Аттрактум | Attractum

С какой-то точки зрения Гермиона была очень хорошим доктором. Об этом говорили результаты её пациентов за эти годы в отделении для психически нездоровых волшебников и таких же преступников. С какой-то точки зрения — с её собственной, — она была просто отвратительным и никудышным специалистом. Чего только стоило то безрассудство, что подтолкнуло Грейнджер за защитный барьер? Вероятно, увольнения и статьи в Ежедневном пророке на два разворота с полным разоблачением никудышного доктора-мозгоправа. В лучшем из возможных случаев, но это всё были лишь жалкие фантазии некоторых из её осуждённых пациентов и каких-то ещё недовольных.  Пока ещё Гермионе удавалось держать себя на плаву — возможно, она даже могла поставить себя на ноги и вернуть то время вспять, когда ей удавалось не подвешивать себя собственноручно на цепь над бассейном с пираньями. Пока-пока-пока.  С точки зрения собственного плеча Гермиона была абсолютно дерьмовым доктором, которому самому бы не помешало залечь в стационар на месяцок-другой. Потому что, естественно, залечивать те две дырки-полумесяцы, особо вспухшие в области следа от клыков, она не планировала. Бальзам закончился ещё в палате у Малфоя, — три раза «ха» сказала Грейнджер самой себе. Конечно, конечно же, причина её поведения была совершенно иная, ведь вряд ли в больнице, да и в собственной аптечке, она не могла найти ещё сотни таких же бутылочек.  В тот вечер она всё-таки отправилась домой по порт-ключу, прихватив с собой два картонных пакета из бутика, перевязанных атласными бантиками.  Хватит, — сказала себе Грейнджер, когда металась по кабинету в поиске чистого полотенца и свежей пижамы. Достаточно было избегать дома и наказывать свою хилую душонку сном на неудобном диване. Ей хотелось элементарно принять ванну и отмыть с себя всё, что легло на плечи за все эти дни. Не было сомнений, что как только горячая вода коснётся руки, та начнёт неистово щипать, и Гермиона заранее подготовила себя морально ещё тогда, когда отлепляла ткань рукава от запёкшейся кожи.  Магия. Естественно, она игнорировала её нарочно, находя в собственном мазохизме что-то особенно притягательное, в общем, как и всегда.  В нос ударил запах успокаивающих трав, когда Грейнджер чуть поскользнулась и плюхнулась, не удержав себя больной рукой, что в мгновение запульсировала. Боль была поистине адской, а следы от зубов уродливыми с расползающимися сине-багровыми пятнами вокруг. Кожа припухла, а по краям, где была содрана свежая корочка, сочилась кровь и полупрозрачная жидкость.  Мерзко. Подумать только, ведь он и впрямь её укусил — вонзил зубы, впиваясь глубже и глубже, вероятно, находя в этом истинное удовольствие. Было ли это ценой за её безрассудство? Попыткой преподать урок или непроизвольной выходкой психики, о которой «М» и пытался её предупредить? Глупо было, в целом, то, что она задавалась такими вопросами и ещё глупее то, что ситуация эта возникла, но… так уж случилось. Она вспомнила его сухую руку в своей. Запястье, кожу кисти которого Гермиона гладила и массировала, завладело её вниманием в процессе не на шутку. Ей приятно было вспоминать ощущение этого прикосновения, и оттого внутри скручивалось ещё сильнее и ярче.  Спазм — многократный, посвящённый отвратительному стыду и бесстыжему желанию, — прокатил по телу сносящим вихрем. Грейнджер уже очень давно не расслаблялась, что сказывалось на откликах тела. Последним, кстати, был тот самый раз, когда она виделась с Виктором, перед встречей с которым возбудилась от Малфоя. Нет. Всё было немного иначе. Скользнув здоровой рукой вдоль живота и чуть съехав по ванне, Гермиона решила попробовать — хотя бы постараться приласкать свой капризный организм, требующий для разрядки особыхусловий. Не было ни единого шанса, конечно, что ей удалось бы кончить от простой мастурбации, но она даже вооружилась самой отвратительной и непростительной фантазией из всех возможных. Что, если бы Малфой воспользовался ситуацией иначе? О, да — чёртовы мысли. Они порождали в её животе горячие волны и приливали кровь к пульсирующей точке под пальцем, что истошно начала давать о себе знать, как только пальцы Гермионы коснулись.  Блядство. Почему он её возбуждал? Не лучшее время для самоанализа, когда плечо неустанно горело, то отпуская, то добавляя остроты ощущениям и, кажется… лишь распаляя её. Грейнджер любила боль — она её обожала. Желала и трепетала всем сердцем, когда пальцы сжимались на шее до синяков, до хруста трахеи, когда шлепки раздавались откуда-то сзади оглушительно звонко. До крика и искр из глаз — так она любила и так её научили. Вернее, не дали шанса любить по-другому, потому что по-другому Гермиона в своей жизни не знала и, может, поэтому сейчас теряла крупицы рассудка в попытках достичь человеческого оргазма, питаясь от воспоминаний о разорванной плоти, ещё горящих в сознании. Она была абсолютно, неотвратимо больна. Нездорова и заболела очень давно — задолго до встречи с Мистером «М», словно вся её жизнь была репетицией для выступления перед ним — самым главным профессионалом по делу сумасшествия. Малфой сходил с ума красиво, и это было очень приятно признавать. Очень глупо, но так болезненно вкусно. Болезненно до ногтей, придавливающих собственный клитор, до пальцев, врывающихся в себя без подготовки, до зажмуренных глаз. Мышцы горели, а она не справлялась, и это вызывало такую обиду, что хотелось рыдать.  Гермиона не могла — старалась изо всех сил думать о нём, вспоминать и награждать себя болью, приближать хотя бы на шаг к тем условиям, в которых всегда настигала разрядка. Только проблема была в том, что она так далека.  От подчинения, от боли — настоящей и живой, подаренной ей другим человеком  здесь и сейчас, от удушения, приносящего финальные ноты. Она задыхалась. В собственной ванне, в остывшей зеленоватой воде с травами и разводами крови Гермиона в очередной раз попыталась побороться с чем-то из прошлого, и всего снова оказалось ей мало. Её голова повисла на бортике, а руки спали вдоль тела, каждая из которых пульсировала по своей индивидуальной причине.  Ничего не произошло. — Чёрт, — тихо выругалась она и постаралась подтянуться на руках, чтобы сесть. В такие моменты всегда подступал приступ отчаяния и осознание того, что прошлое всё ещё не отпустило. Или как это можно было назвать?  Может, разгадка её тяги к Мистеру «М» и была в том, что его действия веяли причинением боли. Может, она подсознательно чувствовала в нём ту самую нотку доминации, место которой в её жизни жгло пустотой. Грейнджер вылетела из ванной, встречая мокрым телом колючую прохладу квартиры и схватилась за банное полотенце, чтобы принюхаться и понять, что оно требует стирки. Да, конечно, она ведь так давно не занималась домом и, тем более, стиркой. Прибегнув к магии, она высушила тело и очистила от грязи рану, чтобы впоследствии нашарить в аптечке бинт и кое-как перевязать им больное плечо.  Шрамы получатся отменными. Покажет ли Гермиона их ему? О нет, лучше. Она покажет их тому, кто поселил в её голову страсть к подчинению. Она настоит на встрече и будет упиваться ревностью человека, который не терпит делиться даже после двух лет расставания. Такой у неё был план, чуточку мстительный. Немногим позже, когда курьер принёс заказанную ей пиццу, а чай уже почти остыл от нахождения на балконном кофейном столике, Гермиона передала в лапки подлетевшей Амари скромненькое письмо. Оно было лёгким и слегка безрассудным, как и каждый день последнего месяца: «За сталкерство ты должен мне один оргазм, Гермиона.» *** — Тебе не стоит беспокоиться, — невнятно проговорил Гарри, размахивая вилкой над шницелем. Следующим утром после их совместного шоппинга, Гермиона получила по СМС приглашение на совместный обед втроём неподалёку от больницы, и у неё, очевидно, не было шанса отказаться. У Поттера зудело от необходимости познакомить её с его новой девушкой ближе и, видимо, сдружить. Сейчас, пока последняя отошла припудрить носик в уборную, он решил как бы невзначай предупредить о новом пациенте, наложив на их столик глушилку. — Мне стоит беспокоиться, ты снова передаёшь мне дело в неформальной обстановке, — шикнула она через стол и оглянулась на Паркинсон. — Последствия я разгребаю до сих пор. — Всё в порядке, правда. Классический убийца, но Невилл что-то заподозрил и настоял на том, чтобы отправить его к тебе. Что-то с нестабильным фоном психики. Грейнджер скептически оценила его недостаточную осведомлённость в терминах психиатрии, но тут же отмахнулась. Её больше беспокоило то, что в отделение, возможно, ляжет очередной член какой-то преступной банды, который устраивал поножовщину в последние недели. Гарри не был уверен в этом наверняка, но предупредил Гермиону о такой вероятности и напомнил о порт-ключах и охране. — У вас сеанс семейной психотерапии?  В область заглушки вошла Паркинсон, грациозно опустившись на резной стул, что стоял ближе к окну. — Нет, — стушевался Гарри и постарался изменить перепуганное выражение лица на милое. — Нет, конечно. Мы просто обсуждали работу. Сама понимаешь. — Не понимаю, — невозмутимо ответила она. — Ни дня в жизни не работала. Её непосредственность искренне забавляла Гермиону. Пэнси привносила в пространство какую-то особую ауру, отчего даже самые серьёзные вещи воспринимались легко. Казалось, что она ничего не воспринимает всерьёз и что она максимально серьёзна. Было прекрасно понятно, почему Гарри так влюбился в неё.  А он именно влюбился, что не переставало шокировать Грейнджер до сих пор. — А можно поинтересоваться, чем ты занимаешься? — спросила она. — В смысле, чем увлекаешься, как проводишь дни? Гарри заёрзал на стуле. — Докучаю Поттеру. А вообще, большую часть времени я провожу с дочерью. Мы с ней читаем, учим французский, обе берём уроки этикета, ходим по модным магазинчикам. Когда она у моего отца, я могу днями не вылезать из книг, мне полюбились мрачные романы, — Пэнси загадочно улыбнулась и облокотилась на спинку стула. — Знаете, где невинные девчонки влюбляются в подонков, попадают под влияние мафиози и отдают им своё сердце. Грейнджер невольно кинула взгляд на своего друга и вернула обратно. Паркинсон рассмеялась. — Нет, это не потому что мой отец, вероятно, замешан, — она оглянулась и затем спокойно продолжила, — в каких-то таких делах. И не потому, что я мечтаю о такой жизни. Напротив, мне приятно осознавать мою спокойную жизнь, погружаясь во что-то бандитское лишь в своей голове.  — Но ведь это… Немного неэтично, ты так не думаешь? Если все эти догадки правда… Если всё то, что написано в твоих книгах, если всё, что мы могли от кого-либо слышать, действительно происходит на самом деле? Не чувствуешь ли ты, что, читая про любовь к преступникам, ты одобряешь их действия? Неодобрительный взгляд Гарри прилип к левой щеке. Он начал ещё более нервно копаться в своём блюде, но напряжение, по всей видимости, чувствовал только он. — Нет, — просто ответила Пэнси и пожала плечами. — Я умею разделять действительность от вымышленной истории. То, что героинь и меня приводят в восторг мускулистые бандиты из книг, не означает, что я пойду и выйду замуж за одного из них. И тем более не означает, что я одобряю их деятельность в реальности. Но пофантазировать о чём-то запретном приятно. — Эй, — возмутился Гарри, — я ещё здесь. Он показательно скрестил руки на груди. — И кстати, вот именно этот красавчик-аврор — прямое подтверждение моих слов. — То есть, ты сейчас буквально прямым текстом говоришь, что я достаточно не опасен и не сексуален, чтобы быть со мной рядом, не споря с совестью? Гермиона не сдержалась от того, чтобы рассмеяться, и прикрыла ладонью рот. Пэнси попыталась не закатить глаза, но у неё не получилось. Она сдвинулась и приобняла Гарри за плечи, без стеснения уткнувшись носом тому в щёку. — Ты помнишь наш первый раз, Поттер?  — Д-да, я помню, — он ответил и неловко поёжился, поглядывая на довольную от зрелища Грейнджер. — Как минимум, потому что с того момента прошло не больше месяца, но давай мы не будем… — он дёрнулся. Паркинсон, кажется, ущипнула его за коленку под столом, — … об этом сейчас вспоминать. Пэнси, как ни в чём не бывало, чмокнула его в щёку и вернулась к своему салату, накалывая на вилку зелень. — Это было горячо и очень эмоционально. Сильно лучше, чем все мои книжные мужчины вместе взятые. Так лучше звучит?  — Определённо, — ответил Гарри, постепенно приобретая пунцовый цвет щёк. Сама Гермиона тоже слегка ощутила неловкость, и ей было страшно даже приблизительно представлять, что в этот момент чувствовал друг.   — К тому же, — добавила Паркинсон, вернувшись в разговор с Гермионой, — чтение, вопреки советам врача, часто становится моим помощником от мигреней.  — Это отлично. Всё, что получилось у Грейнджер — это короткая реплика и улыбка в ответ. Этот разговор о бандитах и новость от Гарри о новом пациенте затягивали её в размышления, отводя всё дальше от происходящего. Ещё и укус не переставал давать о себе знать, то потягивая, то пульсируя под слабой повязкой, которую Гермиона утром спрятала под тёмной рубашкой и новым бархатным жилетом. Она ещё не знала, наденет ли его вечером на сеанс — была обижена на Малфоя за выходку, но на обед решила всё-таки прийти в обновках. — У тебя больше нет вопросов к моим моральным границам? Вопрос Пэнси заставил её сфокусироваться на реальности и не уплывать слишком далеко. — Я… да. Всё в порядке. На самом деле, Гермиона не знала, насколько всё в порядке, и как она относится к увлечениям Паркинсон. Вернее было сказать, что она к ним совсем не относилась, и этого было пока достаточно. Ведь, — подумала она, — не было известно, что именно знает Пэнси о своём отце. Знала ли она хотя бы о доле зверств? Вряд ли Гарри погружал её в детали так глубоко из соображений секретности и безопасности. А значило это, что чистокровная наследница древнего рода могла даже близко не понимать, о каких вещах говорила Гермиона.  Возможно, и к лучшему. Последние двадцать минут встречи — до окончания обеда, — они болтали ни о чём. Гарри всё негодовал из-за странных выходок Джеймса на тренировках относительно Альбуса и беспокоился за то, что его младший сын всё не мог научиться постоять за себя. И Гермиона, и Пэнси в один голос уверяли его, что тот ещё очень мал, ведь ему ещё было четыре года, но этот аргумент работал слабовато. В конечном итоге, спустя ещё несколько неловких реплик, они сошлись на том, чтобы познакомить Патрицию и парнишек Поттера, что тоже удивило Гермиону не меньше. То, как Гарри быстро впустил эту девушку в свою жизнь и даже готов был знакомить их детей друг с другом, было совсем не похоже на скрытного главу Аврората. Грейнджер даже в моменте захотелось вставить реплику о Джинни, но она вовремя ударила себя по рукам, решив, что это не к месту. Только вот точно знала, что эта тема поднимется, когда они окажутся с другом наедине. *** Было в этом что-то мазохистичное. И под «этим» Гермиона называла целиком и полностью своё поведение при подготовке к сеансу. Какие там были мысли? Надевать или снимать бордовый жилет поверх рубашки? Она придумала лучше. Грейнджер решила вопрос по-другому, надев только жилет и накинув сверху халат. И нет, она совсем не планировала делать это для того, чтобы можно было легко избавиться и от одного, и от другого предмета одежды — ей хотелось иметь доступ к плечу. Ей хотелось иметь возможность скинуть верхний слой и показать руку, показать пропитанную кровью и гноем повязку, которая присохла после целого рабочего дня и которую она показательно решила пока не менять. Ей было больно, и, вероятно, это было не очень здраво, но что ж. — Хватит! Происходило что-то ненормальное. Ну, вернее… Да. Малфой вёл себя под стать своим диагнозам уже пятнадцать минут с того момента, как она вошла в кабинет для сеансов. Вместо конструктивного разговора, раз в несколько минут он касался барьера со своей стороны то рукой, то вершиной коленки, когда поднимался на ноги и расхаживал в разные стороны, как загнанный зверь. С той лишь разницей, что в нём не было испуга или отчаянного желания выбраться — им двигало иное чувство. Совсем иное. — Твои попытки навредить себе абсолютно бессмысленны. Что ты хочешь этим мне доказать? Он снова поднёс палец к прозрачной стене между ними и начал давить. Однажды, когда он резко ударил барьер — тот отбросил его, как и положено при резких касаниях. Сейчас же ситуация обстояла иначе. При долгом и медленном нажатии место соприкосновения начинало разогреваться и создавать гул до тех пор, пока кожа не начинала краснеть и плавиться, предупреждая тем самым нарушителя не стремиться вылезать за черту.  Мистер «М» проявлял же удивительную стойкость, отметив уже две части собственного тела ожогами и определённо намереваясь поставить себе еще один. — Я просто беру уроки у своего гениального доктора. Так правильно? — спросил он с ещё одним усердным нажатием. — Я не вредила себе, — умоляющим тоном ответила Грейнджер. — Я пересекла барьер, чтобы помочь. — Да ну?  Он склонил голову, всем видом демонстрируя искусственное удивление. Его взгляд скользнул по плечу. — И как поживает твоё «не вредила»? Её возмущению не было предела. — Ты укусил меня. — Ты буквально засунула руку в пасть голодному зверю.  — Очень поэтично, — иронично ответила Грейнджер. И он очень был прав. Однако вместо того, чтобы признать свою неправоту вчерашним вечером, она крайне возмутилась его попыткам… что? Преподать ей урок? Зачем вообще Малфою было преподавать ей урок безопасности такими методами? Гермиона встала и обошла стол, встав напротив него. В этот момент его рука всё ещё висела в воздухе у барьера, но не касалась его. — Я планировала сегодня нашу встречу другой, — честно призналась она. О том, какими именно были планы, речи не зашло. Не станет же Грейнджер сейчас позориться и признаваться, что думала поиграть у Мистера «М» на чувстве вины, демонстрируя свою пострадавшую руку.  — Как часто твои планы относительно наших встреч сбываются? — Чаще, чем ты себе можешь представить, — с едкой ухмылкой ответила Гермиона. — Ты такая лгунья. Невыносимая, безрассудная лгунья, Грейнджер. Разве так учат психиатров обходиться с пациентами? Лгать им? — О боги, — взмолилась она, вскинув руки к потолку. Выдохнула и подняла прямой взгляд на него. — Нам нужно обсудить произошедшее вчера, как доктор и пациент. Присядем? Малфой фыркнул и отвернулся. Его руки, а особенно та, что находилась на весу, начали подрагивать, и он поспешил сжать их в кулаки, но Гермиона не оставила этот момент незамеченным. Она занесла его себе мысленно в заметки. — Садись и слушай, — скомандовал он, преодолев расстояние в полтора шага и сев на стул. Как только на свой опустилась Грейнджер, он продолжил, и его слова оказались не колкостью и не очередной попыткой выиграть в их ментальной схватке. — Итак. Всё началось очень давно. В детстве, ещё тогда я начал подавать признаки изменённого психического здоровья, но всерьёз обеспокоились этим мои родители лишь около двенадцати. Терапия за терапией, лекарь сменял лекаря, а моя болезнь лишь продолжала процветать, а я всё реже нормально пропивал назначенные мне зелья и препараты. Около шестнадцати я и вовсе решил от них отказаться, и порой мне их буквально тайком подсовывали в еду, чтобы я мог нормально учиться и никто ничего не заподозрил. Не заподозрил же? Гермиона отрицательно мотнула головой и приняла ещё более внимающую позу. Руки открыты, глаза распахнуты, подбородок приподнят. Она была удивлена сильно больше, чем ожидала того от самой себя, и именно поэтому не позволяла себе как-то его отвлекать. — Потом конец школы, моё метание и нежелание как-либо касаться дел отца. Путём нескольких событий в своей жизни под моим руководством оказалась стайка головорезов, жаждущих денег, крови и моего чистого безумия. Последний год, варясь очень много в чём, я не выпил ни капли зелья. Знаешь, что это значит? Оу. Она могла только предполагать, что это значит. Одно из таких предположений уводило её обратно, в тему обсуждения его родителей, которую Гермиона пообещала себе не поднимать с ним какое-то время. Хоть на языке и чесалось прямо сейчас. — То, что именно поэтому Вы попали ко мне в отделение? — у неё получилось сформулировать достаточно аккуратно. Малфой стрельнул взглядом ей в переносицу и медленно произнёс: — Я не буду с тобой разговаривать вообще, если мы вернёмся к формальному общению, — вместе со словами он пригрозил пальцем, как ребёнку. Грейнджер нехотя взмахнула руками, соглашаясь. — И да, и я вёл не к этому. Допустим. — К чему тогда ты вёл? — К тому, что нечего обсуждать в моём вчерашнем поведении. Я не сделал ничего, что могло бы тебя или меня удивить. Тут она позволила себе слегка усмехнуться. Совершенно беззлобно, с улыбкой и, главное, неформально — этого же он хотел. Гермиона облокотилась на стол и склонилась немного ближе к нему, чтобы тихо и вкрадчиво произнести: — Ты на терапии. Сейчас ты принимаешь медикаменты и это твоё отличие от Малфоя, который поступил сюда уже больше месяца назад. Ты контролируешь своё поведение и именно поэтому… — Именно поэтому я тебя и укусил, — так же тихо ответил он и наклонился, вторя её движению. — В моём действии не было ничего спонтанного, и я не смею с тобой спорить.  — Зачем? — просто просила Грейнджер. Она понимала — отчасти, конечно. Но ей важно было услышать и разобрать его версию понимания собственных действий. — Затем, что мне вздумалось. Если я всю жизнь был безумцем, то почему ты ждёшь от меня адекватности даже с учётом контроля? — Я… — начала она и запнулась. Она знала, что говорить, но не знала, как это оформить в слова.  — Этого не будет, — ещё ниже, ещё тише, ещё вкрадчивее. — Особенно в те моменты, когда ты ведёшь себя безрассудно. Когда причиняешь мне боль, хоть и с целью помочь. И когда приближаешься ко мне на опасно близкое расстояние тоже. Это было весьма логично, что вызывало у Гермионы смесь восхищения с возмущением. Ей нравилось, как он сам раскладывает себя по полочкам, как он видит и читает собственные действия, прозрачно принимая в себе шизофрению, но чёрт. Когда он слишком умничал, она чувствовала себя глупой дурочкой, как будто ей самой было не суждено до этого догадаться. — То есть мне просто принять факт того, что ты кусаешься? — Да и… — И себя ты кусаешь тоже. — Ровно по этой же причине. Вопросы?  — Вопрос в том, — важно начала Грейнджер, уловив в собственном тоне ту самую учительскую нотку, — что если ты проявляешь агрессию к себе и окружающим, то нам стоит пересмотреть составляющие твоей терапии. Подобрать другие, более серьёзные формулы. Он вернул себе ровное положение спины так же ленно, каким и был его тон, и движения, и скольжения глаз по ней и пространству. Его рука с сухим звуком проскользила по столу, остановившись в миллиметре от барьера, а взгляд с какой-то особенной темнотой смотрел прямо Гермионе в глаза. — Что такое «агрессия», Доктор Грейнджер? Оу, да. Это была игра в теорию, в которой Гермионе совершенно точно не было равных. — Деструктивное поведение, которое идёт вразрез с нормами сосуществования людей в обществе, приносящее вред объектам нападения, — почти не дыша произнесла она. — Это если коротко. — Ну конечно ты знаешь, — отвечает ей Малфой с одобрительным кивком. — И следуя из этого, ты очень хорошо понимаешь, что я не следовал порыву агрессии. Это была не она. Грейнджер едва сдержала возмутительный возглас. Нет, Мистер «М» не сможет с ней это сделать! Эти попытки убедить её в том, что его укусы не были агрессией, можно было сравнить с утверждением, что Авада Кедавра — это лечебное заклинание. В какой-то степени да, оно избавляло от мучений, но это было уже что-то из области непроглядной черноты. — Едва ли. — Я не причинял тебе вред. — Да ну? — она перекривила его, произнёсшего точно ту же самую реплику несколькими минутами ранее. Вместе со своими словами Грейнджер наконец-то смогла воспользоваться моментом и смахнуть левый рукав халата, оголяя уродливую повязку. Казалось, что её кожа сочилась одержанной победой. — А это, по-твоему, что? — Твой трофей, очевидно. И всё её самодовольство начало рассыпаться вместе с его до чёрта спокойным тоном. — Вряд ли бы ты оставила на своей коже то, что доставляет ужасный дискомфорт, верно? — Ты прекрасно понимаешь, почему я это сделала, — тон Гермионы звучал почти обиженно. Она сжимала ткань халата на уровне локтя противоположной рукой и метала исподлобья искры из глаз. Прямиком в своего обидчика. Он поднялся. Снова до ужаса ленно, овладевая с каждой секундой пространством всё больше. — А ты, — его палец бы мог сделать в её лбу крохотную дырочку, — прекрасно понимаешь, почему это сделал я. Мне было больно, но я не был на тебя зол, как и не пытался укусом наказать себя. Я хотел почувствовать кровь, — плечи подпрыгнули вверх и опустились вниз. — Свою… и затем твою, раз уж представилась такая возможность. — Ты сумасшедший, — прыснула Грейнджер, отмахнувшись от него. И, очевидно, забывшись. — Да ну? — он забрал у неё ход с искромётной улыбкой. — Ответь мне, сделал ли я что-то, что тебе не понравилось? Она задохнулась. — Ты слишком самонадеян, если думаешь, что твои зубы вокруг моего плеча — это что-то, что могло мне понравиться. — Все факты указывают на это, Грейнджер. Малфой игрался, очевидно — это было так очевидно, но Гермиона совершенно точно не хотела проигрывать, хоть и правила не были ей известны. Она сбросила халат до конца и вновь обошла стол, вновь встала перед ним, демонстрируя во всей красе себя, укус и… — Вау… — прошептал он то ли в настоящем, то ли в напускном восхищении. — Бархатный. — Смотри на плечо. О, нет, он не смотрел на плечо. Мистер «М» не мог оторвать взгляд от переливов красного бархата, и его скачок дофамина в этот момент можно было увидеть даже без проверки показателей. Его рот открылся, показался кончик языка, с которого вот-вот норовила стечь капелька слюны. Бархатная ленточка фарфорового кролика, — которого она, кстати, сегодня тоже надела, — явно не произвела на него такого впечатления. Дело в масштабе?   — Ты… — хрипло начал он, затем, прочистив горло. — Ты до такой степени вдохновилась укусом, что решила порадовать меня? Идиот. Нет! — прокричала она про себя, — это было совсем не для него. Грейнджер подалась больным плечом вперёд. — Я купила его задолго до, — с нажимом голоса сказала Гермиона, частично солгав. — И точно не для… — она запнулась. — Я увидела в нём что-то красивое и решила приобрести. Не буду спорить и признаюсь, что возможно твоё мнение о бархате повлияло и на моё видение тоже… но это никак не относится к делу! Ты укусил меня вот сюда, — вместе со словами её палец указал точно на повязку, — и это совершенно точно причинило мне вред и не принесло ни капли удовольствия! Ты агрессивен. — Я так флиртую, — что? Что? — Это совершенно не тот способ флирта, который мог бы на мне сработать, — Гермиона постаралась найти в себе силы воспринять эти слова, как совершенно обычные и сделать вид, что её сердце не пропустило удар. Нет — ещё раз. Она совершенно не была в него влюблена, но чёрт. Он был обольстительным, в доказательство чего в её голове тут же начали всплывать картинки вчерашнего вечера и её попыток закончить начатое в ванной путём фантазий о нём.  — Ещё жёстче? — Малфой совершенно точно был удивлён. — Возьму на заметку. Что? — ещё раз. — Послушай меня внимательно… — её тон понизился до тёмного и, она надеялась, что опасного. Он кивнул и вместе с до ужаса едкой ухмылкой начал снова — снова, — вдавливать палец в барьер. Грейнджер постаралась его игнорировать, обхватив себя руками. — Ты не станешь пересекать эту черту и пудрить мне голову! Мы с тобой, кажется, договаривались, и будь уверен, что я совершенно точно знаю рычаги давления на тебя.  — Ты так профессиональна, — он продолжал это делать. Его палец начинал краснеть, а звук приобретал подобие жужжания пчёл. — Ты мешаешь своей же терапии. Они перебрасывались обвинениями, тыкая друг в друга, как два супруга на семейной терапии. Вот это уж точно было на неё похоже, Паркинсон бы порадовалась. — Перестань, ещё немного, и твоя кожа начнёт пузыриться, — Гермиона дёрнулась вперёд. Протяни она руку, и ей бы снова представилась возможность касаться его, но это было бы очередным глупым поступком. Малфой и не думал её слушать, с каждой секундой нажатия он выглядел всё более умиротворённым, и, вместе с тем, его глаза зажигались каким-то необъяснимым голодом. Он получал от этого удовольствие? Ему нравилось? — На что ты готова пойти, чтобы меня остановить?  — У тебя не получится манипулировать мной, — надавила Грейнджер, прекрасно зная, что выглядела она в этот момент обеспокоено. — Делай с собой что угодно, а я справлюсь с последствиями. Если не прекратишь — заколдую. Гул стоял такой, что вибрация его отдавалась в стол, от чего мебель начинала дребезжать. Очень интересно с точки зрения того, что авроры в коридоре совершенно никак не реагировали, и Гермиона не могла понять, почему. Она уставилась туда, где всё-таки произошло неизбежное — подушечка раскрасневшегося пальца лопнула, и тут же, практически сразу же, из неё закапала кровь. Можно было и не рассчитывать, что Малфой отдёрнет руку — нет. Он медленно отнял её от перепачканной красным прозрачной стенки и отошёл на два шага назад, облокотившись на стену и тяжело дыша. Оторваться от этого зрелища было невозможно — слишком маняще и притягательно, обворожительно и невыносимо. В воздухе сладким, укутывающим облаком поднялся запах проклятых, невыносимо обожаемых ею роз. — Ты совершенно точно права, — с нежностью протянул он, — никогда.  Нельзя было точно сказать, как он делал с ней это. Как человек, находящийся за стеной барьера абсолютно без магии, мог вызывать у неё прилив бабочек в животе, побуждая бежать к нему и от него единомоментно. Грейнджер замерла, прорываясь к слабым отголоскам сознания, протягиваясь сквозь туман дымки к границам самоконтроля, который постепенно от неё ускользал. — Никогда, — прошептала она себе под нос, умирая внутри от невыносимой тяги сдвинуться с места и невозможности сделать это сейчас.  — Никогда, — повторил Малфой. Дверь в кабинет сеансов открылась, когда через секунду в кабинете послышались спешный топот авроров. — Доктор Грейнджер… — всё, что услышала она до того, как слова превратились в протяжный писк. Наверняка они пытались что-то ей сказать о каком-то магическом сбое, что было уже совсем — совершенно, — неважно.  Ей дарило спокойствие свечение его фарфоровой кожи и переливы искрящихся радужек глаз.