Аттрактум | Attractum

Коридор четвёртого этажа пропах розами насквозь. Гермиона шагала по нему почти вприпрыжку, размахивая своим туго затянутым конским хвостом, предвкушая, каким будет сеанс с мистером «М» в этот день, и в её груди не было ни капли опасений. Неделя прошла изумительно. С момента последнего посещения Министерства жизнь Грейнджер словно воспряла, расправила крылья и, наконец, показала ей чудо и свежесть результатов собственного труда. Малфой, наконец, начал стабильно и качественно отвечать на терапию, выдавая ей каждый день по порции чистейшего дофамина. Наконец, появилось чувство, что в этой борьбе она не одна. Лучшим решением было выбрать систему линейной организации мысли — только так им удалось стабильно вести продуктивные диалоги, заглядывая в настоящие уголки жизни пациента. Он стал ей рассказывать многое. Её личный дневник то и дело пополнялся приемлемыми записями. Вот, например, во вторник после дня в Министерстве, Малфой был открыт к разговору и поведал ей о том, как Люциус, до того как нанять в поместье учителя, в дошкольные годы учил их французскому. Кого «их» — Грейнджер могла только догадываться, но зато в заметках появилась новая фигура — отца. Рассказ о нём был немногословным, однако тёплым, без тени печали или чего бы то ни было. Мистер «М» то и дело сбивался с линейности повествования, вставляя узнаваемые фразы своего родителя. «Ты Малфой, а Малфои обязаны быть образованными». «Каждому из вас в наследство перейдёт поместье… Вам предстоит ухаживать за ними и делать это с умом…» «Мистер Малфой, зачем нам знание французского для этого?» — спародировал пациент чей-то тоненький голосок. Грейнджер догадывалась, что это был тот самый парнишка, который предположительно был их приёмным ребёнком, однако развития разговора об этом она не получила. После этого сеанса на стене-помощнице в кабинете появилось схематичное древо этой чистокровной семьи, а также были вынесены имена всех из Священных двадцати восьми, кто был одногодками с Малфоем. Гермиона отчаянно выуживала крупицы, чтобы найти хоть какой-то намёк на загадочную личность, жившую с ним под одной крышей. Пока безуспешно. Из того, что ей правда удалось узнать о маленьком — на момент историй, — мальчике было то, что он яростно пытался кормить маленького Драко сладкими булками, которые тот не переносил из-за изюма. Изюм, по его мнению, оказался опасным продуктом — каждая сушёная ягодка была потенциальным жучком, который мог забраться внутрь и наделать множество дырочек. Сквозь эти дырочки он мог заразиться смертельными болезнями и не дожить до своего первого квиддича. Так Гермиона узнала, что черты параноидальной шизофрении уже прослеживались у пациента в возрасте пяти лет. На стене появилась запись: «Вероятно, его брат был крупным ребенком из-за страсти к мучным изделиям. P.s. Теория не подтверждена.». Могло ли статься, что это был кто-то из дружков Малфоя — Крэбб или Гойл? Оба были крупными и, если она правильно помнит, всегда были не прочь перекусить, но Гермиона быстро отмела эту идею. Эти двое всегда таскались за юным Малфоем и едва ли не заглядывали ему в рот. Мальчик же из его воспоминаний, судя по тому, как он о нём отзывался, был взбалмошным и сам себе на уме. Да и сам он говорил о нём с той исключительной для него трепетностью и принятием, какой она не готова была охарактеризовать тех задир из своей школьной памяти. Кто же ещё из тех, кому в наследство перепадало поместье, был полненьким ребёнком? Ей необходимо было об этом подумать и повспоминать. — Драко, Драко… Драко. Когда Грейнджер вошла в кабинет для сеансов, предварительно взглянув на свой мобильный и кинув тот в небольшой карманчик халата, она нашла Малфоя сидящим на их общем столе в позе лотоса самым носом к барьеру. Едва она успела сделать шаг в его сторону, он тут же вскинул голову. — Я весь день размышлял над историей для этого дня, — с оглядкой на окно произнёс он. — Мрачная погода приносит мрачные мысли. — Вы ощущаете себя… мрачно? Она сделала вид, что нет ничего необычного в том, что бёдра Малфоя находятся перед её глазами, и села на своё место, стараясь не смотреть прямо перед собой. Всё-таки там находился пикантный элемент его тела, а мягкая ткань пижамных льняных штанов обрамляла то, на что ей не очень бы хотелось смотреть на сеансе. Грейнджер дёрнула головой — ей бы вообще не хотелось туда смотреть никогда. — Нет же. Просто воспоминание… Оно тёплое, но о мрачных моментах. — Давайте выберем точку начала истории, — произнесла она привычную инструкцию. — С чего Вы бы предпочти начать Ваш рассказ? — С того, что я проснулся ночью в собственной спальне от зова своего имени, — Мистер «М» вновь взглянул на хмурое небо и нахмурился сам. — Мне было пять.  — Хорошо, — кивнула Грейнджер. — О чём эта история?  — О ночных кошмарах. Этот сеанс подарил Гермионе новое знание о маленьком мальчике и о маленьком Драко. Первый не мог спать в своей собственной спаленке — она уже не сомневалась, что речь шла о брате, — по причине мрачных сновидений. Второй же, как оказалось, был, к её удивлению, крайне эмпатичным ребёнком.  — Где-то около месяца мы спали в одной кровати, потому что… — он метался, когда история шла линейно несколько предложений подряд. Шея напрягалась, а на челюсти играли желваки, — …Нарцисса узнала не сразу, я очень просил её… — Мистер «М», — мягко окликнула его Гермиона, — Вы сбиваетесь.  Он глянул на неё круглыми серебристыми глазами, наполненными чем-то из детства. — Да, я понимаю. — Почему вы спали в одной кровати около месяца? — Грейнджер повторила его мысль, переведя в вопрос. — Потому что он сильно плакал… и дрожал… его всегда пугали ночные поместья, и он просыпался от кошмаров, — рассказывая это, Малфой сильно ковырял себе кожу на пальцах, и она пометила себе мысленно сделать об этом запись как о его характерной черте. — Ему было спокойнее с кем-то спать. Он сказал, что со мной не страшно… На его лице поселилась печальная улыбка. — Странно, ведь я был таким вредным ребёнком. — Может, Ваш маленький… друг? — она сделала вопросительный акцент на последнем слове в надежде, что Мистер «М» сделает уточнение, но этого не случилось. — Почувствовал Вашу истинную натуру? По Вашим рассказам, Вы старались о нём позаботиться, испытывали к нему братские чувства. Вероятно, он это считывал и приходил за поддержкой.  Несколько секунд они смотрели друг на друга — Малфой сверху-вниз, но совершенно не надменно, оставив свою мимику абсолютно нейтральной, а Грейнджер напротив — снизу-вверх, не чувствуя себя при этом на позиции ниже. Это был короткий, но очень глубокий немой диалог. О чём-то личном, о чём маленький Драко ещё не готов был ей рассказать, и она принимала это за правило. — Только спустя время я попросил Нарциссу объединить наши комнаты. Оказалось, это можно было сделать сразу, но я чего-то боялся. Думал, что отец будет против или они снова начнут причитать о приличиях. Но нет. — Как считаете, можно предположить, что Вы тоже чувствовали себя с ним безопасно? — осторожно спросила Гермиона после мгновения тишины. — Может, Вы боялись, что родители запретят и его рядом больше не будет?  Малфой поджал губы и о чём-то задумался. Она понимала, что действительно сложно было сделать вывод о себе маленьком спустя столько лет и ни давить, ни торопить его не стала. Их сеанс так и закончился без ответа, но с большим грузом переосмысления в глазах пациента. Это было хорошо — это не было безумными вспышками или приступами галлюцинаций, как случалось на встречах ранее. Грейнджер была абсолютно довольна.  Несколькими минутами позднее в её дневнике появилась новая запись: Вторник, 26 июля. Аромат роз оседает на моей одежде, и я чувствую, что так и должно быть. В наших взаимоотношениях мы достигли понимания. Испытываю волнение, но отношу его к границе допустимого.  *** Маленькая ложечка горечи, что легонько омрачала её увлекательные будни.  Во время планового обхода пациентов в среду утром Грейнджер заметила за собой то, что вновь и вновь возвращалась глазами к своему сотовому для проверки на предмет пропущенных звонков или непрочитанных сообщений. Как можно догадаться, смотрела она в пустой экран с нулём уведомлений и беспокоило её в этом сразу два фактора. Во-первых, Гарри. С их последней встречи, когда Гермиона оставляла его наедине с Паркинсон, прошло уже больше недели, а она за всё это время получила от него всего лишь одно сообщение и то было каким-то невнятно-успокаивающим. Ни приглашения к встрече, ни звонка, ни чего бы то ни было ещё. Она точно решила дать другу время — настроить свою жизнь или поработать, — но к выходным было решено перестать себя сдерживать. В конце концов, именно выплеск эмоций и помогал им оставаться на плаву в последнее время и сохранять дружбу такой, какой она была. Да. Но. Было ещё и во-вторых. — Запиши, пожалуйста, — сунув мобильный в карман, Грейнджер бросила помощнику, который ходил вместе с ней по палатам: — Психика Каини положительно отвечает на паракорректоры. Усиление дозировки не требуется. — Записал, — кивнул ей молодой парнишка с забавными завитыми усами и начал выводить свои ещё робкие каракули. Шон. Ему только предстояло учиться лекарскому мастерству, и он очень хотел в наставники себе именно Гермиону.  — Элис Лонгботтом поддержала диалог из трёх фраз и поделилась впечатлениями о книге. Невиллу будет приятно об этом узнать. — Угу… — за спиной зазвучало чирканье пером, а затем Шон остановился вместе с ней.  — В этой палате находятся престарелые волшебники. Их шестеро, и некоторые из них были выдающимися в областях алхимии, мастерства волшебных палочек, зельеварении. Один из них, мистер Филч, хоть и является сквибом, тоже выполнил за свою жизнь немало великих дел. Гермиона глянула на него из-за плеча. — Однако их разум разрушается под влиянием… — Деменции! — выпалил Шон и осекся. — Простите меня, доктор Грейнджер. Моя бабушка страдает от деменции, и я знаю об этом, к сожалению, немало. — Значит, для тебя их поведение не станет удивительным, — кивнула Гермиона и открыла дверь в палату, встретив наперебой восторженно-удивлённые возгласы. Она и помощник поприветствовали скучающих волшебников, задав каждому вопрос о здоровье и самочувствии, а также проверив их на знание собственного имени и местонахождения. — Верните мне Миссис Норрис! — налетел на них скряга Филч из-за спины. Она была к такому готова, а вот Шон, было заметно, что не очень. — Мистер Филч, давайте присядем, — мягко улыбнувшись, Грейнджер приложила усилие, чтобы потянуть его за локоть и отвести к самой дальней кровати. — Ваша кошка не может находиться в стенах медицинского учреждения, однако Профессор Дамблдор уверяет, что она получает должный уход от мадам Стебль. Миссис Норрис умерла ещё за несколько лет до того, как Аргус попал в её отделение. Непринятие этого факта как раз и стало одним из тревожных звоночков, из-за которого директор Хогвартса, обеспокоенный состоянием завхоза, связался с Гермионой лично. — Верните мне Миссис Норрис! Она должна быть рядом со мной! — Давайте попробуем написать ей письмо… Крики, крики, шум. Кто-то в очередной раз позабыл своё имя, а Шон то и дело перепрыгивал между кроватями, отвечая на тревожные вопросы стариков, теряющих здесь рассудок.  Так вот. Во-вторых! Во-вторых, Гермиона была на капельку омрачена тем фактом, что её искусно-безумный флирт в курилке не получил своего продолжения. Вечером, после совершенно неожиданной и немного странной встречи с Теодором Ноттом, она решила, что будет полезно вот так шутливо пофлиртовать с этим кудрявым пареньком. Вероятно, она бы могла сама пригласить его на чашечку кофе или же увлечь разговорами о непригодности образца слюны и затребовать ещё один. Возможно, Грейнджер бы призналась где-то в лёгкой беседе, что ляпнула о исследовании забавы ради, и вывела бы разговор в шутки об этом. Она рассматривала множество вероятных развитий их разговора, но проблема стояла только в одном — он так и не позвонил. А почему она ждала до сих пор? Потому что он сам уведомил её о том, что не может обещать скорый звонок, а значит и срок в неделю не был достаточным, чтобы перестать поглядывать на экранчик мобильного.  А почему она вообще ждала? Ну, это пахло хоть каким-то небольшим развлечением, и надежда была на то, что он тоже так посчитал. *** Еще несколько дней — до выходных — Гермиона продолжала пожинать плоды продуктивной терапии с Мистером «М». Выразив ей совершенно разные чувства, он поведал ей о своей любви к розам, которая преследовала его с самого детства. Поведал о том, как они поссорились с тем самым маленьким мальчиком, потому что тот не умел обращаться с кустами бережно, поведал о том, как ему тяжело было дружить. Как Грейнджер выяснила в ходе беседы — именно Нарцисса поспособствовала началу тёплых отношений между ребятами, прекратив все драки за булочки и за цветы одним примирительным пикником в солнечном саду, когда им впервые пришлось учиться общаться.  Малфой рассказывал и рассказывал, всё больше углубляясь в детали и касаясь каждого, казалось бы, незначительного момента. Что такое для обычного человека история из детства о цветах? Интересный факт. Для Гермионы же — целый клад информации, которую она бережно документировала и сохраняла, стараясь ничего не забыть, ведь главным правилом психологии было одно: если человек о чём-то говорит — оно ему важно. А значит, важно было и ей. Итак, они закончили в пятницу на истории о водяных лилиях, которые Драко увидел на водной глади пруда благодаря тихому и молчаливому — с его слов — пацанёнку с тёмными волосами. Удивительно было то, какими внимательными были эти дети в возрасте пяти лет. Немного огорчающе — не было в этих рассказах ничего о здоровом течении детства, и Грейнджер пришла к заключению, что уж как ныне повзрослевший Драко не хаял своего маленького друга, тот явно старался подстроиться и так или иначе угодить ему. Как оказалось, история с выпечкой не закончилась на страхе жучков — с ноткой необъяснимой тоски, Малфой рассказал ей, что однажды маленький мальчик молча отдал ему свою булочку, из которой тщательно выковырял весь изюм, в то время как даже родители долгое время бились в незнании. Так она сделала ещё один вывод: уже тогда, несмотря ни на что, он лишь подпитывал его болезнь, угождая зарождающемуся безумию. Коснулось ли это мальчика в дальнейшем? Вряд ли ответ был «нет», и Гермионе бы страшно хотелось посмотреть на результат тесного контакта здорового человека и шизофреника, но пока сделать такого ей не удавалось. Может, удастся потом. А что о субботе? Начался этот день замечательно.  Грейнджер всё-таки поговорила с Забини, поднабрав достаточно для себя фактов, чтобы начать диалог. Она обосновала своё предположение о брате тем, что Малфой назвал мальчика семьей, и поинтересовалась у зельевара, не знает ли он чего-нибудь больше для полной картины.  Увы. Тот лишь округлил глаза и задумался, едва не выпустив из рук скользкие баночки — Грейнджер застала его за масштабной уборкой, которую мулат почему-то частично выполнял вручную.  — Впервые слышу, если честно, — пожал тот плечами, продолжая перебирать колбочки. — Мы не очень-то углублялись в разговоры о семье по детству. Всё школа, занятия, квиддич, девчонки… — Да, я понимаю. Она ушла из его кабинета с чувством лёгкой досады, ведь всё-таки надежда на Блейза была очень большой. Но что ж. Приходилось и дальше заниматься этим «расследованием» своими силами.  Её настрой на вечерний сеанс был решительным. Гермиона всерьёз собиралась подвести Малфоя чуть ближе к конкретике, обосновывая себе это тем, что и относительно его рассказов у неё было достаточно поводов выдвигать предположения. Аврорат точно был в безопасности. И снова — суббота. Так получалось, что за всё прошедшее время именно в этот день недели их встреч с Малфоем было не так уж и много, и заканчивалась каждая из них не совсем хорошо. То прорывной симптом со вспышкой агрессии, то её отвратительное наваждение с последующим попаданием в стационар. Прошлую субботу они пропустили — пациенту нездоровилось, и он попросил отменить сеанс. В эту Гермиона уже стояла перед ним, мечась между спокойствием от сеансов последних двух недель и осторожностью. Произойти могло всё, что угодно.  — Доктор-доктор-доктор, — запричитал он вместо приветствия, покачивая головой в разные стороны. — Вы совсем не отдыхаете, доктор.  И что-то произошло.  Нет, нельзя делать поспешных выводов только по одной интонации, — сказала Грейнджер себе, пока подходила к столу, стараясь абстрагироваться от излишне пронзительного взгляда.  — Мистер «М», — она подняла голову ровно, сложила мобильный и блокнот рядом с собой. — Я не могу себе позволить отдыхать, когда у нас с Вами получается так продуктивно работать. Не отрывая глаз, он кивнул. Она продолжила: — Как Ваше самочувствие? Не преследуют ли Вас навязчивые размышления или сны после наших бесед? — А должны? — сухо бросил он, чуть дернув верхней губой. — Совсем нет. Моим долгом является уточнить. — Хорошо. — Хорошо.  Его мимика каждым микродвижением складывалась в недовольно-пренебрежительную гримасу, заставляя Грейнджер с каждой секундой чувствовать себя всё более неуютно. Он был сегодня таким, каким она могла наблюдать его раньше — отстранённым и безучастным, и этот человек никак не вязался с тем открытым и вдохновленным, которого Гермиона наблюдала все эти дни. Она не стала размышлять слишком долго и сразу — пока Малфой отвернулся в окно, хмурясь и разглядывая что-то вдали, — написала короткое сообщение Блейзу с просьбой написать, каким был пациент при последнем приёме лекарств. Всё ли было нормально? Остаться незамеченной у неё не получилось. — Буду ли я прав, — начал он холодно, повернув лицо к ней, — если предположу, что Вам кто-либо докучает? — Что? — Гермиона вскинула голову. — Ам… нет, прошу прощения. Важное сообщение по поводу пациента. — Правда? — Конечно. — Едва ли. Недоумение застыло на её лице, и ей пришлось приложить усилие, чтобы согнать это выражение и вернуться к нейтральному.  — Ваше внимание приковано к телефону последние две недели… из-за пациента?  Грейнджер почувствовала, будто её поймали с поличным, хотя и не за что было. Она вовсе не была прикована вниманием к телефону. Разве что поглядывала за сеанс туда раз или два, чем и сама себя раздражала. Однако это вошло в дурацкую и крайне непрофессиональную привычку. — Моё внимание не приковано к телефону, — Гермиона специально ухмыльнулась и понизила голос, чтобы звучать шутливо, а не оправдательно. — Я вся здесь только для Вас. — Мы оба знаем, что мир не ограничивается стенами этой комнаты, доктор... Грейнджер. — То есть… — Ни мой, ни Ваш. — Вот как? Малфой выглядел довольным. Он сидел, скрестив руки на груди и выражая всем своим видом абсолютное, полное самодовольство. Что, чёрт возьми, он имел в виду? Его мир не ограничивался стенами этой комнаты — значило ли это, что у него есть связь с внешним миром? Это было невозможно, и высока вероятность была в том, что он блефовал. Но… что произошло? Думать надо было быстро. — Я был предельно открыт с Вами последние дни, доктор Грейнджер, так неужели не заслужил в ответ капельку, скажем, откровенности? — он опередил её в очерёдности реплики. Мистер «М» явно тянул одеяло на себя, пытаясь взять первенство в ведении диалога. Что ж. Она могла попробовать играть по его правилам, пока могла контролировать ситуацию. — В каком вопросе я с Вами не откровенна, Мистер «М»? — Вы никогда не откровенны о себе. Я хочу узнать что-нибудь о Вас. — Я всегда открыта к разговору, если он не переходит рамки приличия, — чуть приподняв бровь, она склонила голову и взглянула на него, стараясь всем видом обозначить, что его ждут последствия, если он попробует снова переступить черту. Малфой откинулся на спинку стула, и в этот момент она поняла, что ей до него в этом разговоре будет допрыгнуть крайне тяжело. В эту субботу, определённо, что-то изменилось. — Что Вы хотите узнать? — Ваше... свободное время. Когда Вы снимаете этот скучный халат и живёте свою обычную жизнь. Чем Вы её живёте? О чём думаете ежедневно, пока чистите зубы или стоите у кнопки лифта в отделении? Пока… — Мистер «М» склонился к ней ближе, — … пока, скажем, посещаете Министерство?  По спине пробежал рой мурашек, и Грейнджер поспешила незаметно стряхнуть липкое чувство, внешне оставаясь почти непоколебимой. Вряд ли Малфой действительно знал, где она бывала и когда посещала Министерство. В целом, было легко догадаться, что она могла туда заглядывать — она же глава отделения. — Мой профессионализм не позволяет мне перетягивать течение беседы на обсуждения собственной жизни, — будничным тоном произнесла она. — Погружение в мои размышления означало бы, что это уже не Ваш сеанс терапии, а мой.  По кабинету расстелились вибрации низкого хохота. Он расставил руки, обхватив оба угла стола со своей стороны — какое-то инстинктивное действие. Малфой пытался занять больше пространства?  — Мой, значит… — едко протянул он. — Я, помнится, здесь по подозрению в убийстве, а все прошедшие дни мы только и говорим, что о моём детстве. Что Вы планируете там найти? Детские обиды на мать?  По столешнице пробежалось жужжание пришедшего сообщения. Две пары глаз обратились к нему и снова вернулись друг к другу. Гермиона успела заметить, что отправителем был Блейз. Ей бы прочитать, но Мистер «М» так пристально смотрел. Он бы не позволил ей это сделать безнаказанно, и чёрт бы побрал Гермиону за размышления о пациенте в таком ключе.  — Это часть терапии. А если быть точнее — выбранного нами подхода линейной организации мысли. Мы начинаем с историй из детства, чтобы Вы могли линейно дойти до ключевых событий в Вашей жизни и чтобы мы могли найти в них ответ.  — Давайте я переведу Ваши слова на человеческий язык, доктор Грейнджер, — он показательно снова опустил взгляд на телефон и сдвинул брови к носу, как будто старался тщательно его просканировать. — Вы пытаетесь найти причину убийства в ревности? Полагаете, что я прирезал матушку, потому что маленький я не получал достаточно внимания? Она вытянулась струной, стараясь выглядеть выше, осадить его своей непоколебимостью, но что-то ей подсказывало, что этот бой будет проигранным. Рука невольно потянулась к телефону, но Грейнджер, вовремя проскользнув ей мимо, зацепилась за собственное запястье, прочесав той по зажившей ранке, содранной недавно. И снова — сильнее, чем требовалось. Малфой, подобно змею, не упускал ни одну деталь её действий. — Я пытаюсь вытянуть Вас, — шикнула она строже, чем требовалось, — из прогрессирующей шизофрении. Это моя первостепенная задача, как психиатра.  — Ваши попытки…  Он дёрнул головой с таким напряжением, что проступили сухожилия по правой стороне шеи. Гермиона не узнавала его. Вернее… Она с ужасом узнавала — того Мистера «М», который отвечал на терапию с переменным успехом. Они снова вернулись назад? Только не это. — Вы считаете, что мои попытки безрезультатны? — сглотнув, спросила Гермиона. — Я считаю, что Вы слишком много интересуетесь не мной.  Ранка на запястье снова дала о себе знать — ноготок погрузился слишком глубоко в повреждённые ткани. Она пыталась себя заземлить, пока сердце начинало биться в ушах. — Я стараюсь Вам помочь, — её голос звучал искренне, но это было оправданием. Он прикусил уголочек губы, прокатывая по тому зубами и соскабливая кусочек засохшей кожи. Грейнджер вздрогнула, и ей показалось, что в кабинете стало холоднее. Показалось.  Его глаза снова стрельнули вниз и опять на неё. Почему Гермиона чувствовала себя в ловушке, хоть и за барьером был именно он? — Составляя психологический портрет моего друга из детства для своего дружка из Аврората? Чего?  Гермиона округлила глаза. Он думал, что она собирает факты для Аврората и Гарри, но ведь она… Чёрт. Она действительно занималась именно этим, но для себя. Для себя — Гарри ведь и так знал, кто прячется за тенью, нависшей над личностью приёмного сына Малфоев. Только Мистеру «М» ничего из этого знать было нельзя. — Полезны любые факты, чтобы... — она постаралась отвести подозрения. — Он здесь не при чём, — огрызнулся Малфой, став будто ещё выше. — Так что там о Ваших выходных? Откровенность за откровенность, доктор Грейнджер. Едва ли она хотела сейчас быть с ним откровенной. Над ней скорее повисло чувство опасности и нужды открыть ему пару фактов, чтобы ей не откусили руку по локоть в порыве гнева. Судя по всему, ему с каждой секундой становилось всё сложнее себя контролировать. — Сегодня, — начала она, сделав на слове особый акцент, — мой выходной. И я провожу его с Вами. В самодовольном движении её подбородок вздёрнулся, демонстрируя открытое противостояние, но мрачный взгляд напротив унял этот пыл почти моментально. Внутри уже успело засвербеть укором за попытку самоутвердиться за счёт пациента, и Гермиона поспешила себя в этом одёрнуть. Нет, нет, она лишь хотела отстоять себя и своё место здесь, но что, если... если? Зачем она это делала? Ей бы просто ему подыграть. Выложить что-нибудь, как на духу, о своей коллекции вин, о тоске по Живоглоту, засевшем на чердаке в доме Поттеров, да и о попытке жить хоть немножечко, не будучи натянутой струной. Вероятно, это бы утолило его шум внутри. Это бы спасло их от неминуемой гибели в пучине его вероятных эмоций. — Где-то раз в неделю я вижусь с Гарри, — продолжила Гермиона, сдаваясь и пытаясь утешить себя лёгким самопоглаживанием по запястью. — Иногда мы пьём джин и общаемся. В остальное время, если честно, я почти не отдыхаю, — она убеждала себя, что специально не поднимает глаз, разглядывая то рукав халата, то своё же запястье, то стол. — Работаю, порой задерживаюсь до полуночи, разбираю сложные случаи. Ваш случай... С последними словами она всё-таки подняла глаза, неуверенно находя его взглядом — всё ещё глядящего на неё свысока. Высокомерного, вгрызающегося  зрачками в каждую деталь, вынося ту на строгую оценку. Ей казалось, что запах роз, который до этого удавалось не замечать, становился всё сильнее и теперь заполнял собою всё, и от этого начинала болеть голова. — А что насчёт телефона? — Мистер «М» бросил взгляд в сторону сотового.  — Я же сказала, — её голос стал тише, — пациент...  От её слов тут же отмахнулись. То ли застонав, то ли глухо зарычав и запрокинув голову к потолку, он задышал полной грудью, выдыхая воздух с шумом. — Ты не отрываешься от него две недели, — её слух полоснуло холодом его голоса. — Считаешь, что без учёной степени по психиатрии я не способен рассмотреть ожидание? Она, правда, не пялилась в телефон. Она проверила его при нём всего несколько раз, и то не в каждую их встречу.  Пристальным вниманием глаз Мистер «М» снова тянул контроль беседы на себя. — Я не... — Ты — да! — это прозвучало громко, куда громче, чем всё сказанное до этого, и Малфой поднялся со своего места, упираясь руками в стол. — Но тебе не хватает смелости признаться в этом. — Я не…  Злость прокатилась под кожей, туго сковав каждую мышцу. С чего вдруг Гермиона позволяла ему ставить себя в такое положение? Уж если кто и рулил здесь процессом, то это была она сама, а значит, и реакции ей было позволено выбирать под стать собственным желаниям. Поднявшись следом, она оперлась о стол, отзеркаливая тем самым его же позу точь-в-точь. — С какой стати я должна признаваться в чём бы то ни было?  Что ж. Теперь это был вызов. — Потому что я, — процедил он в ответ, оскалившись и нависнув над ней почти у самого края барьера, — просил тебя об искренности. А ты лжёшь мне... Просишь меня рассказывать о своей жизни, а сама недоговариваешь о своей. — Я скована правилами поведения психиатра с пациентом, — она пыталась отвоевать позицию, наваливаясь сильнее, подаваясь вперёд и — чудом — сдерживая неприязнь в голосе. — Ах вот как.  Он отпрянул от стола с таким видом, будто одержал триумф, точно всемирное зло праздновало свою победу над добром. Мрачность Мистера «М» никуда не исчезла, но теперь сдобрилась злобной ухмылочкой.  — То есть... дело только в правилах? — Да, — это было грёбаным враньём, но она всё равно не планировала встречаться с Малфоем вне больницы, так что какая разница, насколько она искренна сейчас?  Более того, от неё же и зависело, увидит ли он вообще мир вне палаты или камеры для заключённых. Короткий проблеск осознания собственной власти вселил в неё пару крупиц растерянной ранее уверенности. То небольшое пространство, что было доступно ему за барьером, превратилось в выставочную арену, где Мистеру «М» была представлена возможность показать себя. Естественно, он посчитал своим долгом воспользоваться — опёрся лопатками о стену, приняв задумчивый вид в очевидном желании продолжить бороться. — И допустим, — он повёл рукой в воздухе, — если бы я... узнал что-то о твоей жизни вне стен больницы, то ты бы была совсем не против? Она была бы против. И к тому же сама вероятность этого казалась ей нелепой.  — Это просто невозможно, — у неё не получилось сдержать усмешки. Мистер «М» слегка повёл угловатым плечом, покусывая нижнюю губу и глядя на неё. — Посмотрим. — Нет, правда, — она выпрямилась, скрестив руки на груди. — Это просто невозможно в твоём положении. Давно они на «ты»? — мысль затерялась и ускользнула от неё, а поспособствовало этому троекратное «ха». Точно три раза — именно это Грейнджер услышала в раздавшемся смешке, когда Малфой опустил голову себе на грудь. — Так же, — начал он, и Гермиона ощутила инстинктивную тревогу от того, как это прозвучало, — как невозможно отделению психиатрии получать пожертвования по десять тысяч галлеонов на регулярной основе? Что? Он произнёс это совершенно не дыша, и совершенно точно потому, что украл весь воздух у неё. В лёгкие ударило тяжестью, и Гермиона знала, что реакция её не пройдёт незамеченной под пристальным взглядом исподлобья, и оттого пыталась сохранить лицо. — Вам что-то известно о пожертвованиях? Тревога перерастала в панику и била в голову бешеным ходом сердца, грозящим не то переломом рёбер, не то сотрясением мозга. Откуда он знал? Почти ни у кого не было допуска к счетам больницы.  Откуда? Знал ли он... — ... о том, что счёт больницы пополнился неделю назад? Да нет, откуда мне? Это же невозможно, — последнее слово проскользило карамелькой по языку Мистера «М». Нет. Нет. Это не могло быть правдой, но всё же земля уже уходила у неё из-под ног. Неужели у него действительно был доступ к информации извне? Невозможно, но — неужели? Разве что ему кто-то помогал. Только если кто-то, кто работал здесь, поставлял ему эту информацию, но ведь круг лиц, кто контактировал с ним, был совсем... — Зачем Вам это знать? — из всех вопросов ты выбрала именно этот?  Слова бежали вперёд разума. — Маленькая, наивная Грейнджер. Ты же не думаешь, что я оказался бы здесь, не изучив это место предварительно? Мои каналы связи довольно... обширны. — Вы знали, что окажетесь здесь? — собственный голос казался ей далёким, а сама Гермиона едва понимала, о чём спрашивает и зачем. — Вы... спланировали?.. Её ноги уже совершенно перестали держать её, и Гермиона осела обратно на стул, теряя позиции и растерянно глядя на Малфоя, что не отрывал от неё своих глаз. В голове всё путалось — от и до, абсолютно и совершенно, и худшим в этом было то, что пресловутая логика ей не помогала. Ни в понимании происходящего и услышанного, ни в решении о том, в какую сторону ей идти, когда этот разговор, точно таран, открыл множество дверей. Вот только решительности и осознанности в том, чтобы выбрать, в какую зайти, в ней уже не находилось. — Шизофрения с параноидальными чертами тебе о чём-нибудь говорит? — Мистер «М» кивнул в её сторону, смеряя взглядом. — Я знаю всё об учреждениях Англии, подобных этому, но так уж вышло, что с преступниками работаешь только ты. Его тело дёрнулось — сначала нога, слегка, а потом шевеление губ, как если бы он что-то шептал, но Гермиона ничего не слышала. Он сделал несколько шагов, не садясь на стул, и от этого всё внутри сжалось в комок.  От Мистера «М» веяло чем-то нездоровым. Чувство безопасности оставило её вместе с ровным дыханием — Гермиона отрывисто втягивала воздух вместе с ощущением угрозы. — Открой же глаза, — продолжал говорить с ней Мистер «М». — У меня не было шансов не оказаться здесь. — Хорошо... хорошо, — выдохнула она, чуть качнув головой и пытаясь успокоиться вместе с выдохом. — Что ещё Вам известно? — Снова, снова вопросы, — он закачал головой из стороны в сторону на манер болванчика, провоцируя тем самым приступ дезориентации и тошноты, — и снова ты что-то хочешь узнать от меня, но ничего. не говоришь мне. сама. Короткий миг — пока под его непродолжительное мычание Гермиона пыталась подавить в себе недопустимый для врача страх, пока он склонялся к ней чуть ниже, — прежде чем Мистер «М» вкрадчиво произнёс: — Может... лучше спросишь у Виктора? Он так о тебе заботится... Нет. Нет-нет-нет. Это было больше, чем слишком. Весь воздух в момент выкачали из комнаты, а она лишь открыла рот, вытаращившись на того, кто не должен — не мог! — знать о ней так много. — Забыла, с кем имеешь дело? — Мистер «М» почти выкрикнул это, заставляя её вздрогнуть. — Напоминаю. Три слова: особо, опасный, преступник. И он упивался.  Разглядывал её с разных сторон, пока всё, что ей оставалось, так это бороться с подкатывающей тошнотой и сковывающим приступом паники, точно её разоблачили. Или — предали? Не надо было вести долгую цепочку размышлений, чтобы уткнуться в тупик и найти другой край этой ниточки. В груди свербело от боли.  Блейз.  Они были почти что тандемом, так как он мог всё рассказать ему? О ней, о Викторе... он ведь видел, что тот писал ей! Силы покидали её так же, как покидали Малфоя все разы до этого после всех его вспышек. Вытекали, точно вода через решето, оставляя за собой только пустоты и саднящую боль в запястье. И ей бы стереть из памяти всё, что произошло за сегодняшний сеанс. Забыться и раствориться подобно дымке, никогда сюда не возвращаясь. В горле встал ком, а в носу защипало от собственной слабости. — Ну-ну, — раздалось мурлыканье где-то совсем рядом, и сквозь пелену на глазах Гермиона увидела, как Мистер «М» наконец садится в свой стул напротив неё. Её взгляд скользнул по его лицу, по точёным скулам и шероховатости кожи на челюсти, а после зацепился за маленькое алое пятнышко крови, выступившей на содранной коже нижней губы. Он терзал ту так же, как и её собственную душу секундами ранее, и глаза её зацепились за этот мелкий жест так, точно в нём было её спасение. — Не плачь, — прошептал он убаюкивающе, размазывая кровь по губам в движении слов. — Тебе не нужно плакать. Плакала ли она? Гермиона не знала. Её словно окунули головой в морскую пучину и протянули под водой и по волнам, затем выбросив небрежно на сушу. И только по этой причине по щекам в этот момент стекала солоноватая влага. А вот что касалось тяжести, лежавшей грузом на её хрупких плечах — она испарилась, высвободила Грейнджер из оков непринятия. Теперь душа её свободно тянулась к распахнутым в искренности серебристым глазам. К прорезавшемуся в мягкости голосу Драко. Малфою? — Драко. Именно так. О его красоте трепыхалось её взволнованное сердце, а весь его облик обрушился на неё лавиной спокойствия. Это было чем-то за гранью. Он пел? Она точно слышала бархатистые нотки его голоса, поглаживающие каждый её нерв по отдельности.  По лицу поползла улыбка, полная безмятежности. Казавшийся незатуманенным разум все ещё пытался уцепиться за обрывки прошедшего разговора, но реальность шептала ей, что всё это было не нужно. — Так лучше? — донёсся мягкий голос Драко. — Да, — и это было тем самым искренним, чего он так хотел от неё. Он. — Хорошо. А теперь тебе нужно уйти. Как? — Гермиона растерянно моргнула. Как она могла уйти прямо сейчас? В тот самый момент, когда всё внутри неё заполнялось ароматом роз, душа была согрета серым солнцем, а всё тело только и хотело, что потянуться, дотянуться — соприкоснуться? Нелепость, право же, ну как она могла уйти сейчас? Инстинкты, стучавшиеся в заднюю дверцу сознания, пытались дать ей силы сопротивляться, но желание — наконец-то представшее перед зашоренным взглядом, — оказалось сильнее. Её ресницы задрожали — она не находила в себе сил, чтобы отвести от него глаз, и мысленно умоляла его, чтобы его взгляд не покидал её саму.  К нему хотелось приластиться кошкой. Виться перед самым кончиком носа, ловить шёрсткой тепло глаз и щекотать хвостом точёные скулы, проминая лапками бёдра. Добраться и присесть поудобнее сверху, ткнувшись собственным носиком в шейку со вздувшимися от напряжения венами и вылизать их, пока он не замурлыкал бы в ответ, увлекая в объятия с тем же спокойствием, какое накрыло и её саму за эти секунды. И эта капелька крови. Маленькая бусинка на чуть потрескавшихся губах — Гермиона хотела их лизнуть. Собрать солоноватый экстракт его сути языком, обволочь им рот и вылакать досуха, отдавая саму себя — всю — взамен. Коснись меня. Рука сама потянулась вперёд, скользнула взмокшей от жара и пустых нервов ладошкой по гладкой поверхности стола и пальцами нырнула под тёплый барьер, подвинувшись до запястья. — Грейнджер, — повторил Драко, глядя на неё с дрожью в зрачках. — Тебе нужно уйти. Ему не нужно было её об этом просить, потому что повиноваться этим словам не было сил. Она искала спасение в пучине бушующих серых глаз, в игре света и искр безумия, в чём-то родном.  Как прекрасно. Ещё немного — совсем чуть-чуть — вперёд, чтобы разглядеть поближе, нырнуть в этот мерцающий омут. — Грейнджер. Ей нравилось, как звучит её имя — от него. Она почти растянулась на столе между ними, чувствуя холод как нечто спасительное для её разгорячённого тела. Каждая клеточка с новой секундой раскалялась всё сильнее, и выход виделся ей только один, единственно возможный. Терморецепторы, точно сирена перед стихийным бедствием, забили тревогу ровно за мгновение до невозвратности. Жар — против холода, когда его пальцы скользнули от кончиков, по фалангам и костяшкам её руки, наполняя тело дрожью до самых косточек. Расширенные зрачки в обрамлении серебристых радужек не оторвались от её собственных ни на секунду.