Аттрактум | Attractum

Ура. Гермиона была просто безгранично счастлива узнать, что в её отделение поступил ещё один интересный человек. Ни низок, ни высок — Майки. Мерлин знает, какое его имя было на самом деле, потому что ни документов, ни магической регистрации у него не было, как и палочки тоже. Просто… вот такой вот Майки. С лёгкой сединой на висках уже в свои двадцать два, итальянской наружности. Между прочим, с безупречными актёрскими навыками. Грейнджер хватило одного рабочего дня и совещания с двумя лекарями и Забини, чтобы понять, что Аврорат направил его в отделение зря. То был обычный убийца, ничуть не безумный, просто проведший усталого Невилла за нос. Как оказалось, у них сейчас был большой наплыв пойманных преступников, и они снова зашивались в поисках — тех самых поисках, — хоть какого-то из преступных группировок.  Майки с лёгкой руки к концу вечера Гермиона отправила на допрос с легилименцией, сама открестившись от него с лёгкой душой. С одной стороны, ей было бы интересно начать работу с кем-то ещё из преступных группировок, а с другой… на одну головную боль меньше. У неё по-настоящему не было сил брать на себя ещё одно дело преступника, а остальные доктора слегка их начинали побаиваться после слухов о Малфое. А ещё у неё болела голова. Целый день с самого утра, — а если быть точнее, с самой ночи, — она заливала в себя всё, что было от пульсации в висках под рукой, и ничего не помогало. Гермиона искренне уже не понимала, на что можно грешить — выходки «М» или собственные реакции на него, что приводили к тоннам размышлений и проклятой бессоннице. Ей уже начало казаться, что и её перестали брать зелья, потому что до конца избавиться от боли к вечеру так и не получилось. Зато получилось прийти с ней на сеанс и, естественно, — о, величайший, — не оставить её незамеченной перед пациентом №47. — Ты не спишь нормально, от этого и так себя чувствуешь, — ленно сказал он после приветствия и болтовни о его чувствах за этот день. Гермиона подняла на него глаза и сощурилась. И от боли, и от того, что пыталась просканировать его и уличить в каком-то неизвестном способе использовать магию даже в его ситуации. Как он понимал всё так чётко? И понимал ли он, с какими чувствами она вчера покинула сеанс? — Ну, конечно, ты всё обо мне знаешь. — По тебе это видно очень хорошо, — ответил Малфой и совсем развалился на стуле, закинув ноги на угол стола. — Усталый взгляд, впадины под глазами, которые ты даже не стала маскировать в этот раз, опущенные плечи. Мне продолжать? — Да уже не надо. — И как твоё плечо?  Что ей было отвечать? Хреново её плечо, учитывая то, что оно было припухлым, а из раны до сих пор сочился гной. Она не слишком обращала на него в этот день внимания из-за дел и своей головы, но это совсем не означало, что всё волшебным образом рассосалось. — Я наложила охлаждающий бинт, — Гермиона кивнула подбородком в сторону повреждённой руки. Её тон был тихим и принимающим факт своей абсолютной безрассудности. — Какая хорошая девочка. Грейнджер кивнула с саркастичной усмешкой, потому что это был единственный способ отреагировать приемлемо и не показать Мистеру «М», как на самом деле действовала на неё эта фраза. А действовала она так, что ноги приходилось сжимать чуть сильнее от пробежавшей волны тепла вниз.  Чёртов Крам, — она отмахнулась сама от своих мыслей о прошлом, совсем неуместных. Тем более он не ответил ей на письмо, и это было… весьма разочаровывающе. — Поделишься фантазиями? — на этот раз усмехнулся Малфой и, чёрт — она не должна была реагировать на свои мысли так очевидно. — Нет, — скучающе ответила Гермиона, будто и не пыталась ничего скрыть. — Может, ты поделишься? По его лицу прокатилась тень чего-то тёмного, и внутри неё в этот момент всё отвратительно приятно сжалось. Работать, ей же нужно было работать, а не подталкивать своих пациентов к флирту. — Я фантазирую о том, чем мог бы заниматься сейчас будучи не здесь. Она удивилась. Совсем не ожидала, что он не подцепит её сальным намёком при первой возможности. Особенно после вчерашнего. Особенно после того, как он признавался во флирте.  — Ты хочешь поговорить о своей прошлой жизни?  — Что бы тебе было интересно узнать, Грейнджер? — и он спросил это так, словно всё было нормально, и не было между ними преград в виде социальных ролей. — Расскажи, что тебе хочется. Расскажи, чем ты жил там? Чем… любил заниматься в обычные дни? И вот в его глазах абсолютно нет отказа — только взгляд наверху, где он вспоминает, ищет в хранилищах памяти те будни, которые помнит. Гермиона задумалась — помнит же? Они давно не говорили о памяти, и всегда был риск, что могли стираться и иные фрагменты событий. — Я жил в постоянном ощущении предвкушения, — мечтательно бросил Малфой. — Делал так, что ни один день не похож на предыдущий, и это было лучшим моментом… ожидать, чем меня может удивить жизнь сегодня. Просыпаться и испытывать азарт. — Но разве… разве это не идёт вразрез с параноидальными мыслями? Разве они не требуют от тебя предсказуемости в каждом дне? — поинтересовалась Гермиона. — Ну, конечно. Он сделал неоднозначный жест рукой в немом рассуждении и после вернулся обратно к ней. — Дело в том, что моя жизнь выстроена так, что мне подконтрольно почти всё. Грейнджер хмыкнула и немного склонила голову. — Это же буквально идёт вразрез с тем, что ты сказал. Ты ждёшь от жизни что-то новое, но не можешь получать от неё новинки, контролируя. Внезапности возможны только благодаря освобождению от контроля, разве нет? Пространство зависло. Малфой смотрел на неё, медленно хлопая глазами, словно обрабатывая каждое слово по отдельности. Ногами, лежащими все ещё на столе, он отстукивал какой-то незамысловатый ритм. — Не разрушай мой идеальный иллюзорный мир, Грейнджер. Его лицо выражало серьёзность, но в глазах плясал тот самый озорной огонёк, который нельзя было спутать ни с чем. — Не смею. — Ну вот, к примеру, когда ты приезжаешь на встречу с какими-то очень опасными ребятами, — начал он пояснять для неё, как для пятилетнего ребёнка, — ты точно знаешь, что вокруг тебя люди, которые закроют от них спиной, если придётся. Но ты точно не можешь знать, что один из них свернёт другому шею. Совсем никак не угадаешь, что твоя правая рука выйдет из себя и затушит окурок о чужой глаз. Круто, правда? — глянул он, уточняюще. — Это и вызывает азарт. Гермиона смутилась и даже не попыталась этого скрыть. — Твоя правая рука… прости, — она прочистила горло, — буквально? — Да нет же. Мой… скажем, заместитель. Хм, заместитель. Гермиона нашла это весьма интересной деталью, потому что, будучи волшебником с параноидальной шизофренией, не так просто доверить себя и свои дела кому-то ещё. А Малфой доверил. Значило ли это, что?.. — Ты можешь называть имена совершенно спокойно. — Ты переоцениваешь степень моего доверия окружающему миру, — тут же с лёгкой руки отсёк он.  — Но, правда… — правда была в том, что для обычных пациентов действительно врачебная тайна соблюдалась в полной мере, за исключением особых случаев. В ситуации с преступниками были некоторые сложности — всю поступающую информацию о «деле» необходимо было передавать в Аврорат. — Ладно, но вы же не называете друг друга по именам, так? — уточнила она в надежде. — Клички, может, какие-то. Сам же Малфой величал себя Мистером «М», и вряд ли это прозвище было приготовлено только для неё. — Ты такая приставучая, — ответил он, закатив глаза. — Допустим, его называют Маршал. — Маршал — это как… имя или звание?  — И то, и то, — от Гермионы не ускользнуло, как «М» потратил секунду на то, чтобы поразмышлять. — Сейчас больше, как имя, но в какой-то степени он отвечает за— С резким поворотом головы в неё впились глаза. Малфой вытянул указательный палец и Грейнджер инстинктивно съёжилась. — Не делай этого! — рявкнул он повышенным тоном. — Не делать чего?  Внутри всё заметалось в панике от того, что она могла нажать на какую-то не ту точку, что сейчас вся его стабильность снова могла полететь к чёрту. — Не будь похожей на ту, которой я могу открыть абсолютно всё и передать ключ от хранилища. Этого не будет. Гермиона выдохнула, потому что эмоциональный пик пошёл на спад. Вроде. Малфой выглядел напряжённым, его плечи подскочили к ушам, он скинул ноги со стола и повернулся прямо к ней, вглядываясь в каждый доступный ему сантиметр окружающего мира. С пытливой жаждой исследователя — или загнанной мышью. — Ты сам начал говорить, — тихо произнесла она. — Расскажи мне то, что допустимо. Я не буду ничего спрашивать из подробностей, — с этими словами Гермиона подняла руки в примирительном жесте. И хоть он выглядел чуть спокойнее, чем ожидалось, она всё ещё была готова к чему угодно. Каким-то чудесным образом это сработало, и Мистер «М» поведал ей достаточно много интересных историй из своей преступной жизни, мастерски обходя детали и подробности. Так она узнала, что у Бесов есть несколько локаций под защитными чарами, где они живут, тренируются и отдыхают. Он не стал уточнять конкретно, но Гермиона сделала вывод по рассказу, что места эти довольно большие по количеству комнат и этажей, и ей подумалось, что это могло бы быть каким-нибудь заброшенным особняком или замком. Возможно заводом, но едва ли был шанс, что любящий красоту и масштаб Малфой поместит своих людей в чём-то подобном. Его личный дом, как оказалось, находился отдельно и, естественно, ни одна живая душа, кроме него самого, не знала, где именно. И, кстати, это стало для Гермионы совершенно новой и интересной деталью. Малфой не проживал в Мэноре вместе с родителями довольно давно, что навевало определённые мысли. — Однажды я, как уже говорил, решил отречься от дел отца, — рассказывал он, теребя в руках какой-то обрывок нитки, — думаю, тебе не кажется это удивительным. — То, что ты не взял семейное дело, приносящее тысячи галеонов? Нисколько, — и да, с её стороны это был сарказм. — Миллионы. Она, честно, постаралась не округлять глаза, но ответный смешок подсказывал Гермионе, что у неё не получилось. — Мне нельзя обзывать тебя, к сожалению, но знай, что я очень хочу! — Не тонуть под бумагами акций — не значит не пользоваться доходом, который они приносили в наши хранилища, — подмигнул он. — И тем более у меня нет детей и не будет. Даже если я очень захочу просадить всё до последнего кната, я не смогу — мои предки постарались, поверь. Этого хватит и мне, и… — его пальцы скользнули по воздуху, — …много кому ещё. Да и Бесы получают хороший доход. Грейнджер собирала щедро подаренную ей информацию. Она прыгала по островкам тем, почти не связанных между собой, радуясь случайному желанию Малфоя поведать о себе. Они касались преступных банд, но что было занимательно — он почти не упоминал о жестокостях, не считая того случая с сигаретой. Она всё ждала и ждала, но ни одного рассказа о кровавой бойне не случилось, только всё общие слова, жильё, заработок. На последнем Малфой делал особый акцент так филигранно, что, не будь она специалистом в делах психологии и психиатрии, с лёгкостью могла бы это упустить. Только вот… не было понятно, зачем. Богатеи в школьные годы довольно часто козыряли состоянием своих семей, выбивая себе статус, и белобрысый парнишка оттуда был в их числе, но сейчас то? Мистер «М», несмотря на свою психическую нестабильность, представлял человека абсолютно состоявшегося в материальном вопросе, не имевшего в деньгах абсолютно никакого интереса. Вернее, потерявшего интерес за избытком. — То есть ты воспринимаешь Бесов как проект для заработка? — с выражением донельзя деловитым поинтересовалась Гермиона, будто хоть на долю была осведомлена, чем на самом деле живут бандиты. В ответ на её вопрос Малфой лишь затаил дыхание, а затем скользнул языком к уголку губы, не оставив ей шанса не проследить за этим движением. Сладостно — это выглядело отвратительно сладостно. Что ещё больше уничтожающе, Грейнджер облизнулась абсолютно зеркально. — Сегодня очень жаркий июльский день, так? — протянул он вопрос медленно, не стесняясь откровенно глазеть. Как и всегда, Малфой был очень избирателен в ответах на вопросы, и он снова это делал. Снова выкручивал ситуацию в свою сторону. Она вдохнула, постаралась вспомнить, во что была одета, не опуская головы, потому что сознание подкидывало всё что угодно о нём и ничего о себе. Повязка была на плече, значит под халатом… светлое платье без рукавов — юбка чуть выше колена, но ему никак не должно было быть этого видно. Гермиона сжалась ещё больше, от того, что видела откровенный намёк на заигрывание и от того, что ощущения прильнули к ней так резко, что она потерялась. Снова захотелось к нему прикоснуться — Грейнджер по-настоящему скучала по ощущению его бархатной кожи под пальцами, а ведь прошло с последнего раза всего двое суток. — Как… — сбивчиво начала она, отмахиваясь от собственных мыслей, как от назойливых мух, — …как твой палец, кстати? Покажи мне его. Он заливисто расхохотался, и это было последним рубежом перед тем, как она, двинувшись на стуле, отчётливо ощутила влагу на ластовице белья. — Ты такой внимательный доктор. Мы общаемся почти час, а ты только сейчас вспомнила про мой палец, который, — Малфой вытянул его, как трофей, — ещё вчера залечила мисс Боунс. Грейнджер зажмурилась, потому что в ушах зашумело и ещё потому что именно она отправила Сьюзен вчера залечивать обожжённый палец Мистера «М» вместо Забини, который был занят с другим пациентом. — Не болит?  Их взгляды вцепились друг в друга — очевидно, чтобы оценить реакцию другого на вылетевшую из её рта глупость. Как залеченная магией рана могла болеть? Абсолютно никак, и Гермиона, в первую очередь, как доктор, обязана была знать об этом лучше других.  Такими посредственными разговорами ради попыток заботы занимались только влюблённые или—  Возбуждённые. Первый вариант отправился в контейнер с совершенно точным «нет», а вот над вторым ей стоило поработать, только вот на ум совсем не приходило, каким образом. Она совершенно точно собиралась написать гневное письмо своему бывшему сразу же по окончании сеанса. — Разве что немного, — вернул он ей глупость с тем же невозмутимым тоном. И в этот же момент на голову Грейнджер что-то упало. Не буквально — нет, но внутри пробежался разряд горячего тока, и она снова, — снова, — снова… почувствовала запах роз. Едва уловимо, практически неосязаемо, но этот аромат действовал на неё так, как не действовало ничто и никогда. Она понимала — кажется, до неё начало доходить осознание, что именно вместе с этим запахом приходят все беды. Глаза начали шарить по кабинету и Малфою в поисках хоть чего-то, что могло источать этот запах, пока он сидел достаточно довольным и расслабленным, чтобы быть причастным к чему-то подобному — или, чтобы быть причастным достаточно сильно и вновь упиваться своей победой над ней. Он знал? Он знал. Сладость усиливалась, а Гермиона буквально ничего не могла предпринять, кроме как ловить информацию крупицами, пока сознание ещё было с ней. Пока не хотелось выворачивать себя наизнанку, ей необходимо было смотреть что есть сил, но ничего, абсолютно ничего перед ней не было. — Перестань! — со всей строгостью в голосе отрезала Грейнджер, подскочив со стула, и это стало ошибкой, потому что ноги по ощущениям были ватными, буквально набитыми этими самыми лепестками роз вместо мышц. — Что мне перестать? — растерянно спросил Малфой, шаря по её фигуре с той же остервенелостью. Действительно, что ему перестать?   Ей во что бы то ни стало надо было найти подтверждение своей теории, но пока сводки указывали только на то, что она по-настоящему сходила с ума. Её начинали одолевать галлюцинации?  Что, если медицина в области магии ещё не продвинулась в достаточной степени, чтобы выявить заражение шизофренией через кровь, но именно сейчас Грейнджер и носила в себе эту болезнь? Ещё один безумный вопрос. Только вот ответ на него был до боли простой — она начала чувствовать запах роз ещё до того, как он её укусил, и дело было совсем не в шампунях. Аромат, по своему свойству, ударял в нос при первой встрече, после чего рецепторы должны привыкать и практически не осязать. В случае с пациентом №47 было же как раз наоборот. Гермиона абсолютно ничего не чувствовала, когда приходила и чувствовала так много ближе к концу. — Малфой! — она выкрикнула его фамилию и тут же закрыла рукой рот. Сознание начало плыть сильнее, что сподвигло её схватиться руками за стол в то время, как он сомкнул челюсти с такой силой, что послышался скрежет зубов. Гермионе точно не стоило переходить черту и называть его по фамилии, но сейчас ей это было не важно — она хотела наказать его, остановить то, что он беспощадно с ней вытворял. — Ты не в себе, Грейнджер, — процедил он резко, со злобой. — Иди умойся. — Нет! Голова упала на грудь, что тяжело вздымалась и опускалась от учащённого дыхания, и только тогда она смогла найти глазами свои руки и понять, что она снова разодрала себе все запястья — теперь уже оба. — Я никуда отсюда не пойду, ты должен мне объяснить… — Гермиона тянула слова, хватая воздух, цепляясь за Малфоя взглядом. За того, кто совсем не был настроен к ней дружелюбно в этот момент, отчего в груди разливалась обида. Почему он так поступал? Почему он сводил её с ума и в момент самого пика прогонял прочь? Он же не в первый раз это делал, он уже просил её уходить тогда, когда ей больше всего этого не хотелось. — Поздравляю, ты бредишь, — всё, что бросил ей Мистер «М». Жалкие объедки вместо нормальных слов. Только Грейнджер была не из робкого десятка, а ещё она совсем не бредила, абсолютно и совершенно. По крайней мере, надежда всё ещё теплилась. Ей же удалось провернуть это однажды? Совсем недавно — оказаться рядом с ним и коснуться, заполучить интимность контакта. Как же она была глупа, когда в моменте не смогла оценить этого по достоинству. А ей стоило бы. По-настоящему стоило бы. — Что со мной происходит? — взмолилась Гермиона со вскриком, когда осознала, что начала двигаться в сторону барьера, и единственным её желанием было — его пересечь. Она обхватила себя руками в одном шаге и задрожала. От холода, что пронизал её внутренности, словно дементоры кружили прямо над её головой, и от… от холода. Да, только от него. Потому что человек впереди не вызывал страх, он являлся для неё ориентиром — чем-то совершенным в этом ничтожно жалком мире из лжи и порока. Он — мерило всего. — Спроси у своего терапевта, — ответил ей бархатистый голос. — Я не могу залезть к тебе в голову. — Ты уже в ней! — Ты с ума сошла?  Она сошла с ума? — Сеанс окончен, Доктор Грейнджер, — с холодным расчётом отсёк Мистер «М», полоснув по её трепещущему сердцу. — Позовите авроров. Почему он так с ней? Гермиона стояла ещё несколько секунд, хлопая глазами так, как если бы хотела улететь. Что было с ней? Как они начали сеанс и почему были сейчас в этой точке? За спиной была пустота, а перед глазами — две бездонные чёрные дыры, втягивающие в себя безвозвратно. — Прочь! — рявкнул он ей, подорвавшись, и Грейнджер подпрыгнула. Только теперь что-то заставило её уносить ноги — то ли осознание, то ли инстинкты, волочившие за собой её заплутавшую душу. Не было тому объяснения, совсем не было.  Не было его и спустя десять минут после сеанса, и спустя двадцать. Она просто ввалилась в свой кабинет, лежа на диване до тех пор, пока всё не закончится. Пока туман, мысли и жгучая тяга к нему не отпустят её до конца. Когда дрожащие пальцы нашли забытый в суматохе дневник, на его листы упало всего несколько капелек слёз, которые вскоре исчезли. Не было смысла туда что-то писать. Терапия в случае Грейнджер давно уже была бессильна. *** Никогда раньше Гермиона не использовала Омут памяти для того, чтобы нырять в воспоминания о былом в своей личной жизни. Никогда — ровно до этого вечера. Она выплакала целое ведро слёз по тем вещам, что сделал с ней этот вечер, её организм и жгучее, неудовлетворённое желание. Ей было тяжело совладать с собой — по-настоящему тяжело, практически невозможно, и во всём этом сознание подкидывало ей гневные мысли о Викторе.  О том, с какими последствиями после него ей приходилось бороться и о том, что на самом деле по всей этой истории с ним давно плакала психотерапия. «Ненавижу тебя» — с тяжёлой руки улетело на рваный клочок потемневшего пергамента, который Гермиона скрутила в трубочку и отправила куда-то на другой конец света, где, вероятно, шатался этот самонадеянный игрок в квиддич. Чего уж ей точно не стоило делать — так это погружаться с головой в воспоминания о томных вечерах в их совместной квартирке, прятавшей за своими стенами их постыдные роли. Тем более вытягивать их из своего разума и пытаться анализировать, чтобы найти какие-то ответы о том, что делать с собой дальше. Шанса, что у неё бы действительно получилось, практически не было. Но ей стоило попытаться, так? Грейнджер опустила в блюдце с омутом целую цепочку событий, погрузив лицо в молочную дымку. Краски начали сгущаться и преобразовываться, формируя фигуры и тени, она опустилась туда, где ещё три года назад абсолютно всё было иначе. — Как ты себя вела, дорогая?  Это был самый любимый вопрос Виктора, который он задавал абсолютно всегда, когда возвращался домой после тренировок, игр и спонсорских командировок. А она абсолютно всегда была готова к тому, чтобы встретить его. Волосы всегда в пучке, всегда спиной ко входу в спальню — никогда в одежде. К её выбору было доступно лишь несколько поз: стоя, сидя на коленках или с упором на локти, представая перед входящим в полной красе. Таковыми были правила, что он установил, и с самого первого дня их сексуальной жизни ей нельзя было их нарушать. Ещё Гермиона должна была быть тихой — любые звуки, даже крохотный писк приравнивался к поводам для наказания, которых было и так немало. — Х-хорошо, — отвечала Гермиона, как правило, дрожащим, чуть хрипловатым голосом. Виктор любил получать её в том состоянии, где она уже изнемогала от возбуждения, ожидания и подступающей жажды. — Разве так ведут себя хорошие девочки?  Это было игрой. Что та Гермиона, что нынешняя, отлично знала, что ни один ответ бы не удовлетворил его в достаточной степени. Её организм  реагировал на слова дрожью даже теперь. Грейнджер из воспоминаний не уступала — вся кожа была покрыта мурашками, а сидящее на коленках тело слегка покачивалось.  А он? Он обходил её твёрдыми, ощутимыми в самом спинном мозге шагами, обступая, протягивая руку к подбородку, чтобы достаточно грубым движением поднять голову вверх и широким мазком провести по губам пальцем. — Разве так ждут хорошие девочки, милая? А она всегда смотрела на него благоговейно. Всегда мотала головой, как ему было угодно, подавалась навстречу ладони и была абсолютной тихоней. Она знала, что получит за такое поведение вознаграждение — рано или поздно получит. После нескольких достаточно слабых шлепков по груди, от которых оставались крохотные, почти незначительные, но синячки. После того, как соски истерзают щипками, ногтями, зажимами до кровавых ссадин, что будут заживать несколько дней без бальзамов. После того, как кожу спины, бёдер и самых нежных мест тела исполосует ремень или хлыст, или что-нибудь ещё, что показалось бы достаточно привлекательным для его садистских наклонностей. Грейнджер смотрела за собой той и продолжала беззвучно рыдать, потому что — да, потому что она всё ещё должна была быть при нём тихой и потому что это всё ещё распаляло в её животе тугой узел жара.  — Пожалуйста, — молила та Гермиона перед ним синюшными от пощёчин губами. Как и сейчас, она не помнила, о чём точно просила — об окончании или продолжении. А Виктор считал. Всегда считал, сколько раз она попросит, и только тогда, когда заканчивались пальцы одной руки, он хватал её за бёдра, руки или — что для неё было самым желанным, — за шею и бросал на кровать. Она должна была тут же подгибать ноги и быть для него абсолютно раскрытой, а он решал, какое наказание было бы следующим. Ведь ей нельзя было подавать голос, совсем. В ход шли снова удары — реже ладонями, чаще — чем-то из многочисленной атрибутики. В такие моменты на её горле уже туго сжимался ремень, и уже тогда Виктор подключал в ход дела магию, чтобы тот сковывал её достаточно сильно и не позволял шевелиться. А ещё он обожал её трахать в рот. Грязно, наваливаясь, вбиваясь до самого упора, чтобы напрочь отучить делать вдохи, сжиматься или недостаточно широко открывать рот. Только расслаблять глотку, пускать слюни и плакать, пока цвет глаз не становился похожим на один сплошной кровавый подтёк. В эти моменты в ней всегда было что-то. Начинал Виктор экспериментировать с трусиков — кружево не очень приятно царапало слизистую, но это было довольно горячо. Приятнее — когда круг его интересов перешёл на изучение овощей и фруктов различной формы, совсем не приятно, когда однажды в его руках Гермиона увидела баклажан. К её большой радости и его сожалению, она так и не смогла его принять в себя, за что была достаточно жёстко наказана. Тогда Грейнджер лишили оргазмов на месяц и даже тогда, когда парня не было дома, она не решалась ослушаться. — Расслабься, крошка, хорошо? — мурлыкал он ей в живот тогда, когда пытался просунуть между ног что покрупнее. — Мы вернём тебе с магией девственный вид, не беспокойся об этом. И она не беспокоилась. Только вот из раза в раз проживала свой собственный ад, потому что «девственность» подразумевала неготовность тела ко всему, что он для неё уготавливал. К счастью, к этому заклинанию он прибегал всего несколько раз за все два года их отношений. — Я войду в тебя, милая, ты мне позволишь?  Что забавно — Гермиона усмехнулась этому факту даже сейчас при просмотре воспоминаний, — Виктор всегда просил разрешения для того, чтобы просто заняться с ней сексом после всего. И это было чем-то таким для неё, означающим скорый конец, освобождение и расслабление, но всегда был нюанс. Виктор никогда не дожидался ответа. *** Ничего из того, что Гермиона увидела в воспоминании, не улучшило ситуацию ни на йоту. Напротив, всё становилось хуже и хуже с каждым днём — да как будто с каждым часом, отчего в её голове без остановки кружились одни и те же мысли и фантазии, закручивающиеся вокруг неё дьявольскими силками. Она знала, что, вероятно, ей поможет перестать бороться с собой, но она не могла. Её сознание — извращённое донельзя аккурат с того вечера наконец чётко определилось с предметом фантазий. Мысли о её сексуальных предпочтениях теперь переместились на Мистера «М» и как бы она ни пыталась, у неё не получалось выгнать его из головы или заместить кем-то другим. Сеансы с ним стали сложнее — он был разговорчив, но отстранён, будто продолжал наказывать её снова и снова за то, что она сорвалась и назвала его по фамилии. Гермиона раскаялась за это не единожды — попросила прощения за своё поведение сразу же на следующий день и ещё через два и, продолжая чувствовать напряжение, ещё раз через неделю.  Каждый раз Малфой кивал, натянуто улыбался, закручивал какие-то истории о долге, о необходимости усилить её собственную терапию — будто она у неё была, — и о том, что их общение влияло на неё хуже и хуже. Это было отвратительно и унизительно для Гермионы, как для психиатра, слышать, как собственный пациент отчитывал с каждым днём всё больше и больше, как старался… отгородить от себя? Она не понимала.  В его действиях не было никакой последовательности или логики, но наиболее невыносимым было то, что её психика искала в нём именно это, цепляясь за него, как за стабильную единицу в каждом дне. Шла неделя, шла вторая, подходила к середине третья, а она самолично за руку подводила себя к краю пропасти, протягивала то ноги, то руки, чтобы упасть окончательно вниз — иначе было не назвать. Эпизоды её невыносимой тяги к Мистеру «М» участились до завидной регулярности. Теперь она могла чувствовать запах роз не только ближе к концу сеанса, но порой и в середине, и в самом начале. Честно, Гермиона была похожа сама для себя на загнанного зверька, который с опаской ступает в логово к хищнику, проверяя, насколько он голоден. Вопросом все ещё оставалось, кто именно был тем самым хищником — пациент или всё-таки Грейнджер сама для себя. Питалась она беспорядочно. Все эти недели не чаще раза в день, и то — это вряд ли было похоже на адекватный приём пищи — какая-то огромная порция углеводов и жира или, наоборот, тарелочка ягод и стакан молока. Голод для неё перестал существовать, как явление. Она явно потеряла в весе несколько килограммов и однажды на это обратил внимание даже Забини. — Грейнджер, ты в порядке? — он схватил её за локоть после еженедельного собрания персонала отделения и утащил в угол с расспросами. — Конечно, — усмешка и дежурная улыбка стали её коронным номером. — Спасибо, Блейз, ты можешь не беспокоиться. Мне пора, я правда бы с удовольствием с тобой поболтала… — И ты снова бежишь. А она и правда бежала. Её контакты с другими людьми свелись к минимуму — только по работе или по делу, ничего про человеческое общение, отдых, пустую болтовню. Это не произошло специально, но когда Гермиона заметила, она решила, что это поистине лучший вариант на данный момент. Не пудрить окружающим голову, погрязнуть в работе и самокопании и выбраться из эмоциональной ямы другим человеком. Таков был её шаткий план. — Джин, я волнуюсь, — Блейз не унимался. Он не дал ей уйти, закрыл собой выход и навалился фигурой с руками, скрещёнными на груди так, что между ними осталось неприлично мало места. — Персонал тоже волнуется, шепчется. Ты похудела, тебя почти не видно нигде, кроме штатных собраний. Сидишь в своём кабинете целыми днями и… — Если ты сейчас не сделаешь шаг назад, — встряла она в его тревожную и, очевидно, подготовленную речь, — персонал будет шептаться ещё больше? Всё хорошо, я просто… работаю. Погрузилась с головой в изучение новой темы, очень увлекательно. Его лицо выразило абсолютное неверие. — И что это за тема? Поделишься?  — Обязательно выйду с лекцией, как только завершу изучение, — едко процедила она. — Правда, Блейз. Прошу, мне нужно… Он ещё раз обхватил её за локоть, и Гермионе даже пришлось выглянуть из-за его плеча, чтобы проверить, не глазеет ли кто на их разговор. Никого не оказалось. — Те случаи с Малфоем повторялись? Ну… то, что ты мне рассказывала про, — он понизил голос до тихого шёпота, — про тягу и касания. Грейнджер замотала головой, как болванчик. — Нет, конечно, ничего такого! — она была уверена, что выглядит так же глупо, как чувствовала себя в этот момент. — Я же рассказала тебе тогда и, если бы это случилось снова, я бы пришла к тебе… честно. Забини смотрел на неё несколько мгновений, почти не моргая, только дышал медленно и глубоко, и ей почему-то казалось, что она на суде, и сейчас должны были озвучить её приговор. — Твои отчёты в последнее время очень сухие. — Ничего нового не происходит… он всё такой же. Такой же «М», без динамики. — Ты не описывала то, что ты находилась с ним за барьером. Это был удар под дых — Грейнджер в возмущении округлила глаза и впилась пальцами в ткань рабочего халата до скрипа. Если он играл так, то она тоже была не промах. — Ты удивлён? Забини поднял всего одну бровь, остальные мышцы на лице остались недвижимы. — Начинаешь говорить, как он. Я удивлён, но ты правильно сделала. Гермиона тогда психанула. Она выскочила из угла, в котором её зажал Блейз, и бросилась в свой кабинет, заперевшись в нём почти до самого вечера. Через несколько часов он принёс ей свои извинения, и они помирились. Забини взял с неё обещание о честности и о том, что Гермиона может найти в нём плечо для переживаний абсолютно без осуждений.  Только вот она изначально уже ему соврала, и враньё это только закручивалось. С Гарри, к слову, они тоже почти не общались. Перебрасывались сообщениями о встрече, пару раз виделись в Министерстве, когда Грейнджер заглядывала туда по нуждам отделения Психиатрии, и даже спустились с ним на обед. Он весь был в Пэнси, и Гермиона никак не могла винить друга за то, что он нашёл в своём сердце место для нового человека. Хоть и всё ещё неустанно продолжал поиски Джинни. Это полосовало по сердцу сильнее всего. Переписка с Виктором получилась тоже достаточно странной… с её стороны. Она отправила ещё несколько писем, как гневного, так и соблазняющего характера, и когда наконец получила внятный и более чем положительный ответ от него, поняла, что ей так больше не хочется. Ситуация даже развернулась таким образом, что Гермионе пришлось находить тысяча и одну причину, чтобы их встреча не состоялась — Крам даже порывался найти время снова оказаться в Лондоне (когда такое было?), но её ни один из предложенных вариантов не устроил, чем она окончательно его запутала в своём поведении. А дело было в том, что отвечать нужно было сразу и приезжать тоже… сразу. Потому что её голодное тело не стало ждать слишком долго. К середине июля оно, вкупе с сознанием, шептало ей только о том, каким незабываемым и беспощадным был бы секс с Мистером «М». И какой-то известный болгарский доминант уже ни одну из трёх единиц цепочки не устраивал. Она искренне старалась довести себя до оргазма. Практически каждый вечер — или в течение дня, пока выдавалась минутка, — Гермиона подводила себя к пику. В ход шли фантазии, книжные истории эротического содержания, удушение, заколдованные плётки, она даже купила себе несколько овощей, постаравшись сделать с собой всё то, что делал с ней бывший парень. Ничего. Ничего из всего этого не помогало, отчего отчаяние разогревалось изо дня в день больше и больше.  Изучение литературы привело Грейнджер к тому, что она нашла термин «лимеренция» и решила подогнать его под своё состояние. Когнитивная одержимость конкретным человеком — так теперь называлось то, что с ней происходило. Навязчивые фантазии, плохие аппетит и сон были с ней, как по учебнику. Исходя из этого, по всей видимости, нарушился её и так нестабильный менструальный цикл, но Гермиона в данном отрезке своей жизни заботилась об этом меньше всего. Но она честно пообещала себе заняться здоровьем в ближайшее время. Куда-то ближе к середине июля зеркало начало показывать в отражении кого-то ей не знакомого. Одетая и украшенная чарами гламура доктор Гермиона Джин Грейнджер не узнавала саму себя. Тряпки — каких угодно фасонов и оттенков, — сидели на теле мешком, а серость кожи пробивалась даже сквозь прочные слои магии. Глаза были чуть красноватые от утреннего приступа рвоты, а в уголках рта скопилась засохшая слюна — такой нашла она себя после приступа дезориентации после того, как в очередной раз через силу вернулась домой. «Потерянная доктор Грейнджер» — такую табличку стоило теперь повесить у двери в её кабинет.  С этим нужно заканчивать, — подумала она, когда в очередной раз опускалась в ванную, набранную до краёв, обжигающей кожу, водой. Ещё раз подумала, когда пыталась засунуть в измученное влагалище очередной предмет из секс-шопа, чтобы хоть как-то притушить зуд, тягу и голос. И ещё, когда коварная темнота ночи снова клала на неё безупречно-сухое молочное тело с сильными, жилистыми руками — теперь и в её невыносимых и возбуждающих снах.  Сладких, коварных, ещё более грязных и страстных. Безусловно, пахнущих розами. *** На Лондон легла невыносимая духота. Грейнджер пыталась накладывать охлаждающие чары на себя этим утром, но из-за того, что она несколько раз выходила и заходила с улицы в довольно прохладные помещения, колдовство пришлось отменить. Меньше всего ей хотелось простудиться от слишком низких температур. Очередной сеанс накануне заставил Гермиону перед работой заглянуть в Косой переулок. Если быть точнее — вынудил, потому как Малфой решил почти всё своё внимание отдать её украшению — фарфоровому кролику на бархатной ленточке. Его гневные комментарии, которые он оставил, когда впервые его увидел, Грейнджер помнила, как сейчас. Затем, в буре всех остальных происшествий между ними двумя, она то надевала, то снимала его, иногда оставляя дома или в кабинете, но честно признаться, Гермионе уж очень полюбился этот крохотный фарфоровый питомец, и ей казалось довольно милым включать его в свои повседневные образы. Малфою на этот раз он тоже показался достаточно милым. А ещё он поведал историю о том, что у его отца был хороший друг ювелир. Сначала ей пришлось выслушать довольно много о фамильных бриллиантах и о кольце, что отец заказывал специально для матери на одну из их годовщин. После достаточно долгого и витиеватого рассказа Мистер «М» таки начал подбираться к сути и вскользь, даже немного невзначай, вспомнил слова ювелира. О том, что магические украшения никогда не зачаровывают ради забавы и что волшебник, изготавливавший их, всегда нёс за этим какую-то цель. Малфой не имел в виду ничего конкретного. Он даже достаточно быстро сменил тему на совершенно другую, но Грейнджер не могла остановиться думать об этом ни вечером, ни ночью, ни даже утром. До той степени, что она даже написала Ширин и мистеру Йоцкиру с целью предупредить о делах в Косом переулке. Собственно, поэтому она и оказалась именно здесь. Конечно, Гермиона прекрасно помнила, что украшение она покупала на временной ярмарке и что шанса встретить торговца у неё практически не было. Но всё-таки немного подумав, она приняла решение походить по знакомым местам на случай, вдруг у кого-то остались контакты.  Только одна женщина у кафе Фортеск’ю догнала Гермиону, когда та уже выходила за дверь, и протянула визиточку с полной надеждой в глазах. Надежда же самой Грейнджер тут же погасла, потому что это не было тем, что ей нужно.  — Миссис Плоттс… — начала читать она в пол голоса, — …волшебные украшения причудливых форм… — Да-да, — закивала та перед ней, — буду рада видеть вас у себя, подберем вам что-нибудь в тысячу раз лучше, чем у того беспризорника. Стало понятно, что Гермиона создала впечатление девушки, жаждущей купить что-нибудь ещё для себя или своей коллекции, но, к сожалению, всё было чуточку сложнее. Она старательно проигнорировала колкость от Миссис Плоттс в сторону незнакомого мужчины и поспешила улизнуть к выходу из Косого в маггловскую часть города. В ином случае совершенно точно пришлось бы стоять и разглядывать весь ассортимент украшений, что женщина уже хотела ей начать демонстрировать из своего сундучка. Ситуацию нужно было обрубать с корнем. Да и толку всё равно в этом похождении не было никакого. Гермионе только оставалось надеяться, что ярмарка Чудес — или как та называлась, она не запомнила, — вернётся в Косой переулок снова, и она сможет попытать свою удачу. А до тех пор… неизвестно, что до тех пор. Грейнджер пока не решила. Её укрытием послужил какой-то размашистый козырёк на выходе из переулка, под которым она забилась к самой стене. Это было на самом деле очень кстати, ведь она всё ещё изнемогала от жары и мучалась от липкости кожи, несмотря на лёгкое светлое платье с открытыми плечами, которому посчастливилось быть её нарядом на этот день. Она оглянулась и выдохнула, когда поняла, что за ней не велась погоня начинающим ювелиром. В этот момент можно было оглядеться и поискать вблизи киоск с прохладной водой или хотя бы укромный угол, в котором она могла бы переместиться в больницу. Но глазами она только встретила проезжающие мимо машины, многочисленных прохожих, обсуждающих аномально активное солнце в десять утра и какого-то парня в чёрной рубашке, стоящего от неё в паре метров. В остальном — стены, окна, двери офисных зданий и парк через дорогу. Ничего, что напоминало бы способ заполучить бутылку воды. — Ну и ну, — что-то знакомое. Это послышалось со стороны — донеслось до неё вместе с нотами странного, сладкого дыма.  Гермиона в каком-то интуитивном движении вскинула голову. Понадобилось мгновение, чтобы вернуться глазами к чёрной фигуре по левую сторону от неё, чтобы вспомнить этот голос и убедиться окончательно.  — Вот так судьба. Тёмные глаза были устремлены прямо на неё. Никаких ошибок в догадках — он обращался именно к ней.  Медленно подкрадывалось осознание, какую заковыристую игру подкинула жизнь. Ведь никогда и ничего не происходило в ней просто так. Как и она, видимо, не просто так пришла в этот переулок именно этим утром.  — Теодор.