Аттрактум | Attractum

Кому, как не ей, было знать, что находиться в отключке в таком состоянии было строго противопоказано из-за риска банального летального исхода. Три часа диагностики в основном корпусе, с прерываниями на регулярную прочистку желудка, ожидаемых плодов не дали. Колдомедики различных специализаций не выявили у Гермионы никаких патологий или иных симптомов хотя бы чего-то, что могло вызвать подобное. Ни отравления зельями, ни специфической реакции организма на известные имраздражители. Ей даже сделали магический тест на беременность, но и тот был отрицательным.  В общем и целом, если упрощать всё, что можно было упростить, то полоскало Грейнджер без известной на то кому-либо причины. И это было тревожным. Как и то, что, к своему большому сожалению, Гермиона помнила каждое мгновение собственного наваждения и с каждой секундой всё больше убеждалась в своём сумасшествии. Что-то пошло не так. Что-то пошло не так совершенно точно. Никогда ещё на практике ей не приходилось засматриваться на пациента. Даже не так. Ей не приходилось проникаться им каждой клеточкой своего естества, потому что ощущала она себя в тот момент именно так, и отголоски догоняли её ещё какое-то время после момента, как всё случилось. И именно это казалось омерзительным втройне — корчась от боли и спазмов, самозабвенно тянуться к человеку с коктейлем из чистейшего безумия.  На мгновение Гермиона даже поверила, что, будь у неё палочка, она снимет защитный барьер, лишь бы ощутить кончиками пальцев гладкость фарфоровой кожи, но с этими мыслями смириться она не смогла, от этого и отгоняла их в шкафчик подальше. Всему можно было найти объяснение. Возможно, не сразу. Размышления, особенно когда стабилизирующие зелья подействовали и Грейнджер смогла наконец-то расслабиться на больничной койке, приводили её круг за кругом к отвратительному горькому запаху, который в момент… изменился? Она, будучи психиатром и разбираясь в химических процессах, понимала, что этого быть не могло. Отсутствовали какие угодно предпосылки, чтобы на её состояние повлиял именно аромат и, тем более, чтобы что-то повлияло на его изменение. Забавы ради Гермиона даже обратилась воспоминаниями к эффекту амортенции, но не стала слишком много тратить энергии на эти мысли. Приворотное зелье взять Малфою было неоткуда, и совершенно точно Грейнджер никак с ним не контактировала. Странно, всё это было до безумия странно и необъяснимо, оттого и тяготило её с особой силой. Неужели Грейнджер снова, наплевав на собственные моральные принципы, испытала влечение к пациенту? Мало сказать к пациенту — к преступнику с амнезией и шизофренией, к вероятному убийце, насильнику и п… Нет. О последнем она не хотела предполагать даже в мыслях, хотя и надо было — в целях качественной диагностики. Гермиона обещала заняться его тестированием себе позже, но точно не в этот момент. Совершенно очевидно было, что стоило уделить хотя бы немного внимания собственному здоровью. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы по той причине, что в пучине потока мыслей и мрака самобичевания, она совсем не обратила внимание на то, что снова сделала это. Нанесла себе вред. Тревога и подавляемая злость редко, но выливались у Гермионы в неконтролируемую самоагрессию, приводящую её за всем этим к саднящим запястьям. Словно через крохотные участки содранной ногтями кожи можно было выпустить всё то, что не могло найти выхода. Словно это вообще был единственный выход. Шикнув, она встряхнула рукой, даже близко не имея сил к тому, чтобы пойти и промыть её прохладной водой, несмотря на то, что дверь в ванную комнату при палате находилась в паре шагов от неё. Так ничтожно Гермиона не чувствовала себя, честно признаться, давно. И ещё хуже было ощущать, что кто-то из персонала больницы снова увидит её — главу отделения, — вот так, потому что дверь в палату тихонечко отворилась. Сначала в ночную комнату просочился лучик тусклого света из коридора, затем за углом послышался тихий стук каблуков мужских туфель. — Я не сплю, — в пол силы промычала Гермиона тому, кого бы там не принесло и легонько повернула голову на бок. Содранная глотка давала о себе знать, отчего она слабо поморщилась. — Чёрт, Джин, ты как? — прозвучало голосом, который она редко когда слышала тревожным. — Блейз? Что ты здесь…делаешь? Зельевар стоял перед кроватью в рабочем халате и с сумочкой зелий, протянутой ремешком через пояс, чем ничуть не вызвал в ней удивления. — Сьюзен сообщила мне о произошедшем, и я примчался так скоро, как только смог, — проговорил он осмотрев Гермиону с ног до головы и взмахом палочки отлеветировал стул поближе к её голове. Грейнджер попыталась сообразить сколько времени нужно, чтобы экстренно прибыть из Италии, но решила оставить эту бессмысленную затею. Цифры и последовательность действий путались в тумане мыслей. — Не стоило, Блейз, — проскрипела она, приподнимаясь на слабых руках, чтобы облокотиться спиной на подушку, которую в помощь подхватил заботливый друг. — Я в…п-порядке. — Обсудим порядок? — он вложил весь скептицизм и в свой тон, и в сощуренный взгляд. — Что ты хочешь знать? — Всё, что произошло там, — твердо ответил Забини. — Или может до. Ты принимала что-то сегодня? — Только зелье для концентрации, я говорила об этом и Сьюзен, и Рикки…кажется, Джонсону? Моему ведущему лекарю. Вчера пила джин, но на сколько я знаю, это не противопоказание. Блейз помотал отрицательно головой. Весь его вид представлял собой мрачную фигуру, несмотря на светлые тона в одежде и больничной форме. Что-то на его лице тревожило Гермиону, и она не могла выбрать, с чем это связать — с его домашними проблемами или с необходимостью сейчас быть здесь. — Алкоголь не при чем. Расскажи мне о сеансе. Необходимость постоянно кому-то что-то рассказывать страшно утомила Грейнджер — как факт, повисший над ней облачным артефактом. Только избавиться от него она никак не могла в силу специфики своей работы, разве что если бы ей не захотелось вмиг бросить всё и уехать. И то, в таком случае, за ней бы непременно прислали сову или специального человека, который бы снова потребовал объяснений. — Сеанс… — Гермиона замялась? Что рассказать Блейзу о сеансе?  Конечно же, она утаила от медиков молниеносное изменение вектора своих ощущений относительно Малфоя — на всякий случай. На случай чего? Того, что её не-отрицательные мысли к нему были не наваждением, а прорванной реальностью? Бред болотного Кельпи.  Но кому-то же стоило об этом знать? Грейнджер надеялась, что её гениальный зельевар сможет хотя бы попробовать связать это всё с чем-то, что не отправит её, как психиатра, «на отдых» раньше положенного. — Не знаю, поможет ли тебе это что-то понять, но уже где-то неделю я чувствую от Малфоя запах горечи, — от воспоминаний об этом во рту скопилась слюна, имеющая схожий вкус. — Я хотела узнать у тебя, не может ли это быть связано с его лечением? — Ам… — Забини скривился, приподняв верхнюю губу и крылья носа, пока глаза искали ответ где-то в пространстве. — Нет… перед отъездом я не замечал у него этого запаха, да и в его медикаментах нет вещества, которое могло бы поспособствовать запаху горечи. Ты уверена, что это от него? — Я уверена, Блейз. Это был запах, который в последний момент изменился, — она понятие не имела о чем говорила, оттого и звучало это будто немного по-детски. Только во взгляде его не было ни насмешки, ни недоверия. Забини стрельнул в неё зрачками, которые застыли у Гермионы на лице и просверлили ещё одну маленькую дырочку. Они, определенно, хотели сделать из него решето. — Можешь описать подробнее? Как именно поменялся запах?  — Тебе что-то об этом известно? — Грейнджер… — Ладно, я не понимаю точно что именно произошло, Блейз. Пообещай, что не станешь думать обо мне как-то… не так, — произнесла Гермиона слабым и чуть молящим голосом, всё ещё будучи неуверенной в том, что собиралась сказать. Серьёзный взгляд Забини давил, но не замыкал её, а напротив подталкивал говорить. — Малфой был странным весь сеанс, в целом. Я имею ввиду, после нескольких дней молчания он заговорил, но был будто зол на меня, говорил, что я должна быть благодарна за свою жизнь и возможность дышать. Смотрел на мою шею и бубнил о том, что её легко сломать, что видит это, — она поморщилась от воспоминания об этих словах. — Мне показалось, что он бредит, но затем я перестала быть в этом уверена… он спросил меня, желаю ли я ему смерти… Гермиона подобралась к так называемому рубежу после которого, как она и решила, всё изменилось. Или в момент которого подошло время меняться, разобраться в этом уже не смог бы никто. — В этот момент запах изменился? — вкрадчиво уточнил Блейз. — Нет, — она помотала головой. — Он уточнил, что отвратителен, а я сказала, что это не причина желать кому-либо смерти, — стучащее сердце словно впитало всю влагу с её организма, отчего очень сильно хотелось воды. Гермиона потянулась за стаканом, стоящим поодаль, но Забини успел считать этот жест и поспешил наполнить его. — Я призналась ему, что… ты не знаешь, о чём мне рассказала Каини, но это потом, — последние слова прозвучали в стакан, после чего она отпила. Стало немного полегче. — Из моих уст прозвучала фамилия. Я призналась, что захотела убить мистера Паркинсона. Гермиона подняла глаза и увидела — снова, — ступор, вызываемый упоминанием этого человека. Забини приоткрыл рот, закрыл и затем только моргнул и только один раз.  — И… — его взгляд вновь пробежался по её рукам и зацепил выглядывающую из-под одеяла коленку. Он, определенно, не просто так это сделал, — …в какой момент в итоге все поменялось? — После этого и поменялось, — она опустила подбородок на грудь и стала нащупывать пальцами неровности ткани больничной постели. Переплетение ниточек иногда чуть толстоватое нащупывалось подушечками пальцев относительно легко, если не отвлекаться. Только Гермиона отвлекалась. — Горечь запаха напомнила мне аромат моих любимых жасминовых цветов, а сама я почувствовала…меня словно окунули в воду и выдернули за воротник… Она резко схватила ртом воздух, подавив накатывающий всхлип, а вот грудная клетка Забини не шевелилась совсем. Можно было бы посчитать, что он под парализующими чарами, но рука, забравшая стакан у неё, его выдала. — …в один момент все изменилось, — пробубнила Гермиона себе под нос, — и я почувствовала непередаваемое…Мерлин… — она зажмурилась, — …блаженство. Я точно помню, как до этого была зла за его слова, как чувствовала накатывающую бурю эмоций. Я была строга и была возмущена. Я не была им очарована, Блейз! — …но очаровалась, — прошептал он так тихо, что Грейнджер смогла разобрать слова только потому, что в этот момент смотрела на него через мутнеющие глаза. — Я…боги, нет. Это было наваждение или какая-то защитная реакция организма, может одурманивающие вещества, которые каким-то образом попали ко мне или залетели через окно! — Гермиона тараторила абсурдный бред, смахивая скупые слёзы, но даже он звучал реальнее, чем то, что она действительно могла очароваться пациентом. — Я слишком сильно прониклась восхищением к этому человеку. Я думала о том, чтобы снять защитный барьер! Чёрт возьми, я хотела к нему даже тогда, когда меня выворачивало на полу в коридоре! Какова была вероятность, что Грейнджер пожалеет за абсолютную правду, которую вывалила на своего зельевара? Он выглядел надежным, а она была в настоящем отчаянии. Но ей ли не знать, что внешность может быть очень обманчивой? Что доверие легко предаётся?  Да, сорванные слова с языка определённо были ошибкой, но обратно их уже было не забрать. А значит, оставалось только надеяться. В какой-то степени её это и утешало.  — Что произошло в итоге? — сухо спросил Блейз. — Что ты почувствовала потом? — Я просто хотела сказать тебе, что это не выглядело, как естественная, Мерлин прости, влюблённость или симпатия. Даже как возбуждение, которое я и не чувствовала именно тогда… — Джин, — уже мягче произнес он и обхватил её за предплечье, вглядываясь в неё темнотой своих глаз через полумрак палаты. — Я это понимаю и не осуждаю тебя, расслабься. Помоги мне понять, ладно? Что и как случилось потом? Его слова подействовали на неё мягким бальзамом и стало немного легче дышать, хоть и сердце до сих пор стучало в ушах. — Ладно. В момент, когда яркость эмоций стала самой сильной, я почувствовала резкий прилив тошноты и позыв к рвоте, который еле донесла до коридора… Клянусь, если бы меня стошнило в палате, я бы уволилась из-за стыда. — Как хорошо, что тебе это пока не светит, да? — хихикнул Блейз, явно подначивая Гермиону. Она только закатила глаза в ответ и откинулась на подушку. — Я попробую разобраться с этим, сделаю, что смогу. Тот пузырёк с зельем всё ещё у тебя? Ты не отдала его? — Нет, он в моей сумочке в кабинете. Ты можешь попросить у Ширин завтра забрать его. — Да, — кивнул он. — Я так и сделаю, но принимать его ты пока не будешь. Нельзя исключать вероятность, что дело в нём. Это было дерьмово. Несмотря на исход вечера, который Гермиона совершенно точно не связывала с зельем для Концентрации, результат ей был по душе. Весь день она чувствовала себя превосходно и собранно, чего не случалось уже, к сожалению, давно. Не успело пройти минуты тишины совместных раздумий, как в окне по левую руку от Грейнджер из темноты ночи прозвучало уханье совы и тихий шелест крыльев. На подоконник со стороны распахнутой створки приземлился большой чёрный и знакомый ей Филин, сразу проявивший свою нетерпеливость щёлканьем клюва. — Одиум, — поприветствовала его Гермиона не без удивления в тоне. — У него что, чуйка какая-то? Она бы совершенно не удивилась, если бы Виктор уже пронюхал о случившемся и поспешил начеркать пару сопливых строк. — Я заберу письмо, — Блейз уже начал подниматься со стула, но Грейнджер остановила его коротким жестом. — Он отхватит тебе пол пальца, — обречённо сказала она, сползая с кровати. — С ним может справиться только его хозяин и моя сипуха. Не успели прозвучать последние слова, как перед окном промелькнул размах светлых крыльев, а затем на подоконник приземлилась она.    — Амари, да? — спросил Забини. — Да, — Гермиона с благодарностью почесала грудку своей совы, пока та отвлекала внимание филина. — Они жили какое-то время вместе и скучают друг по другу, — объяснила она, отвязывая от лапки письмо. — Судьба и один мой бывший говнюк разделили их. Забини усмехнулся со своего места. — Говнюк, который тебе пишет? — Ничего не говори, — отрезала Грейнджер, подкрепив фразу взмахом ладони. Пальцы уже разворачивали конверт из знакомой на ощупь бумаги. Пришлось подойти ещё ближе к окну, чтобы осветить текст светом луны и фонарей, потому  что полумрак палаты нарушать не хотелось. Да и глаза не желали яркости ламп. «Гермини, беспокоюсь о твоём здоровье и надеюсь, что ничего серьёзного не случилось. Держи меня в курсе. Буду ждать ответ.». «Какая вопиющая наглость!», — подумала Грейнджер и, позабыв о собственной слабости, метнулась к столу, схватила перо и начеркала острыми буквами прямо на той же бумаге: «Мне уведомить Аврорат о том, что ты установил за мной слежку, или ты сам дойдёшь до того, что это переходит все границы допустимого с твоей стороны?!». Забини внимательно следил за каждым действием Гермионы, успевая наклонять и поворачивать голову за каждым её ходом движения. Спасибо тому, что комментариев никаких не последовало.  Небрежно свернув в трубочку и прицепив письмо к лапке Одиума, Грейнджер строго стрельнула взглядом на его попытку вести себя агрессивно. Кусаться сейчас хотела только она и быть осторожной в её планы совсем не входило.  — Проблемы в раю? — хохотнул Блейз и получил свою порцию строгого взгляда. — Здесь тоже придурков хватает, — ответила Грейнджер. И это была чистая правда. *** Гермиону отпустили домой в понедельник утром с настоятельной рекомендацией поберечь себя и взять пару дней больничного. В свою очередь, выслушав ведущего колдомедика и приняв во внимание все наставления, она съездила домой, приняла душ, переоделась и ещё до обеда оказалась на рабочем месте. В этот же день. К сожалению, сразу по прибытии, было обнаружено, что перепуганная Ширин уже перенесла долгожданную запись с новым пациентом на следующую неделю. Из плюсов — теперь было достаточно времени, чтобы обратиться к учебникам по детской психиатрии. Из-за инцидента с собственным здоровьем она этого сделать в выходные не успела. — Ты разве не должна была отдохнуть немного или что-то вроде того? — задал совершенно бессмысленный вопрос Блейз, когда зашел к ней в кабинет. В его руках был самолетик с текстом, написанным собственным почерком, который он собственноручно приземлил на стол Грейнджер.  — Я отдыхаю, — усмехнулась она и развела руками, подцепив затем складки хрустящей зачарованной бумаги. — Это что?..пациент №47 стабилен, приём препаратов был осуществлен без затруднений…— пробубнила Гермиона, читая слишком ровные буквы, — …спрашивал о здоровье доктора Грейнджер…— зрачки скользнули на Забини, подкинув брови куда-то вверх. — Он интересовался моим здоровьем? — Ага. — И как он это делал? Блейз хохотнул. — Достаточно человечно. — Ты рассказал ему, что я?… — Что ты протестировала альтернативное средство для мытья полов в отделении? — с абсолютно невозмутимой миной проговорил он. — Решил опустить детали. Сказал, что тебе сильно нездоровилось. — Издеваешься? — в общем-то, теперь уже её вопрос не имел смысла. Да и подколы Блейза были весьма предсказуемыми. — Впрочем, хорошо, — отрезала она в ответ лукавому взгляду. — Что там с зельем для концентрации? С запахом Малфоя? — Ничего и ничего, — ответил Забини, чем сильно её удивил. — Вернее, с зельем мне нужно будет ещё поколдовать, взять образец твоей слюны, крови и всё такое…  Гермиона скосила взгляд и откинулась на спинке своего рабочего кресла. Она уж было подумала, что сбором материала зельевар займётся прямо сейчас, но делать он это не стал. Напротив, он начал отступать в сторону двери, выглядев при этом слишком озадаченным…её вопросами? Да нет. Мимолетные мысли были тут же отогнаны. — Всё такое. — Ага, — кивнул он. — Малфой, кстати, ничем не пахнет. Серьёзно, разве что, больничным порошком. Невероятно. Серьёзно, Гермиону что, кто-то в этом отделении держал за дуру? Всю неделю она чувствовала отвратительный шлейф, заполнивший коридор и кабинет, а к приходу Забини запах исчез. Самым идиотским упущением было не спросить о нём больше никого, самостоятельно вертя об этом мысли все эти дни.  Ответы Забини удовлетворения ей не принесли, так как были отчасти неоднозначными и требующими дополнительных исследований, к которым он и обещал приступить в ближайшее время. Разумеется, как только разберётся с назначенным лечением других пациентов, которые тоже требовали тонкого внимания зельевара. Грейнджер потратила весь день на отчёты и самоанализ, примеряя на себя то образ невозмутимой докторши, то ярлык законченной некомпетентной нимфоманки, жаждущей приключений на ком-то по-настоящему неадекватном. Да, если убрать шелуху, Малфоя именно таким и можно было назвать. Да и отсутствие адекватности не являлось оскорблением в стенах психиатрического отделения.  Проблема стояла весомая. Часы тикали, сеанс приближался, а ей необходимо было решить, какую именно тактику выбрать для работы с Мистером «М». Продолжать ли ей ветку обсуждения мистера Паркинсона или не ворошить то гнездо, пока он сам не соизволит спросить? А если он спросит? Гермиона точно не могла рассказать ему слишком многого, да и рисковала всковырнуть в нём не то, что следует. Хотя и слова об этом необходимы были для Аврората… Она находилась в некотором тупике, который преследовал её до самых дверей кабинета и ещё одних дверей из маленькой комнатки, ведущих на сам сеанс. В этот раз Гермиона по какой-то причине — то ли глубоких размышлений, то ли ощущения загнанности в пятый угол, — оставила стол для личных вещей пустым. В этом кабинете она впервые оказалась с палочкой, телефоном, личным делом и записной книжкой, которые в итоге оказались для неё неким собственным барьером, что были крепко прижаты руками к груди. Защитная поза — та, о которой она, вероятно, очень скоро пожалеет. — Не извиняйся, — сухо произнёс фарфоровый рот на другом конце кабинета, когда Грейнджер только вошла. Ей не удалось начать диалог первой, но радовало то, что он снова был начат — шаткое явление в последнее время. — За что я не должна извиняться, Мистер «М»? — спросила Гермиона, опустив необходимость поздороваться и перейдя сразу к сути.  Она давно не чувствовала пол кабинета так, как сейчас — мягко и тихо от собственных шагов в балетках на плоском ходу, отчего собственные движения ощущались кошачьей поступью. Вопреки личной буре, ей удавалось чувствовать плавность собственных движений и скользящий взгляд, обрамляющий тело и цепляющийся за редкие изгибы, появляющиеся под свободным каштановым платьем. Малфой обращал — очевидно обращал, — на это внимание, а Гермиона обращала внимание на него.  Но всё же, сеанс. И фортуна. — Ни за что, — он проследил с полуулыбкой за тем, как она присаживается на стул и опускает прямо перед собой вещи, сдвигая их чуть на край стола. — Очевидно, что ты хочешь это сделать, но не стоит. Удивительно, как этот человек представал перед ней непредсказуемой единицей, разворачивая каждый раз обёртку этой конфетки, взятой из коробочки-ассорти. Можно было только гадать о новом дне, диалоге или реакции, потому что в нём отсутствовала какая-либо последовательность. Линейность! Им необходимо было заняться линейностью. — Я хотела бы многое, — с ответной улыбкой на лице произнесла она. — И много чего из этого не попадает под категорию «стоит». Брови на его самодовольном лице приподнялись. — Надо же, — хрипло протянул он, коснувшись нижней губы кончиком языка, — поделитесь, Доктор Грейнджер. Чего бы вы хотели? На счастье Гермионы, она находилась сейчас в абсолютно трезвом и чистом сознании, оттого и вибрации его вкрадчивого голоса не возымели должного эффекта, лишь позабавив. Не думал же он, что она…что вообще он думал? Нет, не так. Что он знал о её мыслях на прошлом сеансе? Ни в одном кошмарном сне она бы не хотела увидеть то, как Малфой проникает к ней в сознание и узнает правду. «А что, если он легиллимент?», — было глупым предположением, потому что Грейнджер наверняка бы почувствовала. Да и навыком этим обладали лишь единицы и уверенность в том, что его бы освоил пациент с шизофренией, отсутствовала. — Если помните, — произнесла она, на мгновение отвечая ему схожей интонацией, но затем выправляя себя в сторону доктора, — мы собирались заняться линейной организацией мысли. Едва заметно — но все же заметно, — Малфой скривил недовольную ухмылку, явно ожидая от её слов чего-то другого. В действительности, он ведь не знал, что именно с ней произошло в прошлый раз? — Стоило остановиться на слове «заняться», — его взгляд сверкнул в такт словам. — Что вы имеете в виду?  — Мы часто играем по вашим правилам, — какая наглая ложь, — но никогда по моим. Займёмся мы чем-то другим. — Вы спросили у меня, чем бы я хотела заняться и вот вам мой честный ответ, — ровно и спокойно ответила Гермиона. — Вы сами дали мне согласие на ту терапию, которую я считаю необходимой. Что сейчас вызывает у вас трудности? Поговорим об отрицании? По ощущению, выстрел один и второй прозвучали вместе с вопросами, потому что вновь растущее эго пациента №47 начало скукоживаться на глазах. — Ладно-ладно, — он поднял ладони в примирительном жесте, и это стало еще одной неожиданностью. — Расскажи мне о произошедшем и, твоя воля Грейнджер, мы приступим. Чем он руководствовался, когда плавал между «Доктор Грейнджер» и «ты»? Почему он не позволял себе застрять на вальяжном обращении, так или иначе, возвращаясь к уважительному? Ведь она ничего не говорила ему на этот счёт. Она никогда не говорила об этом пациентам. — О чём мне рассказать, Мистер «М»? — Что связывает тебя и Паркинсона? — зараза.  А ведь Грейнджер так и не решила, станет она об этом разговаривать с Малфоем, или было лучше отодвинуть обсуждение преступного мира. Но так или иначе, спрашивал он, и на этот случай у неё был ответ. Вряд ли тот, который он ждал, безусловно. — Мы не знакомы и никак не связаны, — если бы Гермиону спросили, откуда у неё такая полуулыбка, то она бы указала на человека напротив себя.  Его ноздри раздулись от объемного и шумного вдоха. Она тоже вдохнула и поняла, что свежего воздуха в кабинете было катастрофически мало. Окно осталось закрытым, а чары прохлады, по всей видимости, помощники наложить забыли. — Тогда почему ты хочешь его убить? — Малфой выглядел искренне заинтересованным и не пытался этого скрыть, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, словно ответ был написан на одном из участков её кожи. — Потому что я узнала о его бесчеловечных поступках…  Перед глазами вновь начали летать картинки, которые Гермиона старалась спешно отогнать. Ей не хотелось сейчас злиться и, тем более, плакать, но воспоминания о словах пациентки вновь и вновь рвали душу. — …но я не могу сказать, о каких, — призналась она и подняла глаза на внимательно слушающего Малфоя, позволив себе попросить этим взглядом не вдаваться в подробности. — Ты скажешь мне, кто тебя проинформировал? — в его тоне не было давления, а только — Мерлин, — спокойствие и мягкость. Что-то схожее с реакцией Гарри, когда тот утешал её, только выкрученное до минимального. — Это врачебная тайна, — слова, которые повесили на кабинет тишину, а в месте с этим и выкрутили температуру ещё на пару градусов выше, отчего на её пояснице начало разрастаться влажное пятнышко пота.  И вот, Гермиона Джин Грейнджер нашла в этот момент точку, к которой будет возвращаться снова и снова. Она не подумала над формулировкой и совершила ошибку.  — Значит, пациент, — сделал спокойный вывод он, — и ты уже жалеешь о сказанных словах. Гарри когда-то давно рассказывал ей, что легиллименция ощущается острой режущей болью в голове, так что это точно не было ей. Но как он так тонко считывал ошибку момента? Вероятно, потому что она была очевидной, даже для, чёрт возьми, пациента. — Вовсе нет, — слукавила она. А что ещё оставалось? Он усмехнулся, но смешок совсем не задел его серьёзных глаз. — Каини. Нет. Нет-нет, почему?  Гермиону настолько поразило чёткое попадание в цель, что захотелось рвануть прямо сейчас к палате несчастной девушки в понимании, что даже там она не находится в безопасности. О её нахождении известно. Вероятно, стоило к ней приставить авроров? Больше защиты? Бесы освободили её, но не было никакой информации, как к этому отнёсся сам Малфой. Не было никакой информации, как он сам относится к мистеру Паркинсону. Спокойно. Она загнала себя так, словно у Мистера «М» был доступ к общению с внешним миром, а его не было. Он никак не мог сообщить — как его там? — Роберту о нахождении его бывшей пленницы.  — Не смотри на меня так, — по его лицу пробежалась россыпь недовольных морщинок, собравших в себе крохотные капельки пота.— Я не имею никакого отношения к её жизни. — Но вы знаете, где она находится. Дурой сама Грейнджер не была и прекрасно понимала, что её молчание и ошарашенный вид уже дали ему подтверждение и без её ненужных слов. Отнекиваться не было смысла, и это могло только его разозлить. — Мой человек приложил руку к её освобождению, и я должен был быть уверен, что…— он постучал указательным пальцем по подбородку и стёр с него влагу, — …освобождение не станет для неё мукой большей, чем прошлая повседневность.  — Вы направили Каини сюда? — Гермиона нахмурилась. Она не понимала. Пижамные штаны пациента зашелестели под столом, и затем прозвучал лёгкий стук коленкой о столешницу, отчего он поморщился, но в итоге справился со своей несложной задачей и закинул ногу на ногу. Колени для этого всё-таки пришлось достать, а ему — развернуться. — Нельзя выделить мебель поудобнее для этой коморки? — пробурчал он, ёрзая на стуле в поисках удобной позиции. — Обустроить, может? Весь коридор усыпан горшками с растениями, почему вы не притащите сюда хотя бы парочку? — движением левой руки он указал на противоположную от стола пустую светлую стену. — Сюда какой-нибудь стеллаж с книгами или…скажем, графин с водой. Что, если я захочу пить? Если ты захочешь? Уголок рта Грейнджер пополз вверх, и произошло это вовсе не из-за малфоевских неудобств — он впервые с момента прибытия выразил мнение относительно собственного комфорта и сделал это в приемлемой форме. Озвучил своё пожелание. В колбочку успеха терапии упала крохотная капелька. Вероятно, он был в чём-то прав. Она не до конца продумала этот кабинет, ссылаясь то ли на безопасность, то ли ещё на что. Решила, что от сеанса с опасными преступниками не должно ничего отвлекать, и ничего не должно создавать потенциально опасных ситуаций. — Спасибо за рекомендации, я попробую что-нибудь придумать. Так что там с Каини? — Попробуйте что-нибудь купить, — весь его вид и интонация скользнули в сознание Гермионы отголосками его отца. Всё-таки не столько надменности и высокомерия, сколько было в Люциусе в их школьные годы, но достаточно, чтобы ощутить возмущение. — Говорят, это помогает, когда чего-то не достаёт. Она в ответ недовольно скривилась, а он — вау, — снова поддался.  — Скажем так, я знал, в какие руки передать информацию, чтобы Каини оказалась здесь. — Почему вы сделали это?  Действительно, почему? Почему ему так важны были её муки или их отсутствие? Чем руководствовался главарь преступный банды, прикладывая руку к освобождению девушки-маледиктуса? Человечность? Человечные люди обитали в их кругах или всё это фальш? Малфой взглянул на неё так, как не смотрел ни разу до этого, и в искрящемся взгляде не было чего-то тёмного или едкого, а острые черты его лица, словно в один миг, смягчились. — Потому что ей нужна была помощь, — со скромным кивком сказал он и стал плавными движениями выводить круги на пуговицах рубашки. — Я не знаю, каким тебе нарисовал меня твой аврорский дружок, но он ничего обо мне не знает.  — Поэтому я и стараюсь делать выводы, исходя из того, что мне известно о вас. Но если вы мне поможете, мы значительно продвинемся в терапии. — Хорошо, доктор-зануда, давай, — сказал он с вальяжным взмахом руки, будто из неё должны были посыпаться какие-то диковинные предметы, или же расстелиться скатерть на стол. И ещё раз. Мистер «М» был настолько непредсказуем, что Гермиона ощущала по-настоящему неподдельный интерес относительно его следующего шага. И дело было даже не в шизофрении, которая, безусловно, диктовала ему модель поведения. Дело было в чём-то ещё, и это «что-то», если можно так сказать, располагало её к себе. В хорошем смысле. — Хорошо, — Грейнджер кивнула, проглотив банальную попытку подцепить. — Давайте поговорим о вашем детстве. — Ну-ка…удивите меня, Доктор Грейнджер. Удивлять она его не собиралась, о чём повторила самой себе. Да, вероятно, в его жизни было много попыток обратиться к детству, но Гермионе не нужно было всковыривать его травмы. Она тут не за этим. — Предлагаю вам вернуться в самое первое приятное воспоминание из раннего детства. Что-то, о чём бы вы могли мне рассказать. Их глаза какое-то время сохраняли зрительный контакт, но затем Малфой отвёл взгляд в сторону, погрузившись в пучину размышлений, и Грейнджер дала ему время.  Оно шло, пациент то хмурился, то дёргался в рваной ухмылке, а солнечный свет смещался, потягивая свои лучи в сторону золотого часа. Этот кабинет, особенно после ремонта, ей нравился. Молочного цвета стены поглощали больничную белизну, а дерево под ногами приятно украшало визуальную и звуковую составляющую помещения. Почему-то именно сейчас, впервые, Гермиона чувствовала себя здесь спокойно, совсем не так, как обычно, когда она проживала свою собственную сменяющуюся бурю эмоций. Теперь его молчание не было «ни о чём» и не вызывало тревогу и опустошение. Малфой молчал громко и о чём-то, а она просто испытывала благодарность за старание. И пусть он не был постоянен, но сегодняшний шаг навстречу со стороны пациента был неоценимо важен. — Вы любите колпачки? — прозвучал хрипло вопрос, слегка неподготовленным из-за молчания голосом. — Любили в детстве? — Колпачки?.. Какие именно, Мистер «М»? Он перевёл на неё полный неподдельного недоумения взгляд, а она успела ухватить мгновение, как солнечный блик подсветил серебристую радужку. Нечасто в её жизни встречались такие глаза. — Колпачки именинника, какие ещё? Красные, цветные, серебристые…это был мой четвёртый День рождения. Это было чудесно. Гермиона едва сдерживалась от того, чтобы распахнуть рот. Даже желание доставать палочку ради регуляции температуры отошло на второй план. — Расскажите мне о нём. Постарайтесь с начала. — О нём…о нём… — тушуясь пробормотал Мистер «М». — Он мне тогда не понравился. Такой одинокий и отстранённый, холодный и сам себе на уме… Малфой говорил куда-то в сторону и, как Гермиона и предполагала, начинал улетать и сбиваться, раскрывая ячеечки мыслей хаотично, а не одна за одной. — Вы говорите всё ещё о Дне рождения?  Вряд ли. — …ему не понравился мой колпачок…— игнорируя вопрос, произнёс он тихо с печальной улыбкой, — …ему чужды были даже блестящие розы. Маленький и глупый, нашёл себе развлечение с камнями в саду. — Кто, мистер «М»? Кто нашел развлечение? Она понимала, что речь уже не о дне, а о каком-то человеке, маленьком мальчике, который не угодил четырёхлетнему Драко играми и нелюбовью к колпачкам. Дра-ко. Гермиона мотнула головой от воспоминания собственных губ, шепчущих это имя и, к счастью, не привлекла этим внимание. Он был совсем «далеко». — Только он мог начать собирать дренажные камешки в праздничный колпачок, — с его уст слетела искренняя усмешка, но ритм слов казался непостоянным, норовящим сорваться. — Назвал мой дурацким…красный, бархатный! — на мгновение повисла пауза, прежде чем в пространство упало замятое: — Или я сделал это первый?.. Сквозь неё посмотрели глаза, в них было бушующее серое море по краям двух безразмерных чёрных дыр. Зрачки, несмотря на ещё яркий свет, не знали границ. Ужасно красиво и восхитительно пугающе. — Я не знаю, — тихо ответила она с лёгким кивком головы. — Дурацкий у тебя колпачок! — протянул он тоненьким голосом и верхняя губа, собравшая на себе россыпь влажных капелек, слегка дрогнула. Одна капля стекла ему на уголок рта. — Бить было больно, но получать удары оказалось…больнее, да. Но интереснее. Нарцисса была жутко недовольна измазанной в грязи одежде. Ворчала что-то про дружбу…мама… Ох. Что бы ни произошло в этот день, и что бы Малфой не видел сейчас, сердце Гермионы рвалось от того, что ему так или иначе придётся возвращаться назад. Там была его мама, а здесь уже нет. Возможно, от его же рук. — Что вы хотите сказать? — прошептала она, когда он начал осаживаться в душном пространстве и метаться зрачками по реальности, очевидно выискивая что-то несуществующее здесь и сейчас. — Мама ещё не знала, что он уже тогда был нашей семьёй, — всё-таки нашарив глазами Гермиону, он отвечал всё тише и тише. Семьёй. Она вдохнула распалённый до предела воздух. — О ком вы говорите? Можете поделиться? Грейнджер была почти уверена в своих предположениях и готова была поймать удачу за хвост.  — О… — Малфой замялся и поджал губы, слегка поведя головой, — ..моем друге и б-брате. Да, это было оно. Именно то, о чём Гарри ей говорил, покрывая мраком тайны, и о чём она время от времени думала сама. Это не могло быть совпадением, и прямо сейчас Грейнджер услышала о приёмном сыне Малфоев, который стал Драко братом. «Некролог был написан и передан в редакцию близким другом семьи». Подтверждением этому стали и побелевший тон лица, и лёгкая дрожь, с которой пациент произёс последнее слово, и которая осталась с ним разделить момент тишины. Его предплечья напрягались и расслаблялись, а сам он, покрытый испариной, то начинал дышать слишком часто, то совсем замирал. — Вам плохо, Мистер «М»? — прозвучало с тревогой. — Н-нет, — Малфой обхватил себя руками, чтобы унять подпрыгивающие, как от лихорадки, плечи. — Позови Б-блейза. К собственному счастью, она взяла телефон с собой в кабинет и для того, чтобы скинуть срочный звонок Забини, не пришлось тратить много времени. — Я… — он начал говорить, но резко потянул подбородок наверх, будто шею начало сковывать тисками или приступом… Гермиона, дурья её голова, сама не заметила, как ушла в слишком глубокие смыслы и с первого раза не считала признаки самого обычного человеческого плача, который Малфой изо всех сил старался скрыть. — Всё в порядке, — простые, но приободряющие слова могли быть нужны ему сейчас, как ничто, — это — нормальная реакция, и вам совсем нечего стыдиться, — ну же, — воспоминания о семье могут вызывать печаль. Вы имеете право на слёзы. Как же Грейнджер подбирала слова. Ох, как же она подбирала слова. Чтобы не задеть, не зацепить, в конце-концов, не всковырнуть его мужское, которое воспротивилось бы от слёз на своем лице. Он и так, очевидно, противился. Сожмурив крепко-крепко глаза и опустив голову, Малфой тяжело и рвано вдохнул. Его руки, до этого покоившиеся на теле и столе, сжались в кулаки до побеления, а сам он стал легонько покачиваться. То ли от перенапряжения, то ли от попытки так себя успокоить. — Это тяжело, — вкрадчиво произнесла Гермиона и увидела, как из-под его свисающей чёлки показался кончик носа со стекающей по нему слезинкой. Крохотный участок рубашки в районе груди потемнел. — Но терапия никогда не даётся легко, и Вы сделали сегодня этот шаг, Вы — большой молодец. Она им искренне и от всей души гордилась, в надежде, что он не закроется после случившегося от неё снова. За спиной послышался шум, и через мгновение она услышала, как распахивается сначала одна дверь, затем вторая. В кабинет торопливо залетел Забини, а затем застыл там же, где и стоял.  Гермиона махнула рукой за спиной, чтобы он не произносил ни звука. Блейз повиновался, но тишину ощущений начал развеивать лёгенький холодок, пославший по спине горсть мурашек. В его руке была палочка. — Мистер «М», я благодарю вас за этот сеанс. Если вам будет комфортнее, я могу сейчас уйти и оставить вас наедине с мистером Забини. Сквозь тяжёлое дыхание и редкое — сдерживаемое, — сопение носом, прозвучало очень очень тихое, — Да, с-спасибо. Эту слабость Гермиона, искренне и от всего сердца, пообещала себе сберечь. Попрощавшись с пациентом и заглянув на выходе печально в глаза Забини, она поспешила уйти и оставить их с его чувствами. И хоть могло показаться, что Грейнджер, как его терапевт, должна была остаться и поработать с ними, на деле всё оказалось иначе. Лучше настоящего выхода чувств и успокоения не было ничего, а с ней это сделать Малфою пока ещё не удавалось. Гермиона не слишком переживала на этот счёт, потому как они только-только начали выстраивать отношения. Впервые, в этот день, он ей доверился. С лёгкой грустью, но чувством удовлетворения, она направилась в кабинет на детальный и захватывающий анализ сеанса, который привёл к ещё большему количеству вопросов, во главе которых стоял тот самый один.  Кто такой, чёрт возьми, этот приёмный сын Малфоев, по которому Мистер «М» сегодня лил слёзы?