читалось явное и чистое «предательница», а затем наполненное чем-то иным «ничего». Она чувствовала каждую ноту и мелочь — уже успела понять и даже начать испытывать какое-то сожаление, возможно перемешанное с состраданием. Но сказать об этом возможности не было, дабы не портить результат терапии. Её руки связаны. Третий день молчания — а именно пятница,— ввёл Грейнджер в состояние злости. Ей едва удалось сдержаться в кабинете с зависшим Малфоем, потому что сильнее всего её триггерило именно бессилие. Конкретно по этой причине она и не бралась за пациента с мутизмом и из-за этого сейчас что-то внутри выворачивало кожный покров наизнанку. Бесило то, что он обнадёжил её хорошей динамикой, а теперь бросал с горки вниз. С детства Грейнджер терпеть не могла аттракционы и это, кстати, было ещё одним поводом не любить спускаться в Гринготтс. Что тут, что там — подкатывающее и почти неконтролируемое чувство тошноты, что откусывало по крупице самоконтроля. Как только Гермиона закончила очередной суматошный и безрезультатный — относительно Малфоя, — день и уже было направилась к выходу, попутно прощаясь со сменяющими друг друга дежурными лекарями и помощниками, её подозвал к себе мистер Йоцкир. Хотя, если бы пришлось описывать конкретнее то, как он вступил в коммуникацию с Грейнджер, ей бы пришло на ум что-то похожее на «выдернул за локоть из самой толпы и уволок к себе норку». Так это и выглядело, несмотря на то, что так называемая «норка» была немалым помещением, скрытым за стеллажами и стойкой регистрации. Если бы нужно было в подробностях представить и это помещение, то она бы сказала, что здесь вёл дела очень старый, но чистоплотный волшебник, любящий диковинные ароматы. Таким Финн и был.  — Доктор Грейнджер, вы должны это увидеть, — старик засеменил вразвалочку к дальнему углу комнаты, совершая какие-то взмахи палочкой.  Он остановился перед пустым пространством, которое по велению магии замерцало, а потом и вовсе предстало перед ними тремя красными ящиками внушительных размеров. — Что это? — с недоумением задала вопрос Гермиона. Она не припоминала, чтобы какие-либо доставки раньше для них приходили вот так. — Посылка для пациента №47, — уставился на неё Финн, уперев кулаки по бокам. — Её доставила маггловская курьерская служба. Каждая реплика становилась страннее, но Гермиона продолжала стоять и слушать.  — Конечно же, — он взметнул палец вверх. — В первую очередь о них узнали дежурные авроры и они уже направили один из ящиков на экспертизу в Аврорат! Здесь всего три, а их было четыре. — Я правильно понимаю, что если они здесь, то не представляют угрозу для отделения? — её тон прозвучал с недоверием и на то были очевидные причины. Посылку мог отправить кто угодно и, тем более, содержимое могло быть любым. А учитывая причастность Малфоя к преступному миру, Гермиона не удивилась бы ничему. — Совершенно верно! Вот, посмотрите!  Гермиона подошла ближе. На одной стороне ящика виднелся магический штамп Аврората, уведомляющий о том, что содержимое не несёт никакой угрозы. Крышка у каждого из них была с одной стороны отогнута, но инстинкты самосохранения велели ей не прикасаться. — Что содержится в этих ящиках, мистер Йоцкир? — она сдерживалась изо всех сил, чтобы потоки несущихся мыслей не сбили с ног ни её, ни старика. Пальцы теребили пуговицу на фланелевом пиджаке в попытке хоть как-то угомонить владелицу. «Посылка для Малфоя?!», — одной из них все-таки удалось просочиться.  — Вы можете не бояться! — махнул рукой, очевидно, бессмертный Финн и нырнул в ящик, прочесав по поверхности деревянного ящика тканью мантии. — Кроме бутыльков шампуня известного бренда, здесь ничего нет.  В его руках оказался стеклянный бутылёк с известной всему магическому миру бордовой этикеткой с надписью на французском «Mon cœur». Уходовые изделия этого бренда действительно пользовались популярностью у ведьм и волшебников, но Гермиона ни разу так и не решилась потратиться, хоть и обожала все ароматы их продуктов.  Недоумение всё больше читалось у неё на лице, а за ним уже и стояла тревога. — Я не думаю, что…— замялась она, оценивая риски. — Вряд ли нам стоит его открывать. Даже если ящики и их содержимое не содержат тёмной магии, мы не знаем действительно ли шампунь внутри. — Безусловно, мисс, — мистер Йоцкир кивнул, покрутил пузырек в свете тёплых ламп и отправил тот обратно, — я и не собирался. Авроры велели оставить посылку как есть до завершения экспертизы.  — А… — Мистер Поттер свяжется с вами завтра, чтобы определить дальнейшую судьбу этих ящиков. — Почему вы не сообщили мне раньше? — спросила она серьезно. Ей было действительно интересно это узнать при условии, что Финн Йоцкир был в рабочих вопросах педантом, каких поискать. — С момента, как их доставили не прошло больше получаса, доктор Грейнджер, — важно проскрипел старик, не допуская о себе мысли о безответственности. —  Вы сами велели не отрывать вас от сеансов, если дело может подождать. Авроры уверили меня, что бедой нам это не грозит, и поэтому я ждал вас внизу. Ну конечно. Гермиона действительно просила об этом мистера Йоцкира, который по началу работы слишком беспокоился о том, чтобы держать её в курсе всех — абсолютно всех, — дел больницы. Сейчас его пыл немного угас и Грейнджер могла собирать важные новости, когда оказывалась возле стойки регистрации.  — Да, — улыбнулась она и направилась к двери, ведущей в холл больницы. — Благодарю вас за ответственный подход к делу, мистер Йоцкир. Он махнул рукой, поспешив вслед за ней. — Я только ума не приложу, — пробормотал он, вежливо придерживая для Гермионы стеллаж, служивший дверью, — зачем пациенту столько шампуней? Ещё и таких дорогих… Не просто так говорят, что у богатых свои причуды! Это было одним из тех вопросов, что кружились у неё в голове. Зачем? Интересно самой. — Можно предположить, что отправитель знает или предполагает о весьма продолжительном сроке нахождения в этих стенах, который ждёт нашего… — она приостановила рассуждение, когда они вышли на открытое пространство, где сновал персонал, — …вы поняли кого.  Финн кивнул. — Или, если верить статьям из газет о его недоброжелателях, это может быть издёвкой как раз по этому поводу? — предположил он, проверяя своё рабочее место на сохранность вещей. — Допустим, они этим жестом желают ему оставаться тут надолго и не «вонять»? Гермиона с удивлением взглянула на мистера Йоцкира и про себя усмехнулась, хотя ей вовсе и не хотелось смеяться. Предположения — оба из них, — имели право на жизнь, и ей самой было страшно представить, сколько ещё родится этой ночью в её голове.  А если Гарри разрешит ей поговорить об этом с самим Малфоем? Безусловно, очень осторожно, аккуратно делясь с ним этой информацией. Только вот загвоздка была в том, что срок его молчания был неизвестен, и Грейнджер с грустью отмечала, что конца ему ещё может долго не наступить. Но, может, как раз именно информация о доставке бы его смотивировала заговорить с ней? Ей, определённо, необходимо было обсудить это с Гарри и ждать до утра она не могла. Но как только рука опустилось в карман пиджака, где находился сотовый, её прервал голос Йоцкира. — Доктор Грейнджер, мисс Боунс просит вас навестить её подопечную, пациентку №33. Так скоро, как только вы сможете. Пропускающие закатный свет главные двери по интересной случайности в тот же миг стали невидимы ей из-за собравшейся толпы колдомедиков, покидающих рабочий день. Очевидно, что отложить такое срочное дело она не могла и, вместе с ответной репликой старшему секретарю, направилась в сторону лестниц, чтобы отказаться на втором этаже у палаты Каини. Каини. Одна из самых болезненных ран отделения, которая не подпускала никого к себе ни на шаг. Кроме Боунс. — Доктор Грейнджер, здорово, что вы ещё не ушли, — Сьюзен встретила её почти у палаты с набором колбочек в руках и с не самым оптимистичным видом. — Она хочет вас видеть. — Меня?  Гермиона удивилась тому, что услышала, потому что их встречи с Каини были редки и никогда не увенчивались успехом. Вернее не тем, который она бы хотела видеть. — Да, вас. Хочет поговорить. — Ладно, — она кивнула. — Есть что-то, что я должна знать перед разговором?  — Нет, — отрицательно махнула Сьюзен с печалью в голосе. — Каини всё вам скажет сама. Откуда-то в воздух поднималась пыль скорби и боли утраты, осаживая со на поверхности и проникая под кожу мелкими, неуловимыми частицами. Их нельзя было контролировать, и Грейнджер невольно перенимала это ощущение, хоть и старалась — как и всегда, — держаться ровно.  Быть психиатром равно было взрастить в себе необходимый для профессионализма уровень чёрствости. Но также — это и было равно чувствовать людей слишком тонко, чтобы вовремя принимать решения. Эта тонкая грань и становилась решетом, пропускающим очень многое в неё саму, чего стоило бы не пропускать. Дверь в палату отворилась легко, и для нахождения там не нужны были проверки и подготовки авроров. Девушка-маледиктус хоть и была временами опасна, но за защитный барьер не заточалась. Достаточно было не пропускать приём медикаментов и избегать стрессовых ситуаций. В таком случае она могла считаться обычным пациентом, не несущим угрозы. Однако Гермиона всегда держала палочку рядом с собой. На всякий случай. Комната её обитания была залита тёплым солнечным светом с одной стороны, а лучики света играли с осколками стеклянной мозаики, какой Каини любила заниматься на рабочем столе. Безусловно, как и все предметы в палатах, эти тоже были зачарованы на ненанесение вреда пациентам. Сама девушка сидела с обратной стороны на кровати спиной к стене, поджав к груди ноги. Она была миниатюрна, со светлой кожей, присущей волшебникам с Дальнего Востока. Тонкая и изящная, но угасающая. Проклятье крови пожирало её изнутри, проявляясь всё больше снаружи.  Первое, на чём застыли глаза Грейнджер были руки, на которых уже проступали бело-жёлтые узоры чешуек, что прямо коррелировали с видом змеи, облик которой принимала Каини. — Здравствуй, — Гермиона кивнула и прошла немного вперед, чтобы выбрать себе место, где сесть. — Как ты себя чувствуешь?  Зелёные глаза плавно перетекли взглядом на Грейнджер, лишь подогрев то тяготящее чувство, возникшее в коридоре. — Сложно объяснить, — тихо и без акцента ответила девушка. — И просто одновременно. Я чувствую, как умирает моё человеческое. — Как именно ты это чувствуешь?  Спина почувствовала жёсткость спинки резного стула из японского дерева, оказавшегося в палате совсем не случайно. Дивана тут не было. Были только кровать, он и пол. — Это в моей крови, в моих мыслях и на моём теле. Контроль дается всё сложнее, а разум пьянят мысли о тонких оленьих шеях, которые могли бы хрустеть под силой моих колец. — Продолжай. Грейнджер была спокойна и сосредоточена, несмотря на липкое чувство. Она догадывалась по замутнённому взгляду, что Каини находилась на границе собственного сознания. Это было и в блаженной интонации, не присущей ей обычно. — Этот звук я услышала ещё ребенком. Хруст шеи матери перед тем, как она окончательно потеряла рассудок и сплелась воедино с раздвоенным языком, — её пальцы стучали в такт каждому слову и Гермиона уже знала, что Каини этому обучали специально. — Темноволосый мужчина сказал, что так должно было случиться, и я хорошо это знала. Он сказал, что так будет и со мной, если я не буду служить. Дыхание замерло, как застыли и частички пыли, парящие в воздухе на фоне тускнеющих лучей солнца. Никому за этот год так и не удалось узнать о прошлой жизни девушки-маледиктуса, пришедшей к ним на порог с просьбой о помощи. Она всегда много говорила со Сьюзен о счастливых моментах из детства и красоте японских лесов. Отдельную часть занимали истории о превращениях и связи с телом змеи, но никогда в её словах не было ничего, что давало бы полную картину. Главным для Гермионы, как для доктора, было помочь теряющей рассудок пациентке, чем она и занялась с первого дня. Сегодняшний незапланированный разговор стал настоящим открытием. — И я служила, верой и правдой служила, пока могла. В роли прислуги для Господина, пока была девчушкой, а потом уже и девушкой. В роли личного трофея и забавы для публики, когда превращалась в змею. Много и со всей отдачей. Горячо сама того желая, потому что он обещал меня уберечь и излечить от проклятья, пока я крепко и навсегда рядом с ним. Он обещал… Последняя полоска света заменила себя на мягкую тень от подступающих сумерек. Грейнджер не смела шелохнуться и чувствовала, что вот-вот Каини скажет что-то ещё. Долго ждать не пришлось. — Но не сдержал обещание, — глаза её потемнели, в них налилось настоящее горе обманутой девушки. — Очередное собрание обернулось в моей жизни страшным кошмаром. Я узнала правду, а он открыл своё истинное лицо живодёра, ждущего повторной расправы. Он не искал спасения от проклятия, потому что его не существует и по сей день. Он ждал насладиться убийством, как наслаждался со всеми чужими, кто ступал на его территорию. Их глаза встретились, и теперь травянистый оттенок открылся для Гермионы ясностью. — Он настоящее зло, доктор Грейнджер, — произнесла она устало, едва размыкая свои тонкие губы. — И я познала все прелести зла. Все до единого, что не оставляли следов. За знание, за свою мать и за то, что змея была не самой комфортной игрушкой. А змеи становилось всё больше. — Он тебя насиловал? — лицо держать становилось труднее, а сердце обливалось слезами. Страшно было вдаваться в подробности по очень многим причинам. Одной из них был возраст. Каини едва исполнилось двадцать один, а на её судьбе уже было столько чёрных отметин. — Поначалу я сама шла на это, потому что…желала? Наверное. Или попросту хотела угождать и служить. — А потом? — А потом я познала все члены подпольной Англии, — ответила она с горькой усмешкой. — Все, кого Господин считал «своими», вкушали прелести диковинной штучки, которую он преподносил как нечто невиданное и почти недоступное. А возможность упускали лишь единицы. И, разумеется, те, чьи мозги я отмывала с мраморных полов его заведений. — Каини… — Грейнджер с трудом собирала свой ватный язык, чтобы проронить хоть слово. Его сковал тяжелый груз ужаса от картинок в голове, какие рисовались сами по себе. — Почему ты решила рассказать об этом сейчас? В ответ на слова она встала, не теряя своей грациозности, и медленно, одна за одной, начала расстёгивать пуговицы пижамной рубашки. Когда верхняя часть её одежды оказалась на кровати, следом поползли вниз и пижамные брюки. Тело девушки-маледиктуса было на удивление безупречным, точёным, с правильными и приятными глазу изгибами. Каини предстала перед Гермионой обнажённой, расставив руки в разные стороны, и причина её поступка была совершенно ясна. Вероятно, можно было не прибегать к такой подробной демонстрации, но отчаяние в зелёных глазах говорило само за себя. — Я прекрасно знаю, что все это значит, доктор, — спокойно сказала она. Всю центральную линию живота от паховой области и до груди, бедра, плечи и запястья покрывали узоры чешуек. Безупречно красивых, но совершенно неуместных на человеческом теле. — Моя мать выглядела так перед тем самым днём. Она была значительно старше. Не так давно я поняла,что проклятье заберет меня раньше привычного срока, — девушка подошла к окну, но не стала одеваться. Только упёрлась бёдрами в подоконник, и склонила голову набок, изучая саму Гермиону. — Змеей или трупом я не смогу пожалеть о словах. В таком случае никто не сможет меня найти и отомстить тоже не сможет никто. Теперь я могу говорить. Я близка. До какого состояния нужно было довести человека, чтобы он боялся говорить даже в больнице? Находясь в безопасности, с поддержкой врачей и авроров? Что происходила вот там и как Англия допустила случившееся? Ответов не было, а вопросы наслаивались друг на друга один за одним, наводя Гермиону на вполне логичные мысли. — Как ты поняла, что «проклятие заберет тебя раньше»? Твоя кожа начала меняться не так давно, верно? — Верно, — кивнула Каини. — Вам ведь наверняка известно, что за последние годы магия познала в себе развитие, произошло много изменений, — на её светлом лице расплылась недобрая ухмылка. — Моё положение не позволяло получать знания об этом из газет и журналов. Педагогов по новой магии я также не видела, доктор, — следующие слова Гермиона предвидела. — Зато мне посчастливилось ощутить её на себе. Он называл это эксперименты.  Каини опустила взгляд на руки. — Магические эксперименты в таких местах славятся неподконтрольностью, — тихо проговорила она. — А проклятие очень любит необузданное волшебство. Оно им питается. Тело молит пощады, поддаваясь все больше змее, лишь бы не выносить всё, что было отмерено вынести. Вместе с тяжелым выдохом на губах осели несказанные слова. Было невозможно горько, а жажда расправы лилась из груди адским пламенем. Грейнджер боялась представить, что реальное положение вещей она просто не может вообразить себе из-за невозможности такое представить. Как?..  Об этом говорил Гарри, когда упоминал «тёмных» людей? Он так мало ей рассказывал о делах, закрываясь секретностью, а она оставалась в неведении. Думала ли Грейнджер открывать глаза? Знала ли вообще в какую сторону смотреть?  Смешно, до ужаса. Это ведь она работает с опаснейшими преступниками Лондона. Она забирается им под кожу и ищет корень недуга. Быть может это всё блеф? Может её опаснейшие были обычными? Или… — Каини, я не подберу слов, чтобы выразить тебе силу моего сострадания, — призналась Грейнджер. Как и всегда, она выбирала быть честной. — Но я всегда открыта к тому, чтобы помочь. Пациентка только кивнула, склонив голову совсем низко к груди. По всем признакам, она не плакала, но Гермиона прекрасно понимала, что выносить все воспоминания с гордо поднятой головой было сложно. Она никогда об этом и не просила. Не просила и Сьюзен. — Ты можешь рассказать мне, кто были эти люди? Назвать имя? — была вероятность, что Каини не просто так избегает имён и шанс того, что она могла бы закрыться, был очень велик. Но не попробовать было нельзя и вопрос стоял уже не только об одной пациентке. — Мы можем привлечь Аврорат и осудить по всей строгости. Ни один человек не должен больше подвергаться подобному. Ни один ребенок. Ответа не прозвучало. — Каини, пожалуйста…  Она подняла медленно голову и сделала шаг от окна. Понуро и без какого-либо энтузиазма подхватила пижаму и принялась выворачивать рукава и штанины один за одним, склонившись к кровати и совсем не стесняясь перед Грейнджер откровенного вида. От этого мурашки пробежали от самого затылка к конечностям — нашло осознание, что жизнь ставила бедную девушку и не в такие ситуации. Вряд ли нагота была для неё чем-то непривычным в то время. — Они водят Аврорат за нос уже долгие годы, — сдавленный голос послышался из-за ворота рубашки, которую Каини почему-то решила надеть после того, как застегнула все пуговицы. — Имена вам ничего не дадут. Просто набор букв и страх. — Возможно, и так. Но всё же? Кого опасаться? — Гермиона задумалась. — Кто эти люди? Что-то вроде мафии? Набор звуков разбавил смешок. — «Мафия» слишком красивое слово для них, доктор Грейнджер. У мафии есть свои правила и законы, в какой-то степени честь, — на последнем слове Каини опустилась на кровать уже в одежде и посмотрела на Гермиону. — Я знакома с их представителями и ни один из них не захотел оставаться у нас. Подпольная Англия слишком грязная для их мира. — Что есть «подпольная Англия»? — Банды, — она пожала плечами. — Преступники, главари и головорезы, воюющие за территории и деньги. За власть, разумеется. За женщин. Пока Гермионе не было понятно отличие от мафии, но она слушала. В ее мире раньше не было ни одних, ни других.  Банды и главари.  У Грейнджер прекрасно всплыли в голове слова Гарри. — У них нет правил ни-ка-ких. Разве что иерархия, основанная на силе и возможности запугать. Личные договорённости, которые мгновенно стираются в пыль, если это выгодно одной из сторон. — Кто эти люди, Каини? — мрачно повторила свой главный вопрос Гермиона. — Кто твой Господин? Она помнила, что речь шла о темноволосом мужчине, но Гарри уже говорил ей о бандах. Всё это могло быть связано и с Малфоем, ведь он тоже был главарём. Что, если он один из них и тоже совершал эти зверства? Что, если у её друга есть весомая причина даже не рассматривать невинность этого человека?  Определенно, была, но Гермионе было страшно необходимо знать какая конкретно. — Мистер Паркинсон, — Каини достаточно было увидеть округлившиеся глаза Грейнджер, чтобы продолжить. — и почти вся элита магической Британии. Гойлы, Яксли, Флинты, Гринграссы… Малфои. Много кто ещё, но не все из них, конечно. Кто-то вышел из семьи, чтобы спуститься на это золотое дно, кто-то скрывается. Кто-то с известной фамилией на службе у таких же других. Те, кто слабее, объединяются, чтобы заполучить больше. Одна за одной фамилии наносили удары по её, как оказалось, неподготовленному сознанию. Все они, чьи фамилии регулярно мелькают в заголовках газет о «добрых делах», на деле оказывались волшебниками без моральных устоев. Убийцами и насильниками?   Осознание, что их так легко было встретить на улицах, послало по спине Грейнджер разряд электричества.  Паркинсон… Во вторник утром она видела Пэнси с дочкой на ярмарке и ни одна бы мысль бы никогда не закралась, что их как-то касался преступный мир. Касался ли? Гермиона была не уверенна, ведь если поразмыслить логически, то ходить по Косому переулку им было небезопасно, а охраны никакой вокруг не было. Знала ли Паркинсон о деяниях отца? Еще со школы было известно об их натянутых отношениях. Мистер «М», — так его называли и там?  Да, не было секретом, что он был преступником, но зверства… Гермиона не задумывалась о том, чем он мог заниматься, с головой погрузившись в убийство родителей. А как же лекари? Тот, который умер не своей смертью и остальные. Что случилось с остальными? Малфой говорил, что он не убийца. И так шаткая вера в этот момент потеряла опору. — Авроры ничего не смогут сделать, — в поток сознания Гермионы вплётая голос Каини. — Внутри этого мира не найдётся ни одного смельчака, который сдался бы властям и обрёк себя этим либо на Азкабан, либо на верную смерть. А «наружу» не выходит никто, — она позволила себе лёгкую паузу. — живым. — Но ты ведь ушла?  — Я очень долго оставалась змеей. Так долго, что в один момент о моём существовании просто забыли, — с горечью сказала она. — А затем меня продали. И отпустили. — Кто тебя отпустил? Тот, кто купил?  — Я не видела его лица, доктор Грейнджер. Бесы никогда не показывают своих лиц, за исключением главаря. Я уверенна, что тот человек был одним из них. — Бесы? — Так называют себя люди Малфоя. Вот уж чего Грейнджер не ожидала от этого разговора, так именно подробностей мира, в котором обитала головная боль её последних недель. То, что узнала, она обязательно принесёт Гарри. Но спрашивать больше, разведывать сейчас, увы, было совсем неуместно. Каини и так ответила на те вопросы, от которых увиливала и последствия её откровений, вероятно, их всех могли ещё настигнуть в будущем. Рисковать было нельзя. — Могу я передать твою историю и имена, как показание? — Гермиона подняла глаза и ровно посмотрела на девушку. Она готова была принять отказ, даже при условии, что идея изначально заключалась именно в этом. Необходимо было получить от неё подтверждение, иначе она не имела бы морального права. — Я всё равно отсюда не выйду, так что… — Я не могу тебе обещать, Каини, но мы прибегнем к терапии, которая может дать шансы, — одно противоречило другому, Грейнджер понимала. — Если нам с тобой всё-таки удастся, то круглосуточная охрана от Аврората тебе обеспечена. Если нет, то ты останешься здесь в полной безопасности до того момента, пока сможешь быть человеком, — до момента пока пациентка не начала думать, Гермиона поспешила закрыть все вопросы тревог. — Я договорюсь, чтобы после окончательного превращения тебя определили в Хогвартс или под опеку смотрителя за магическими существами. На твоё усмотрение. Они обе знали, что белый тигровый питон не может существовать на воле по причине яркого окраса. Выпустить такую змею означало обречь на скорую гибель, чего ни одной из них бы не хотелось. — На ваше усмотрение, Доктор Грейнджер, — печально улыбнулась девушка. — Я даю своё разрешение. Надеюсь, что мои слова смогут помочь хотя бы немного. Гермиона закивала, улыбнувшись в ответ. — Конечно. Как только вернется из командировки мистер Забини, мы в тот же день приступим к применению препаратов-паракорректоров или попросту группы «П». До этого твоё лечение обходилось без них, но мы вынуждены прибегнуть к этой форме лечения ради твоего будущего. — Это самые сильные препараты? — Да, — ответила Гермиона. — Но я должна предупредить тебя, что они имеют ряд очень неприятных побочных действий. — Вы можете рассказать мне, если так велит лекарский кодекс, но поверьте, доктор Грейнджер… — недолгая пауза добавила в воздух мёртвой густоты от отчаяния, — …мне все равно. — Я должна, — тихо подтвердила Гермиона, тоном заранее извиняясь за свои следующие слова. — Препараты-паракорректоры приводят к стопроцентному бесплодию, сокращают продолжительность жизни и в некоторых случаях способствуют развитие ухудшения зрения вплоть до полной потери. Каждый раз ей было так больно говорить пациенту эти слова, даже учитывая то, что ситуация могла быть безвыходной. Даже учитывая, что пациенту никогда не было суждено покинуть стены больницы, а ситуация со здоровьем оказывалась критическая. Такой разговор она проводила и с Элис Лонгботтом в присутствии Невилла. И каким бы он ни был абсурдным, тяжесть на сердце осталась у всех, кто способен был осознать, что если не «так», то дальше только конец. — Вероятно, в моём случае, это станет спасением, так что… спасибо. — Да, — Грейнджер поднялась, стараясь не выдавать на лице желание скрыться от этого несправедливого мира. — Спасибо тебе. Мне позвать Сьюзен? Каини согласилась и тепло улыбнулась. Сьюзен Боунс ждала у двери в коридоре, с тревогой перебирая в руках свою палочку. Печаль, наполнившая её и без того влажные глаза, дала понять, что для неё этот случай в практике станет тем самым болезненным, от которого ты оправляешься несколько месяцев, если даже не лет. Помимо прогнозов лечения, Гермионе очень хотелось посоветовать Сьюзен стараться не погружаться так сильно в судьбу Каини, чтобы оставить себя у себя. Но обмякший от печали язык так и не повернулся. Наполненная и опустошенная, она отправилась к Гарри, не имея возможности держать всё это в себе. *** Около девяти часов вечера в доме Поттеров горел свет только в гостиной. Она увидела это ещё с улицы, когда кинула взгляд из-за невысокого кустика, росшего в углу их двора. Дети, что было очевидно, уже спали. Те немногие, кто был знаком с этой семьёй, могли бы так же, как и Гермиона, легко об этом узнать. Причина тому была в привычке Альбуса и Джеймса зажигать огни в каждой комнате и носиться по ним, играя в прятки или догонялки, пока счета за электричество росли с завидной прогрессией. Дверь в дом открыла Беатрис. Она была слегка удивлена появлению Гермионы и даже, показалось, на мгновение расстроилась тому, что о визите подруги Гарри её не предупредил. Этой тонкой полосочке между бровей гувернантки, появившейся от тени хмурости, Грейнджер искренне умилилась, но поспешила её успокоить. Всё-таки она не знала, какие сейчас отношения между ними, а отпугивать потенциальную пару своему другу она не собиралась. Пройдя дом насквозь почти по прямому коридору, Гермиона вышла во двор и обнаружила своего друга сидящим на корточках…в саду. В свете тусклых уличных огоньков он копался с кустами — как он к этому пришёл? — петуний. — Я даже примерно не представляю, что здесь происходит, — начала Гермиона, тихонько закрыв за собой дверь. Гарри резко обернулся на звук её голоса, едва не потеряв равновесие, будто его застали за чем-то, за чем не должны были. — Не заставляй меня чувствовать себя так, будто ты застукала меня за чем-то неподобающим, — неловко ответил, почти вторя её мыслям. — Что ты тут делаешь? В смысле… Я, безусловно, рад тебя видеть, но…что-то стряслось? — Почему ты как решил? — Ты всегда предупреждаешь перед тем, как прийти, если мы не договаривались о встрече. Это было правдой: и цепкий взгляд, и то свербящее чувство, что зародилась в груди и только разгоралось с каждой минутой, были тому подтверждением. Заваливаться без предварительного звонка и вторгаться в личную жизнь, тем более когда дело близилось к полуночи, Гермиона привычки не имела, оттого и испытывала чувство стыда. Но то, что заставило её поступиться своими привычками, оказалось куда сильнее и напористее. Поэтому она и стояла сейчас именно тут. — Чем ты занимаешься? Гарри бросил на неё недоверчивый взгляд за попытку перескочить с темы на тему. Она, в свою очередь, изо всех сил сохраняла непринужденный вид, сама не зная по какой причине. Возможно, ей нужно было немножечко времени, чтобы настроиться. Пожалуйста, дай мне его. — Решил заняться…э-э-э…обустройством сада? Как хорошо, что они понимали друг друга без слов. — Попробуй ещё раз, — нет, правда, с каких пор Гарри Поттер занимается садом? — Нашёл себе новое хобби? — он сам будто выбирал с ней вариант поправдоподобнее, размахивая перед своим носом лопаткой с землей. — Петунии? — Почему нет? — непосредственность вернулась в его голос, а он сам продолжил копошиться в земле, прикапывая кусты. — Может, потому что ты ненавидишь петунии? Вопрос, очевидно, прилетел ему в самое темечко и, вероятно, обезоружил, но он это стоически выдержал. Ни для кого не было секретом, что Гарри Поттер старался даже не произносить вслух название этого цветка, а по совместительству и имя собственной тётки. Увы, его родители погибли в автокатастрофе, когда ему не было ещё года, и ровно с этого момента и до тринадцати лет отвратительная семья Дурслей была его опекунами, и воспоминания об этом прошлом до сих пор приходили к Гарри в кошмарах. К счастью для всех, после третьего курса его крёстный Сириус вернулся из странствий и смог взять над ним опеку, забрав к себе в родовое гнездо на площадь Гриммо. С этого момента жизнь Гарри начала налаживаться, но голоса прошлого до сих пор не оставляли его. — Я могу об этом сейчас не говорить? Зараза. Он сыграл шулерскими картами, вернув ей в руку ту, которую она часто отдавала ему сама. — Конечно, — натянуто ответила Гермиона, ковыряя землю мыском своих резиновых тапочек, которые всегда ждали её в обувнице этого дома. Конечно, удовлетворена она не была, а интерес касательно этих цветков разгорался только сильнее. Она села на корточки рядом с ним понаблюдать за процессом, вместе с этим перебирая дренажные камушки. Откуда вообще Гарри знал как ухаживать за цветами? В школе такого навыка в нём замечено не было, да ещё и делал сейчас он руками. Вереница размышлений в пучине молчания вела её за руку, и всё-таки Гермиона дошла до той точки, где нужно было выбирать, с чего начать разговор. Где-то в глубине души присутствовал страх о том, что друг может не поверить или не довериться, сделав вывод скорее о состоянии души Каини, чем о возможных фактах, внимание к которым стоит привлечь. Поразмыслив ещё и ещё немного, пока открытая шея не покрылась Гусиной кожей от дуновения ночного ветра, она, наконец, приступила к рассказу. Зайти было решено издалека. Все, начиная с того самого утра, когда  Гермиона встретила Пэнси и узнала о дочери, о трёх днях молчания Мистера «М», выводящих её из себя от бессилия и о Каини. Она говорила и говорила, а Гарри все меньше внимания уделял саду. В конечном итоге петунии были оставлены, а на замещение перчаткам и лопатке пришла сигарета и палочка с огоньком на конце. Мягким жестом, едва придерживая за спину свободной рукой он отвёл её от самых окон, потому что силу голоса контролировать она не могла. Старалась очень, но не могла. Каменистая дорожка, ведущая к массивному дереву, сменилась мягкостью земли и травы под ногами. Они шли медленно, словно каждым шагом запечатывая на земле неоспоримые факты, а Гарри безмолвно подтверждал всё, что она говорила. Так ей казалось, потому что на его лице не было тени насмешки или неверия, лишь глубокая вдумчивость и сигареты сменяющиеся одна за одной.  Пока они дошли до широкой качели, он выкурил три. Когда история подошла к концу, логично завершив себя на побочных эффектах, ждущих Каини, Гермиона умылась слезами. Всхлипы и отдаленные звуки ночного города в купе с пением сверчков создавали какофонию звуков, сглаживаемую тяжелыми выдохами друга. Холод дерева со спины сменился теплом — он не выдержал — никогда не выдерживал, — и притянул её к себе уложив на грудь и крепко прижав. Он ощущался, как дом, как возвращение к маме и папе после долгих — невыносимо долгих, — скитаний.  Гарри был для неё опорой и бесконечной поддержкой и осознание этого так больно было по сердцу. У неё не было семьи — только он. У неё не было семьи — только он. Брат не по крови. — Мне жаль, что ты узнала об этом, Гермиона, — прозвучало тихо куда-то в макушку. — Я боялся, что кто-то из заключённых или Малфой,но…Каини. Хотя я догадывался, что у девушки без истории хранится в шкафу что-то тёмное. — Ты знал? — гнусаво спросила она. — Ты всё это знал? Не было сил поднимать поднимать взгляд, веки еда держались открытыми в тяжести, темноте и тепле. Эта история вновь перемолотила её пираньими зубами и выплюнула изорванную на клочки душу. Рассказывать оказалось даже тяжелее, чем слушать, а задумываться, каково это было проживать стало и вовсе невыносимо, так что она отложила эту затею. Отложила ещё и по той причине, что стыд за то, что в её собственной жизни было всё хорошо тоже успевал подступать со спины. Слишком много чувств для одного крохотного послерабочего вечера. — Не всё, конечно же, не всё. О многом догадывался. Некоторые вещи стали для меня таким же шоком, как и для тебя, но я пытаюсь вспоминать и сопоставлять так что не думай, что мне всё равно. На какое-то время она уставилась на крону большого и толстого дуба. А в голове шум и звенящая пустота. Может, Гермиона сходила с ума? — Это ужасно… Почему…почему? — Потому что это такие люди, Миона. Развращённые властью. Как же отвратительно это звучало. Спокойно и до такой степени безжизненно, что щемящее сердце разразилось неистовым стуком, по всей видимости, в попытке заставить Гарри проснуться и осознать ещё раз всё то, что она только что вывернула вместе с собой наизнанку. — Нет, я не об этом! — она встрепенулась, выскочив из его объятий, со всей силы сжав Поттера за запястье. Он вообще слышал себя? — Почему, если глава Аврората знает или хотя бы догадывается…если знает причастных… — воздух сбивался в комки от шока и негодования. — Почему они ещё на свободе и совершают всё…это?! Тяжесть сотни бетонных плит легла на неё от следующей паузы и этого потерянного зеленого взгляда. — Потому что ничего из этого невозможно подтвердить. Она смотрела и, увы, так отчётливо видела его в свете полной луны. Так ослепительно ярко, как если бы время близилось не к десяти часам вечера, а к полудню. Чистое и обезоруживающее знание, лишающее каких либо надежд. — Потому что есть слухи и сплетни, есть имена, но нет фактов. Есть редкие показания, но слова полу-девушки-полу-змеи, находящейся около года в стационаре психиатрического отделения — ничего по сравнению с силой их алиби. — Но Гарри! — Ни-че-го по сравнению с силой их алиби. Непробиваемый министерский болван — всё, что крутилось сейчас в голове Гермионы даже при условии, того, что она понимала прекрасно больше, чем   ей позволяли сейчас эмоции. — То есть Аврорат закрывает глаза на бесчеловечные ужасы ради…чего? Денег? — последний вопрос был совершенно лишним, но язык переставал слушаться, выпаливая ужасные предположения. — Ты знаешь меня с одиннадцати лет, Гермиона, — чуть строго произнёс Гарри. — Я, по твоему мнению, мог бы закрыть глаза на такое за деньги?  Удовлетворившись отрицательным кивком головы, он развернулся вперёд и посмотрел вдаль. Этот момент расколол её сердце на части, потому что она ожидала совершенно другого. Она ожидала, что мир вокруг неё не настолько гнилой и что справедливость восторжествует, как только она принесёт все это на хвосте. Наивная-наивная. — Ни один след ещё не вывел нас хотя бы на шестёрок этого мира, всё только обманки, — прозвучало с досадой и хрипотцой. — Мы рыщем, Миона, как охотничьи псы, но ничего. Ни-че-го. Паркинсон приглашает членов Визенгамота к себе на чай и хвастается колдографиями прелестной внучки, — его кадык то и дело поднимался вверх и опускался, а под лёгкой небритостью играли желваки. — Они уходят сытые и довольные тем, что лишний раз убеждаются в честности и чистоте таких «значимых» ячеек общества, как он. Понимаешь? — Не понимаю… Она и правда не понимала. Не понимала и всеобщей слепоты и собственной абсолютной веры во все, что ей рассказала Каини. Но если и существовала интуиция, то сейчас она орала громче банши о том, что сомнений в этой ситуации быть не должно. Только вот, что со всем этим делать? — Я не понимаю, Гарри! Существуют же способы…не знаю! Должны существовать… — Люди знают людей, — с тяжелым выдохом сказал он. — А эти люди других людей. Это почти всегда работает не в твою пользу, когда ты в низах. Но если ты наверху…то ты наверху. Было очевидно, что глава Аврората станет говорить и отвечать на вопросы загадками при условии, что он признался и так, что не хотел её в это всё погружать. Да и с объективной точки зрения, выносить секретные материалы было опасно и даже при условии того, что она занимала не последнее место в жизни Министерства магии.  Но бесил от этого понимания её Гарри не меньше. — А Малфой? Он один из них? — спросила Грейнджер, плюнув на вопрос о верхах и низах. Гарри кивнул, а Гермиона… Ну, её предупреждали изначально. — Теперь мне известно, что его банда называется «Бесы» — на этом слове он скривился в гримасе. — Мы обладаем уже двумя фактами и ещё одним поводом бесцельно потратить день на прыжки по ложному следу. — То есть всё это время…Я сидела напротив возможного насильника, убийцы и педо… — рука сама потянулась, чтобы закрыть распахнувшийся в ужасе рот. — Нет, я не верю, — она замотала головой в разные стороны в попытке отогнать от себя этот кошмар. — Подожди. Это вероятно, но не может быть известно наверняка. Не каждые из них опускаются на самое дно человеческих извращений. И пусть звучит, будто я выгораживаю Малфоя, но не делай поспешных выводов. Это дело индивидуальных предпочтений, а не обязательный свод правил главаря банды. Прозвучало немного утешающе. Не то, чтобы она была столь наивна и рисовала из Мистера «М» святого, виновного лишь в ослепительной белизне своей кожи, и не то, чтобы она никогда не общалась с насильниками. Взять того же — Мерлин, убереги, — Долохова. Он вообще был некрофилом, что в практике принесло Грейнджер колоссальный опыт. Но опыт её ещё не сталкивал с теми, кто смел касаться детей. И она молилась всем богам, чтобы никогда этого и не произошло, хоть её жажда правосудия над Паркинсоном и означала ровно обратное. Если всё, что рассказала Каини, было правдой, то ему прописано пожизненное лечение на верхних этажах её отделения. Блеск. Выход из всего этого напрашивался один, в котором Гермионе признаваться самой себе не хотелось.  Этот случай был одним из тех, когда она страстно желала преступнику поцелуя Дементора. — Ну неужели никак, Гарри? Совсем никак не зацепиться? — это был уже бессмысленный вопрос отчаяния. — Дело в том, что они даже ничем не торгуют. Как таковой конкретной деятельности определить не удалось. Кто-то грабит, кто-то убивает, кто-то поджигает. Ты помнишь террористический налёт на завод автомобильных покрышек пару лет назад?  Гермиона кивнула. — И это были они! — взмахнул руками Поттер. — Предположительно. Зачем им сдался этот завод? Его владельцы и работники маглы, а они даже не пользуются машинами. Но никаких следов магии на месте не было обнаружено. — Совсем никаких? — В этом их главное отличие. Я не знаю, как такое возможно, но они научены не оставлять никаких следов кроме…— он взглянул на Гермиону так, будто ждал продолжения, но она не нашла что сказать. —…кроме ложных. Они проваливаются, словно сквозь землю, хотя мы искали и там. — Отлично, — скривилась Грейнджер. Информация просто «чудесная». В Англии существуют преступные банды и далеко не одна, а Аврорат даже близко не знает, с какой стороны подступиться. Быть может, Поттер что-то утаивал или, что страшнее, что-то утаивали от него. Промелькнула мысль даже…даже прошерстить интернет в поисках теорий заговора об Иллюминатах и Тайном правительстве. Кажется, она сходила с ума! — Кстати, а как… — начал что-то говорить друг, пока его руки нашаривали в пачке очередную сигарету, но Гермиону в один момент осенило. И слава Мерлину, потому что это заставило Гарри сунуть вонючую табачную палочку обратно в карман. Как она могла забыть? — Шампуни! — она чуть не свалилась с качели, когда подпрыгнула и оттолкнула их обоих назад, — Поттер, что за великий ванный день планируется у меня в отделении? Эта загадка дня хотя бы не была такой удручающей. Возможно. — По всей вероятности… — боги, только не его привычка чесать затылок вот так. — это и правда шампуни. Дорогие, кстати. Но совершенно безвредные. Гермиона вообще не могла понять, что произошло в этот день и почему всё было таким странным. — Мы, конечно же, заберем на экспертизу остальные три ящика, но затем вернём их обратно, — сказал он, непринуждённо пожав плечами. — Естественно, я не знаю кто их ему отправил. Магловская служба. А им другая магловская служба. Это было не сложно, но к концу вечера мы упёрлись в, сюрприз, стёртую память. — Да блять! — она выругалась и ударила кулаком по лавочке так, что тут же об этом пожалела. — Это невыносимо! — Я в этом живу, Гермиона, — Гарри усмехнулся, но взял ее руку, чтобы рассмотреть под люмосом. Виднелась лишь небольшая ссадина. — В мире без ответов. Какое-то время они так и сидели, но затем оба заметили, что слишком долго держатся за руки и с неловкими звуками отстранились друг от друга. Гермиона что-то вздохнула о погоде, а Гарри призвал из детского домика плед. — Тергео, — он взмахнул палочкой и нанёс очищающее перед тем, как накинуть его на плечи Грейнджер. — Я даже не хочу знать что мальчики могли в него заворачивать. — Ам…да, — аура дома Поттеров почти приказала ей поднести руку к затылку, но Гермиона справилась с этим наваждением. — Так…я могу поговорить об этом с Малфоем? — О шампунях? Ты можешь ему их отдать, пусть плещется и пахнет розами до конца своих дней. Но я бы в твоём случае поставил ещё один барьер, отгоняющий запахи. — О бандах! — она не удержалась от того, чтобы стукнуть его по руке. — Но я буду очень рада запаху роз! Сейчас от него несет едкой горечью и это невыносимо. — У меня от него голова разболелась, — хмуро ответил Гарри. — Ты уверенна, что это не помешает его состоянию и терапии? Такой недовольный взгляд Поттер получал от Грейнджер с завидной регулярностью и вот опять настал его час. — Ты правда думаешь, — спародировала она его интонацию. — Что я не смогу сделать это аккуратно для его психики? Так у меня хотя бы появится шанс вытащить его из молчания. — Смотри сама. Правда, мне абсолютно без разницы. Крути его как хочешь, вряд ли ты удивишь его нашими знаниями об этом. Только не говори от кого. — Разумеется. Но я надеюсь, что мне удастся достать из него хоть что-нибудь новое. Она правда надеялась, а Гарри, хоть и согласно кивнул, доверия в честности не внушал. Если все правда было так, как друг говорил, если их работа заключалась в бесконечном скитании в поисках ничего не значащих крупиц информации, то его опустошение и было совершенно понятно. А врать ему смысла не было. Гермиона верила, что несмотря ни на что, он примет во внимание всё сказанное и сделает ещё осень много шагов в попытках докопаться до правды. Потому что именно так Гарри Поттер и дослужился до главы Аврората, шаг за шагом добиваясь поставленных целей, хоть и в ущерб себе и семье.  Спустя ещё час совместной болтовни ни о чем и молчания, распития половины бутылочки Джина и ленивой игры в «огоньки», где выиграть Гермионе так и не удалось, мысли навели её к кое-чему очень тревожному. Развязанный язык, к сожалению, не позволил ей в этом случае промолчать. — Есть вероятность, что Джинни может быть где-то у них? Да, больно. До бесконечности, до разбитого сердца, слетевшего вниз со скалы, но Грейнджер была уверенна, что поступила правильно. Эта мысль, хоть я была такой очевидной, могла замотивировать Поттера с большей силой. Подтолкнуть вдохнуть в это заведомо проигрышное дело новую жизнь. Только вот… — Она больше, чем ты себе представляешь, — ответил ей друг и его тон отщепил уже какой-то кусочек от её мозга. Потому что сердце больше функционировать не могло.  — Гарри, я… Глупая-глупая-глупая. Не стоило этого говорить. — Единственное, о чем я молюсь, Гермиона, — сдавленно сказал он. — Очевижно, потеряв надежду на что-либо ещё… Я молюсь, чтобы там никогда не оказалось тебя.  — А я… Боги, глупости, — она постаралась изобразить приободряющий тон, но наблюдать, как по его щеке в свете луны скатывается кристаллик-слезинка было чем-то за гранью. — Я в безопасности. — Только если ты оставишь борьбу со злом мне. Идёт?  — Идёт. Больше они в этот день не говорили. Беатрис подготовила ей кровать в гостевой комнате и Гермиона заснула почти сразу после того, как голова коснулась мягкой подушки. Перед этим она взглянула в окно. Гарри, что всё ещё сидел на качеле, открывал новую бутылку Джина. *** Не больше одного глотка в день! Так сказал ей Забини и так было написано на этикете печатным шрифтом. Гермиона отпила ровно столько, сколько говорила инструкция и поставила флакончик на раковину, чтобы сразу после этого почистить зубы. Она заранее знала, что зелье для концентрации на вкус, как земля и жуки, а это было не тем ароматом, с которым она бы хотела нести себя в этот день. Гостевую ванну Поттеров пришлось занимать чуть больше обычного, потому что вчерашний вечер все-таки оставил следы на её лице. Опухшая и немного помятая — такой Грейнджер проснулась практически сразу после рассвета. Уснуть опять так и не удалось, так что она запустила режим утренней рутины на полную, радуясь, что в этом доме были припасены некоторые привычные ей средства для ухода. Завтрак приготовила она себе сама из нескольких кусочков хлеба, арахисовой пасты и джема в дополнение приготовив себе изумительный кофе, какого на полках Гарри было немерено. Этот напиток они оба ценили одинаково сильно.  Поттер выполз из спальни лишь под конец, дав ей вдоволь насладиться тишиной утренней кухни и заливисто-солнечным видом на скромный сад через распахнутые белые окна. Свободный от работы в субботний день, он по своему обыкновению, предложил подвезти Гермиону до киоска, а она согласилась. Новенький серый Форд, наверняка, был этому несказанно рад, потому что садился за него Гарри не слишком часто. Разумеется, в силу специфики своей работы. Так начался день Гермионы. Легко, тепло и, если можно так сказать, с семейной заботой. Ничего не могло омрачить этот день — и это стало каким-то особенно приятным осознанием в картине мира Гермионы Джин Грейнджер. Ни вчерашняя одежда, замены которой не оказалось, ни едва не разбившийся фарфоровый кролик, который соскользнул с шеи из-за слабого узелка и ускакал от неё вниз с больничных ступенек. Безусловно и восстановить разбитое и почистить грязное она и так и так могла с помощью магии, но осознание своего хорошего настроения хотелось подмечать даже в таких простых вещах.  Она была сконцентрирована на хорошем и за это надо было отдать должное Блейзу Забини. А ещё, подумать о повышении его ставки. Порадовал в этот замечательный — не рабочий, но-кого-это-волнует, — день, Гермиону и Пациент №16. Долохов внезапно начал поддаваться новому витку терапии, отчего что-то отчаявшееся в ней вдруг ожило. Безусловно, в контексте полутора лет лечения это было жалкими крошками, но радоваться стоило даже такому прогрессу. Они наконец нашли способ перебороть его невосприимчивость к зельям и шаг за шагом шли вперёд, документируя его состояние каждый час. Радостная Гермиона даже не сдержалась и отправила об этом СМС зельевару, на что получила типичное Забинино «;)», означающее то, что он действительно доволен ситуацией. Всё шло замечательно и своим чередом вплоть до самого вечера. С лёгкостью были завершены все отчёты и разобраны письма. На понедельник был назначен приём для потенциально нового пациента, и Грейнджер отметила этот день в календарике особым символом, потому что на её практике впервые к ней обращались родители-волшебники с ребёнком двенадцати лет. Этот день она стала ждать с особым трепетом и особым волнением. И, безусловно, уже приметила для себя, какую литературу заберет на воскресенье домой, чтобы освежить некоторые знания из детской психиатрии. К шести часам вечера момент «Х» настал, и даже к нему Грейнджер была готова больше, чем когда-либо до этого. И его даже, к её особому удивлению, не омрачил вновь этот чудовищный горький запах, тянущийся шлейфом по коридору четвёртого этажа от самой палаты пациента №47 и до кабинета приёмов. Что ж. Этот момент она непременно обсудит с Забини. Или дождётся зелёного света и с разрешения Гарри вручит Малфою шампунь с запахом роз. Выход из ситуации, однозначно, был, а значило это, что и переживать было не о чем. Чудесно. Просто чудесно, а главное, не безнадёжно. Перед самой дверью в промежуточной комнатке Гермиона ещё раз продумала свой план беседы. Вне зависимости от того, стал бы говорить с ней Мистер «М» или нет, она бы затронула тему доставки шампуней и запахов в целом. Рассказывала бы ему о том, как узнала о них и как чувствовала аромат роз, — специально не вкладывая слишком много информации в свои слова в надежде вывести его из молчания. Да, так бы она и поступила. А если бы и это не сработало, то упомянула бы банды — аккуратно, на кончике ножа и в самом конце этого сеанса, чтобы его жажда поговорить до понедельника возросла до невообразимых значений. У неё было знание, а значит, были и тузы в рукаве. Довольная и слегка взбудораженная своей готовностью, Гермиона вошла в кабинет. Закрыла за собой дверь, спокойным шагом подошла к стулу и аккуратно, не теряя женственности, на него села. — Добрый вечер, Мистер «М», — приветливо, с улыбкой с ним поздоровалась. И замерла. Неожиданным и уже таким непривычным за эти несколько дней было встретить глаза. Серебристые, искрящиеся — ну и пусть, — глаза, которые не удостаивали её взглядом несколько дней. Чёрт. Он определённо подсадил её на дофамин от эмоциональных качелей. — Доктор…ммм…— протянул он, втянув на протяжном звуке нижнюю губу, — ..Грейнджер. Он ожил. С каждой секундой распускался на глазах, являя её взору всё больше движений и ощутимых эмоций, так хорошо видимых на его молочном лице. Внутри что-то ёкнуло, заставив её замереть, а процессы анализа — заработать с особой силой. Не было в его выражении ничего, что могло предвещать что-то хорошее, но Грейнджер успокаивала себя тем, что и это успех. Положительных эмоций ей ждать от него было совсем не обязательно. — Как вы себя чувствуете? — спросила она. Стандартный вопрос в начале сессии. — Превосходно, — ответил он, с откровенно читающейся злобой в оскале. — А вы? Как проходили ваши дни? Как ваша шея? Последний вопрос оказался ударом под рёбра, но Гермиона и его стоически выдержала, решив, что момент с его особым вниманием к её собственной шее она вернётся и пересмотрит потом. — Мои дни прошли превосходно, спасибо. Я беспокоилась за наши беседы, но сейчас радуюсь тому, что могу с вами говорить, — эта речь была похожа на кошачьи шаги перед прыжком за купающимся в луже воробушком. Такая же вкрадчивая и осторожная. — Шея, как видите, в полном порядке.. Почему вы спрашиваете? Было видно по взгляду, что он прекрасно понимал про что был этот вопрос. Если бы между ними прошел человек или, допустим, пролетела крошечная мошка, то оба из них попали бы под перекрёстный огонь. — Вы приходили в платке. Я подумал, что что-то стряслось. — Так вы видели мой платок, — её брови приподнялись так, как если бы она задавала вопрос. Движением через силу его подбородок поднялся вверх, а в воздухе над ним растворился едкий смешок. Гермионе показалось, что едкий горький запах ещё немного усилился, словно он шёл прямо из его рта. — Я вижу всё. — Тогда это меняет дело, — сказала она и получила в ответ такой взгляд, будто говорить в этом кабинете было только его привилегией. — Изящная, безупречная птичья шейка… — подтерев рукой подбородок и одаривая её пожирающим взглядом, Малфой провёл большим пальцем по своей нижней губе, мазнув по ней немного слюны. Всё её естество вмиг напряглось, распустив эхо этих отвратительно сказанных слов пульсировать по окончаниям. Взгляд проследил за движением его пальца, не упуская ни его идеально обработанных ногтей, ни влажных капелек, поблёскивающих на розовой смятой коже. Мрак, появившийся между ними, словно начал незаметно проникать под кожу, толкая от изначально заданных мыслей в русло совершенно иное. Она не стала ему мешать. — Мягкая и податливая, хрустящая крошкой печенья перед солнечным завтраком… — все ещё напрявляя взгляд на неё, Мистер «М» ускользал и выводом на то стали скачущие в размерах зрачки. Что-то спровоцировало галлюцинацию. — …Я не могу…я так хочу… Что, чёрт возьми, он хотел? Мысли комкались в отвратительную холодную кашу, пока её мозг не мог растечься и отпустить её саму куда-то, где было хорошо и спокойно. Грейнджер работала и так было совершенно нельзя, но воспоминания о возможных деяниях главаря Бесов подкидывали дровишек в костёр разжигаемой паранойи. Может, она передавалась через этот запах? Несколько циклов дыхания помогли собрать концентрацию, за что отдельное спасибо необходимо было выписать Блейзу — ещё один и ещё миллион таких раз. Гермиона отгоняла мысли об убийствах и насилии, держа их на цепи, но не подпуская к её состоянию здесь и сейчас. В этом кабинете она была за барьером, и она была в безопасности. Перед ней сидел Драко Малфой, и он был по-настоящему болен. Был ли болен душой мистер Паркинсон, узнать она никак не могла, оттого и судила, но возможные деяния пациента №47 могли быть обусловлены как раз таки болезнью, как и у её подопечного Долохова. Доктор Грейнджер. Она не могла отделить себя от эмоций, и она была просто обязана. Две полярности, что столкнулись за обязательствами быть профессионалом. — Мистер «М», — выдавленно-мягким голосом позвала Малфоя Гермиона, когда он в потоке неразборчивого бубнежа начал искусывать себе кожу на большом пальце, отрывая кусочек за кусочком. — Вы можете описать то, что видите? Может быть, слышите? Надежда на то, что в этот момент он бы ответил была ничтожно мала, но каким-то чудом удача сегодня оказалась на её стороне. — Я вижу, как ломается ваша птичья шея, Доктор Грейнджер, — протянул Мистер «М», злобно оскалившись, и в этот момент его взгляд стал чистым, как водная гладь Чёрного Озера. И это становится для неё очередным шоком. — Вы мне угрожаете? — Указываю, что такую хрупкость необходимо беречь, — оторвав палец от губ, он щёлкнул ногтями, развалившись на стуле вальяжной фигурой. — С чем вы, очевидно, дерьмово справляетесь. Ещё одно небольшое, но выдававшее нервозность, движение — Малфой продолжал терзать свою кожу, по всей видимости, желая её с себя содрать и заменить на безупречный бархат. Гермиона не сошла с ума — это были его слова. — Благодарю вас за беспокойство, буду стараться впредь быть осторожнее, — отвечает она на едкость, совершенно не видя смысла в том, чтобы отрицать собственные повреждения на прошлой неделе. Платок был слишком очевидным решениям, а пациент не был глуп. Только почему его так интересовал этот момент? Скрежет стула разрезал воздух мерзким движением, когда Мистер «М» отодвинулся и — впервые с ней на приёме, — поднялся со стула в полный рост. Её голова сразу же слегка запрокинулась, чтобы не позволять себе смотреть на него снизу-вверх. Если бы с его стороны было окно, то её заслонило бы тенью от того, что он был совсем не низкого роста.  — Тебе стоит благодарить лучше, милая, — произнёс вместе с тем, как его сжатые кулаки упёрлись об стол, а сам он навис над ней на столько, на сколько позволял защитный барьер. — Тебе стоит быть благодарной за то, что… — рот Малфоя резко закрылся, за чем последовал резкий поворот головой, то ли прогоняющий наваждение, то ли смахивающий с глаз уже прилично отросшие волосы. — За что? — не скрывая холода в голосе спросила Гермиона, всем телом обороняясь от вызова. — За что мне вас благодарить? Мистер «М» или шизофрения — ей что-то хотели доказать, а она упрямо отказывалась принимать правила этой игры. — За то, что ты жива, — протянул он пробирающе низко. — за то, что ты ходишь и дышишь. Носишь эти безвкусные пиджаки, даже не беспокоясь о том, что надеваешь второй день подряд один и тот же! — вскрикнул он, стукнув кулаком так, что стол задрожал, а сама Гермиона подпрыгнула вместе со совоим, сделавшим кульбит, сердцем. — Навешиваешь поганых кроликов… — процедил сквозь зубы, теперь склонившись перед ней, чтобы глаза смотрели ровно в глаза. — Ты знаешь, что это за украшение? Ты хотя бы догадываешься? — Обычное. Волшебное. Украшение. Грейнджер отчеканила каждое словом совершенно не собираясь потакать его приступу. Она не вступала в ответный бой, хоть это и могло стать одним из приёмов в терапии, но сейчас чувствовала, что делать этого совсем не стоит. Пациенту, очевидно, нужна была груша, через которую можно было выплеснуть весь накопленный за дни молчания негатив. Может, он злился за то, что она помогала Сьюзен вливать медикаменты. Может быть что-то ещё, что было вероятно, но о чем думать совсем не хотелось. Однако она также была готова взять ситуацию и в свои руки. Разгонять себя слишком сильно ему было совсем ни к чему. — Мистер «М», я прошу вас сесть, — сказала Гермиона строго. — Кусаешься? — внахлёст предыдущим эмоциям, Малфой натянул на лицо до ужасасамодовольную улыбку. — А зубок хватит? — Хватит, — отрезала она. — Вы сейчас сядете и мы с вами обсудим в деталях, почему я должна благодарить Вас за свою жизнь.  Вопреки её ожиданиям, он занял своё место сразу же, как Грейнджер закончила говорить. Его выражение продолжало сохранять весь спектр эмоций, разлившийся на неё пару реплик назад, но на данный момент хотя бы не было угрозы неконтролируемого всплеска.  Грудь Мистера «М» вздымалась и опускалась от тяжести шумных вдохов и выходов, как если бы они спотыкались и проходили барьеры от вытекшей из-за патологии желчи, попавшей в дыхательные пути. Измученный палец продолжал подвергаться терзаниям, отчего кожа у ногтя приняла алый оттенок, контрастирующий с его привычным молочным. — Вы желаете или когда-либо желали мне смерти? — Почему мне желать вам смерти? — Потому что я отвратителен. В глазах читалось совершенно обратное. Малфой упивался собственным состоянием, как минимум, в данный момент, находя его чем-то особенным.  — Чья-либо отвратительность, хотя я вас таковым не считаю, никогда не является поводом желать смерти, Мистер «М», — ответила она слишком быстро и поняла, что…слукавила. И дело было совсем не в вызывающем обильное слюноотделение запахе. Быстрое движение её зрачков, безусловно не оказалось незамеченным и Малфой склонил голову вбок, всем видом выразив неподдельный интерес. — Да ну? — Но я должна признаться, что именно вчера со мной это случилось впервые. Сердце, разогнанное до предела её измученное сердце, стучало на столько сильно, что Гермиона ощущала, как тело совершает микро-покачивания. В ушах неимоверно гудело, а слова, готовые сорваться с языка, казались совершенно безумным решением. К чёрту откладывалась её запланированная терапия линейного течения мысли, ни о каких шампунях с запахом роз она даже заикаться не стала. Да и она обещала быть честной и на этот ход ставила слишком много очков, беря для этого ещё немного взаймы у себя. — Кого вам захотелось убить, доктор Грейнджер? — Мистера Паркинсона. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Как оказалось, часы, оставленные ей в маленькой комнате перед кабинетом, отсчитывали секунды чудовищно громко. Потому что ни один из них ни то, что не говорил — не дышал. Взгляд Малфоя остановился на единственной точке — у неё на трахее, а веки перестали мигать. Очевидно, сыграно было по крупному и, очевидно, выиграно. Как минимум, в попытке вызвать реакцию, на этот момент, правда, ещё не известную. — А теперь ответьте, Мистер «М», — Грейнджер воспользовалась его шоком, чтобы вернуться к вопросу. — Почему я должна благодарить Вас за свою жизнь? Почему, если вы… — она сглотнула, сжав неконтролируемо челюсть. — ..не убийца. Едкий, невыносимо едкий, напоминающий отраву для жуков-вредителей, горький запах, казалось заполонил всё пространство. До одури хотелось заткнуть себе нос, чтобы не чувствовать, чтобы этот совершенно сюрреалистичный диалог закончился или хотя бы не усугублялся горечью, поселившейся уже у неё и во рту. Звук часов замер, как замерло и всё, что издавало хоть какой-либо малейший шум. Даже птицы, шелест листвы и шарканье редких прохожих мимо этих окон больницы погрузились в один сплошной вакуум, где отсутствовало всё, что привычно.  Крохотным раздражителем, зацепившим её скачущее в расфокусе зрение, стала маленькая капелька крови, что выступила на несчастном пальце Малфоя. Он таки содрал себе кожу до мяса и теперь жидкость собиралась и скапливалась в ложбинке ногтя, готовая вот-вот пролиться наружу. Её словно выдернули за шиворот из воды или сбросили во сне с лестницы Хогвартса, отчего пробуждение стало тем неизбежным, следующим за этими действиями. Алая капелька стала небольшой густой лужицей под фарфоровым пальцем.  А Гермионе стало так хорошо. Веки неконтролируемо опустились, но совсем не для того, чтобы заснуть. Напротив, чтобы отключить один из анализаторов организма и насладиться расспросами о недобром волшебнике, приправленными трепетом и заботой. Чем ещё эта тревожная и мягкая интонация могла быть? Конечно, заботой.  Он позаботился и тепле, окутавшим её плечи невидимой шалью, позаботился и о чудесном жасминовом запахе, отдававшим лёгкими нотками горечи в преддверии настоящей весны. Гермиона очень любила жасминовый цвет.  От этого человека исходило сияние, а её глаза в миг распахнулись от чудовищной неосмотрительности — невозможно, совершенно никак нельзя было допустить того, чтобы не смотреть на Мистера «М» во все глаза, впитывая то, что другим было впитать не дано.  Почему она звала его Мистер «М», но никогда не называла по имени? Возможно, это сделало бы их чуточку ближе. — Дра-ко… — еле слышно проговорила Гермиона, перевернув свой ватный язык. Возможно, совсем не слышно. Очень, до бесконечности жаль было из-за невозможности пробраться в его шелковистую голову и ощутить изнутри, прикоснуться к каждой чудаковатой ячеечке мозга где под паутинкой хранились его пчёлки-мысли. Она была бы идиоткой, если бы отрицала его превосходство над всеми людьми, каких ей удалось повстречать. Что-то такое особенное и уникальное, явленное белым светом и чистой магией, обременённое скитаться с паразитом, разжижающим его естество. Страшно, до безумия и скрежета в зубах страшно было от того, что нельзя прикоснуться. Где, чёрт возьми, была её палочка? Она должна была избавиться от этих мешающих контакту искр изначально, она должна была наладить контакт, ведь… Грейнджер едва успела сорваться с места и со всех ног рвануть в коридор, минуя одну дверь и вторую, дальше, как можно дальше, но рефлексы неумолимо согнули её пополам по дороге в туалет, который был, к слову, не так далеко. То немногое, что было съедено за обедом сегодня, а возможно какие-то крошки и со вчера вперемешку с капучино и желудочным соком мощным извержением рвотных позывов оказались расплесканными по камню четвёртого этажа. Её выворачивало снова и снова, пока боль в желудке не оказалась такой нестерпимой, что единственным облегчающим действием оказалось свалиться на бок, крепко поджав ноги к груди, тихо поскуливая, лёжа волосами в луже собственной рвоты. К счастью, дежурившие у кабинета авроры спохватились практически в ту же секунду и позвали на помощь. По ощущению, на их крик сбежалась половина отделения и, возможно, часть персонала из основного корпуса больницы Святого Мунго. Но на самом деле она толком не видела. Сьюзен первая, кто коснулась её практически сразу же и накинулась с основными вопросами, которые для Гермионы в этот момент оказались непосильными. Непосильным было и расцепить руки, крепко жавшие колени к груди, так как спазмы, скручивающие живот и всё её тело, только усиливались, а конечности начало бить мелкой дрожью. Единственное, что не оставляло и что сверлило сознание и в этот момент, и в последующий, когда её, доктора Грейнджер и главу отделения, укладывали на каталку и везли в неотложную помощь — это жгучее желание вернуться обратно. Она не закончила сеанс. Она должна была вернуться и закончить так, как того требовал установленный врачебный регламент.