Бесконечность 2015

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* ❀ *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Но всё ж ласкай и обнимай

В лукавой страсти поцелуя,

Пусть сердцу вечно снится май

И тот, что навсегда люблю я.

— С. Есенин, 1925

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* ❀ *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Солнце в Токио вставало рано. И плевать оно хотело на то, что кое-то просыпаться вообще не собирался. Саша открыл глаза первым. Не потому что выспался — просто Илья во сне перекрутился так, что его локоть упёрся Саше в ребро, а коленка — куда-то в поясницу. — Ты — катастрофа, — прошептал Саша в рыжеватый затылок. Илья что-то промычал в подушку и перевернулся на другой бок, теперь уже окончательно оккупировав всю кровать. Саша выбрался из этого кокона, натянул первую попавшуюся футболку и выскользнул на балкон. Город шумел. Не так, как вчера — не бешеным неоном и толпами, а утренним, деловым, человеческим шумом. Где-то внизу женщина поливала цветы на подоконнике. Напротив, в окне офисного здания, парень в очках уже стучал по клавиатуре, запивая завтрак кофе из пластикового стаканчика. Дальше, на перекрёстке, школьницы в одинаковых формах ждали зелёный свет, и одна из них поправляла розовый бант, смеясь. Саша вдохнул полной грудью. Воздух пах бензином, цветами и чем-то сладким из кондитерской этажом ниже. Из номера донеслось сдавленное «Са-а-ань». — Чего? — Холодно! — Не холодно. Ты просто без одеяла. — Без одеяла холодно! Саша закатил глаза, но улыбнулся. Вернулся в номер, накрыл Илью сброшенным одеялом и получил в ответ счастливое «м-м-м» и руку, которая вслепую нашла его запястье и притянула обратно в кровать. — Лежи. — Мы собирались... — Успеем. Ещё пять минут. Саша вздохнул и лёг. Потому что спорить с этим человеком было невозможно. Потому что солнце светило в окно, за стеной играла музыка, а в мире было столько всего разного, прекрасного и живого, что пять минут ничего не решали. Час спустя они уже завтракали в крошечной забегаловке, где места было ровно на четверых, но каким-то чудом их усадили вдвоём у окна. Справа от них две темнокожие девушки с дредами и разноцветными носками обсуждали мангу, размахивая палочками. За соседним столиком четверо парней — двое французов, двое китайцев — ржали над чем-то в телефоне, и их смех был таким заразительным, что Илья тоже заулыбался в свою тарелку. Чуть дальше, у окна, девушка в инвалидном кресле слушала своего спутника, запрокинув голову и улыбаясь — так открыто, так светло, будто ни коляска, ни чужая страна, ничто на свете не могло сделать эту улыбку менее блистательной. — Смотри, — шепнул он Саше. — Они все такие... разные. — Ага... И все здесь. Представляешь? Саша представил. Мир, который не делит на чёрных и белых, на своих и чужих. Мир, где можно просто быть. Где весна — она для всех. А счастье — единственное, ради чего вообще стоит просыпаться по утрам. Он потянулся через стол и убрал рисинку с уголка Ильиных губ. — Ешь давай.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Они свернули с туристической тропы куда-то вглубь — Илья увидел указатель с картинкой черепашки и загорелся. Саша просто пошёл за ним, потому что идти за Ильёй стало уже привычкой. Озеро открылось внезапно — шаг, и сакура расступилась, будто сдвинули занавес. Вода была тёмно-зелёной, почти чёрной, но прозрачной настолько, что виднелось дно — коричневые коряги, камни, медленные рыбы. Кувшинки лежали на поверхности плотными островками, и между ними проглядывали лотосы. Белые, розовые, совсем бледные — они раскрылись навстречу солнцу и, казалось, дышали в такт воде. Над озером висела тишина. В ней плескались карпы кои, шелестели листья, где-то далеко кричала птица. У берега, на плоских камнях, грелись черепахи. Их было много. Маленькие, размером с ладонь, и парочка побольше — с блюдце. Они вытягивали шеи к солнцу, жмурились и, кажется, улыбались. Самая наглая забралась на верхушку камня и растопырила лапы в разные стороны, будто обнимала весь мир. — Охренеть, — выдохнул Илья и сразу присел на корточки, оказавшись с ними на одном уровне. Рядом, чуть поодаль, стояла скамейка, на которой сидела пара — парень и девушка, оба в одинаковых соломенных шляпах. Они молча смотрели на воду, и девушка кормила черепах чем-то из пакетика. Маленькие кусочки падали в воду, и черепахи лениво сползали с камней, деловито загребая лапами. — Смотри, как они жрут, — шепнул Илья, дёргая Сашу за штанину. — Ты только посмотри на этого. Он как будто главный. У него морда наглая. Саша улыбнулся, достал мыльницу и щёлкнул: Илья на корточках, черепахи, лотосы на заднем плане, солнце. Илья обернулся на щелчок и показал язык. — Удалю. — Не удалишь. Саша и правда не удалил. Он знал: это фото останется с ним навсегда. Илья ткнул пальцем в воду, и самая маленькая черепаха недовольно дёрнула головой. Илья засмеялся — тихо, чтобы не спугнуть, но так счастливо, что у Саши внутри что-то сжалось. На соседней скамейке появился старик с газетой. Он сел, даже не взглянув на них, раскрыл газету и замер. Не читал. Просто сидел, жмурясь на солнце, как те черепахи. Илья перехватил Сашин взгляд и шепнул: — Он как они. Тоже греется. Саша кивнул. А потом услышал громкие ругательства неподалёку. Около скамейки стоял высокий, щуплый брюнет. Он задрал одну ногу на деревянную спинку, напрягаясь, пытаясь достать чемодан, застрявший где-то в ветках. — Дрянь собачья! А ну пшёл вон! — заорал он на подбежавшего шпица, который решил обнюхать его чемодан. Пинок. Скулёж. Собачка побежала к хозяйке, та прижала её к груди и что-то зашептала по-японски — испуганно, обиженно. К мужчине подошла девочка. Лет десять, косички, школьный рюкзак. — Дяденька, а вы фокусник? — спросила она тонким голоском. Он утёр пот со лба и уставился на неё так, будто она была тем же шпицем. — Да, фокусник. И если ты сейчас же не уйдёшь, то окажешься в этом чемодане. Со сломанными ногами. Девочка замерла. Глаза наполнились слезами. Она развернулась и побежала — быстро, спотыкаясь, закрывая лицо ладошками. Саша сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Урод, — выдохнул он. Голос сел от злости. А потом услышал: — Ему надо помочь. Саша моргнул. Медленно повернул голову. — Что? — Ему надо помочь, — повторил Илья. Спокойно. Даже жалобно. Смотрел на того брюнета, как на бездомного котёнка. Саша смотрел на него и не верил своим ушам. — Ты видел, что он сделал? — Видел. — И ты хочешь ему помочь? — У него чемодан застрял, Сань. Саша открыл рот. Закрыл. — Ты серьёзно? Илья смотрел на него почти с таким же ужасом, как та девочка минуту назад. — А ты серьёзно хочешь пройти мимо? — Я хочу, чтобы его наказали. Илья посмотрел на него. Потом на мужчину, который уже бросил попытки достать чемодан и просто стоял, уперевшись лбом в дерево, усталый, злой, несчастный. — Я не судья. Я просто вижу человека, которому нужна помощь. Саша шагнул к нему. — Он пнул щенка, Илья. Он ребёнка довёл до слёз. И после этого ты будешь делать вид, что ничего не случилось? — Я ничего не делаю вид. Я просто... — Ой, да ладно! Ты просто хочешь чувствовать себя хорошим. Геройствовать на халяву. Илья побелел. — Что ты сказал? — То, что слышал. Помогать такому — не доброта. Это потакание. — А проходить мимо — доброта? — Я не прохожу мимо. Я ненавижу его. Имею право. — И ненависть поможет? Ему? Собаке? Девочке? Саша замер. — Ты слишком правильный, Сань. Всё время судишь — кто достоин, кто нет. А я так не могу. — А я не могу, как ты! Быть добрым ко всем подряд, даже когда мир горит! — Мир всегда горит, Сань! Всегда! И если ждать только достойных — я никогда никому не помогу. Они стояли друг напротив друга. Злые. Чужие. Впервые — чужие. Илья выдохнул. Устало. Разбито. — Знаешь что? Делай что хочешь. Развернулся и пошёл к брюнету. Саша остался стоять. Хотелось крикнуть. Догнать. Провалиться под землю. Вместо этого он пошёл в сторону буддистского храма. Не оглядываясь.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Он не знал, сколько прошло времени. Может, пять минут. Может, полчаса. Храм оказался маленьким, почти игрушечным. Деревянные ворота с облупившейся красной краской, каменные фонари, поросшие мхом по бокам. Тишина висела в воздухе плотно, как туман над озером. Саша шёл, не разбирая дороги, и вышел прямо к нему. Он спрятался под тень плакучей ивы, ветки которой склонялись почти до земли, и сел на ступеньку. Вдохнул. Пахло сырым деревом, ладаном и чем-то сладковатым — то ли благовония, то ли просто старая Япония, которая помнит больше, чем люди. Где-то в глубине звенел колокольчик — ветер задевал металлические трубочки, и звук разлетался мелкой рябью. — Ты здесь. Голос сзади. Тихий. Уставший. Саша не обернулся. — Здесь. Илья сел рядом. Близко, но не касаясь. — Я помог ему. — Молодец. — Не злись. — Я не злюсь. — Злишься. Я слышу. Саша молчал. Перед ними стояла деревянная стойка с десятками маленьких бумажных полосок — омикудзи. Одни были привязаны к веткам, другие свисали с верёвок, третьи просто лежали в специальных ящиках. Ветер шевелил их, и они шуршали, как живые. Рядом со стойкой — две деревянные фигурки лисиц. Одни с приоткрытой пастью, другая — с закрытой. У подножия — монетки, несколько засохших цветков сакуры. — Он сказал спасибо, — тихо сказал Илья. — Представляешь? Когда я достал чемодан, он сказал спасибо. Нормально так. По-человечески. Саша повернул голову. — И что? — Не знаю. Просто... может, он не всегда мудак. Может, просто день дерьмовый. — Это не оправдание. — Я не оправдываю. Я просто... я рад, что пошёл. Саша смотрел на него. На этого невыносимого, доброго до упора, наивного идиота. — Ты меня бесишь, — сказал он. — Знаю. — Ты всегда прав. Даже когда не прав. — Я не прав. Я просто... я по-другому. — Это бесит. — Я понял. Мимо прошёл старик в сером одеянии монаха. Он нёс небольшую метёлку и совок, сметал опавшие листья с каменных плит. Увидел парней, остановился, улыбнулся морщинистым лицом. — Омикудзи, — сказал он на ломаном английском, кивая на стойку с бумажками. — Пишите желания. Загадывайте. Илья посмотрел на Сашу. — Пойдём? Саша кивнул. Они подошли к стойке. Там лежали стопки белых бумажных прямоугольников, рядом — несколько простых карандашей в жестяной банке. На верёвках уже болтались десятки чужих желаний — кто-то просил здоровья, кто-то удачи, кто-то просто оставлял иероглифы, которых они не могли понять. Монах подошёл ближе, показал жестом: можно привязать к ветке. А можно — оставить себе. Кто как верит. Саша взял бумажку. Сжал в пальцах. Она была тонкая, почти прозрачная на свету. Писал долго. Сжимал карандаш так, что пальцы белели. Пару раз останавливался, смотрел куда-то в пустоту, потом дописывал. Свернул бумажку и засунул в карман джинсов. Плотно. Намертво. Илья написал быстро — пара секунд, и готово. Улыбнулся чему-то своему. Тоже спрятал в карман. — Вы не привязываете? — спросил монах, кивая на верёвки. Парни переглянулись. — Не-а, — улыбнулся Илья. — Это желание мы оставим себе. Монах понимающе кивнул. Улыбнулся. Пошёл дальше мести листья. — Ты что загадал? — спросил Саша. — А ты? — Я первый спросил. — И что? — Скажешь? — Нет. — Почему? — Потому что если скажу — не сбудется. Саша усмехнулся. — А если не скажем — сбудется? Илья посмотрел на него. В глаза. Тепло. — Наше — сбудется. Саша выдохнул. Впервые за последний час — свободно. — Прости, — сказал он. — За что? — Что наорал. — Ты не наорал. Ты справедливость искал. — Я идиот. — Нет. Ты просто другой. — Это плохо? — Это в самый раз. Илья улыбнулся. Саша не выдержал — улыбнулся в ответ. Где-то в глубине храма снова звякнул колокольчик. Ветер качнул ветви ивы, и несколько листьев упало им под ноги. А на обоих бумажках, спрятанных в карманах, было написано:

Хочу прожить с тобой вот так целую Бесконечность.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Илья взял Сашу за руку, когда они спускались по ступеням, и Саша не отдёрнул. Они улыбнулись друг другу. Солнце клонилось к закату, воздух стал прохладнее, и Илья вдруг вспомнил про горячие источники, которые нашёл ещё вчера. — Пойдём, — сказал он. — Надо же как-то отмечать примирение. — С горячими источниками? — усмехнулся Саша. — С горячими источниками. Добирались сюда больше часа, Илья гуглил маршрут, Саша сверял с картой, они чуть не сели не на тот автобус, но всё-таки доехали. Внутри пахло хлоркой, деревом и цветочным мылом. Тишина. Только вода плескалась где-то за стеной. На ресепшене их встретил парень. Молодой. Очень молодой. Лет двадцать, не больше. Рубашка на нём сидела так, будто он надел её впервые, галстук завязан криво, а на щеках — румянец от духоты и влаги. Он смотрел на них сонно, дежурно и широко улыбался. — Здравствуйте, — сказал Илья. — Мы хотим... горячие источники? Онсэн? Парень открыл рот. Зевнул. Кивнул. А потом его взгляд упал на шею Саши. Замер. Он смотрел. Долго. Потом начал зеленеть. Прямо на глазах. Щёки надулись в рвотном рефлексе, парни испуганно отшатнулись. — Эй, ты в порядке? — спросил Саша. Администратор не ответил. Отступил на шаг, вцепился в край стойки. Смотрел на тату. Только на тату. И трясся. Мелко, часто, как осиновый лист. — У в-в-вас... у в-в-вас... — он заикался, путался в английском, смотрел на Сашу с таким ужасом, будто тот сейчас прикажет вынести всё из этого заведения. — Может, вызвать кого-то? — Илья оглянулся по сторонам. Парень дёрнулся. Замахал протестующе руками. — Ты... заболел? — Саша шагнул ближе. Он вжался спиной в стойку. Глаза стали круглыми, как блюдца. Он смотрел на Сашу так, будто тот сейчас достанет катану. — Мы не понимаем, — медленно и жалобно сказал Илья, пытаясь говорить тише и спокойнее. — Пожалуйста, скажите, что с вами. Парень смотрел на них. На Сашу. На его шею. Потом вдруг начал медленно сползать по стойке вниз. Колени подогнулись. Он опустился на корточки, закрыл лицо руками. — Тату... — выдохнул он. Ткнул дрожащим пальцем в свою шею, кивая на Сашину. Саша чувствовал, как краснеет шея, как под воротником футболки начинают гореть иероглифы. Парень только сильнее вжимался в стойку. И тут сзади раздался смешок. Из-за ширмы, ведущей в женское отделение, вышла девушка. Фиолетовое каре, чёрные стрелки, размазавшиеся у внешних уголков глаз, когтистые ногти, обнимающие пачку сигарет. На ней был только халат — белый, махровый, с чужого плеча, наспех накинутый. Она сосала чупа-чупс и смотрела на них с ленивым, всезнающим прищуром. — Боже, — сказала она на английском. — Вы его убьёте. — Что? — Саша обернулся. Она вышла вперёд, халат распахнулся на бедре, и она даже не поправила. Подошла к Саше вплотную, провела коготком по его плечу — царапающе, нежно, как кошка. — Тату, да? Саша кивнул. Она наклонила голову, заглянула ему под воротник. Иероглифы открылись. Она прочитала, усмехнулась. — Посланник богов? — перевела она тихо, чтобы слышал только он. — Серьёзно? — Это глупость, я... — Глупость, — согласилась она. — Но японцам плевать, что там написано. Для них тату — якудза. Мафия. Смерть. Парень заскулил громче. А Илья уже опустился перед ним на корточки. — Эй, эй, всё хорошо. Прости. Мы не знали. Это просто рисунок. Он писатель. Писатель! Он пишет истории. Не якудза. Хорошо? Парень смотрел на Илью. На его искренние глаза. На то, как он волнуется, как пытается объяснить, как гладит его по плечу. — Писатель? — переспросил он. — Писатель! — Илья закивал. — Он пишет. Про всё, что видит. Про нас. Чтобы ничего не забыть. Не якудза! Парень посмотрел на Сашу. Тот стоял, красный, растерянный, и кивал в такт его словам. — Пишет про вас, — повторил парень. Посмотрел на Илью. Потом снова на Сашу. На его шею. И вдруг улыбнулся. — О... хорошо. Хорошо. Илья выдохнул, откинулся на пятки. — Хорошо. Девушка смотрела на эту сцену, прислонившись к косяку. Она затянулась, выпустила дым в потолок, наблюдая, как Илья успокаивает перепуганного парня, как гладит его по плечу, как улыбается той самой солнечной улыбкой. Потом перевела взгляд на Сашу. — Он у тебя такой, — сказала она тихо. — Какой? — Добрый. Симпатяшка. Саша посмотрел на Илью. Тот уже помогал парню подняться, отряхивал его рубашку, всё ещё что-то объяснял. — Такой, — согласился Саша. Девушка усмехнулась. Затушила сигарету о стену, оставив чёрный след. Приблизилась к Саше, почти касаясь губами уха. — Слушай, мальчик. Вам сюда нельзя. Правда. Идите на Шибуйю. Там ваше место. Она отстранилась, чуть прикусила чупа-чупс, с треском раскрошив карамель. — А этого, — она кивнула на Илью и наклонилась к самому уху Саши, почти касаясь губами, — береги. Такие быстро сгорают. Но пока горят — с ними живёшь по-настоящему. Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Ухмыльнулась. И снова приблизилась, теперь уже с совсем другой интонацией — вкрадчивой, масляной, пошлой. — А сегодня... развлекитесь как следует. Он у тебя такой... — она скользнула взглядом по Илье, который всё ещё возился с администратором, и вернулась к Саше. — Такой податливый. Саша открыл рот. Ни звука. Она рассмеялась, тронула коготком его подбородок, прикрыла ему рот. — Не благодари. Иди уже. Девушка поправила халат на плече, и тот соскользнул вниз. Оголилось бедро, ягодица, талия. Она не спешила его поднимать. Просто шла к выходу, покачивая бёдрами, и на пороге обернулась, послала им воздушный поцелуй. — Весёлой ночки, мальчики. Халат упал окончательно, когда она выходила. Саша и Илья одновременно отвернулись, уставившись в разные стороны, красные, как раки. — Она... — Я видел. — Голая... — Я видел, Сань. Парень за стойкой икнул. Они посмотрели на него. Он стоял, опираясь на стойку, и мелко трясся, но уже не от ужаса. От пережитого. — Мы правда уходим, — сказал Илья. — Извините. Парень кивнул. Икнул. Кивнул снова. Они вышли на улицу. — Пойдём. — Куда? — На Шибуйю. Развлекаться.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Илья всё вертел головой, ловил отражения в витринах, читал вывески по слогам. — Смотри, там магазин с аниме! А там — кафе с котами! А там... — Илюш, мы на Шибуйю идём. — Я знаю. Просто смотрю. Они спустились в метро, проехали три остановки, вынырнули на поверхность — и мир взорвался. Шибуйя. Настоящая. Не та, что на открытках, а живая, дышащая, пульсирующая. Неон обрушился на них со всех сторон — с экранов, с вывесок, с крыш высоток, с окон машин. Лиловый, сапфировый, кокосовый, малахитовый — он смешивался, переливался, стекал по лицам прохожих, отражался в лужах. — Охренеть, — выдохнул Илья. Замер посреди толпы, и его чуть не сбил с ног парень в костюме. — Иди, иди, — Саша потянул его к тротуару. Люди текли мимо. Девушки в коротких юбках и огромных туфлях, парни с наушниками на шеях, мужчины в идеально выглаженных рубашках, которые почему-то были здесь, в час ночи, в этом безумном городе. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то просто шёл, уткнувшись в телефон. Все — живые, настоящие, пьяные от света. — Это как... — начал Саша. — Как клуб, — закончил Илья. — Только без крыши. Они шли по улице, не зная куда, просто впитывая. Мимо проехала спортивная машина с открытым верхом, из динамиков орала музыка, и Илья заорал что-то в ответ, размахивая руками. — Ты чего творишь? — засмеялся Саша. — Не знаю! Но мне нравится! Они остановились у круглосуточного магазина, когда Илья вдруг замер у витрины. — Смотри, — сказал он, прижимаясь носом к стеклу. На полке, между чипсами и газировкой, стояли бутылки. Яркие, цветные, с надписями, которые они не могли прочитать. — Что это? — Соджу, — прочитал Илья по слогам. — Я в журнале видел. Надо попробовать. — Сейчас? — А когда ещё? Саша хотел сказать может, не надо, но Илья уже открывал дверь. Внутри было светло, чисто и пахло пластиком. За кассой сидела девушка — лет двадцати, с длинными чёрными волосами и уставшими глазами. Она смотрела в телефон, но, когда парни подошли, подняла голову. — Конничива, — сказал Илья. — Мы хотим... вот это. Он ткнул пальцем в бутылку с зелёной этикеткой. Девушка посмотрела на бутылку. Потом на них. Потом усмехнулась. — В первый раз? — Ага, — кивнул Илья. Она встала, взяла с полки три бутылки, поставила на кассу. — Берите три. А то устанете ко мне бегать за добавкой. Илья засмеялся. Саша покраснел. — Мы не... — Конечно-конечно, — девушка подмигнула. — Веселитесь. Они вышли на улицу, сжимая в руках три разноцветные бутылки. Саша смотрел на них с сомнением. — Три? — Она сказала — надо. — Она не знает нас. — Она знает жизнь. Илья открыл первую бутылку, поднёс к носу. — Пахнет... сладко. — Это же алкоголь. Он сделал глоток. Замер. Потом выдохнул. — Оно... обжигает. А потом — ничего. Тепло. — Дай. Саша взял бутылку, попробовал. Сладкое, коварное, оно скользнуло по горлу, обожгло, и через секунду внутри разлилось тепло. Они пили прямо на улице, стоя посреди толпы, под неоном. И с каждым глотком мир становился мягче. Неон больше не резал глаза — он обволакивал, стекал по плечам, пульсировал в такт музыке, которая лилась отовсюду. — Смотри, — сказал Илья, показывая на огромный экран на здании напротив. Там шла реклама часов, потом сменилась на рекламу духов, потом на какую-то девушку, которая смотрела прямо на них. — Она на нас смотрит, — сказал Саша. — Она на всех смотрит. — А мне кажется — на нас. Илья повернулся к нему. Улыбнулся. В неоне его глаза казались совсем другими — тёплыми, глубокими, янтарными. — Ты пьян. — Немножко. — Я тоже. Они допили первую бутылку, открыли вторую. Илья отклонился назад, глядя в небо, которого не было видно из-за огней. — Это как в кино, — сказал он. — Когда герои пьют, и мир становится красивее. — А он стал красивее? Илья посмотрел на Сашу. — Да. Они шли дальше, теперь уже не разбирая дороги, просто впитывая свет, звуки, запахи. Мимо проплывали лица. Кто-то улыбался им, кто-то отворачивался, кто-то кричал что-то на японском, и Илья кричал в ответ, не понимая ни слова. — Что ты сказал? — смеялся Саша. — Не знаю! Кажется, пожелал ему удачи! Они остановились у небольшого сквера, сели на лавочку. Вторая бутылка почти закончилась, и мир стал совсем другим. Мягким. Текучим. Неон больше не был чужим — он был частью их, пульсировал в такт сердцу. Илья положил голову Саше на плечо. — У тебя руки тёплые, — сказал он. — У тебя тоже. — А пахнет от тебя... — Чем? — Дождём. Морозом. И... — он потянул носом, — алкоголем. Резким, дешёвым, но каким-то... правильным. Саша усмехнулся. Провёл ладонью по волосам Ильи. — Ты говоришь странные вещи. — Я пьян. — Я знаю. — Но я правда чувствую. Ты пахнешь... — Илья поднял голову, посмотрел ему в глаза, — как ночь. Как эта ночь. Саша замер. — Это хорошо? — Это лучшее, что я чувствовал в своей жизни. Они сидели так, глядя друг на друга. Неон переливался на их лицах, музыка где-то далеко играла, толпа шумела, но для них всё замерло. Саша медленно опустил ладонь на его колено. Невесомо. Вопросительно. Илья не отдёрнул. Только улыбнулся. — Можно, — сказал он тихо. Саша выдохнул. — Я ничего не говорил. — Я знаю. — Откуда ты... — Я всегда знаю. Они допили третью бутылку, когда реальность окончательно потеряла жёсткость. Всё стало текучим, податливым, почти сонным. Им казалось, что они плывут сквозь город, а город плывёт сквозь них. Илья сидел, привалившись к Саше, и смотрел на огромный экран на здании напротив. Там шла реклама, потом сменилась на что-то другое, а потом вдруг — картина. Старая, европейская, с размытыми красками и людьми в старинных платьях. — Смотри, — сказал Илья, выпрямляясь. — Это же... это же Босх? Или кто? Чёрт, я забыл название. Саша посмотрел на экран, потом на Илью. — Не знаю. — Ну как же! Мы на парах проходили! Там эти... фигуры, и свет, и... Илья жестикулировал, пытаясь объяснить, но слова путались, вылетали в разном порядке, он махал руками, чуть не задел прохожего, извинился, снова замахал. — Там смысл в том, что человек... он маленький. А мир — огромный. И свет — это... это то, что остаётся. Даже когда всё кончается. Понимаешь? Саша не слушал. Он смотрел. На то, как Илья морщит лоб, вспоминая. Как его глаза горят — не от неона, а от того, что он пытается объяснить, донести, поделиться. Как его губы двигаются, выплёвывая слова, которые не успевают за мыслями. Вот она, — подумал Саша. — Звезда. Моя звёздочка. Сияет ярче всех. — ...и художник специально сделал так, чтобы свет падал не на людей, а между ними, потому что... Илья замолчал. Саша не заметил сразу. Он всё ещё смотрел. — ...ты вообще слушаешь? — Слушаю. — Не слушаешь. Ты смотришь. — Смотрю. Илья повернулся к нему. Улыбнулся — своей настоящей, кроткой, донельзя искренней улыбкой, которая появлялась только когда он был совсем счастлив или совсем пьян. Или и то, и другое. — А давай, — мечтательно прошептал он, будто делился секретным рецептом крабсбургера. — Ты будешь писать, а я рисовать. — Что? — Всё. Что ты напишешь — я нарисую. Мы будем делать... не знаю. Книжки. Картинки. Комиксы. Чтобы люди смотрели и видели то же, что и мы. — И что мы будем делать? Илья запрокинул голову к небу, которого не было видно из-за неона, и закричал — громко, счастливо, так, что прохожие оглядывались: — МЫ СТАНЕМ МИЛЛИАРДЕРАМИ! Саша смотрел на его открытое горло, на кадык, который ходил ходуном, на губы, которые растянулись в улыбке, на глаза, закрытые от восторга. И почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Поцеловать. Сейчас. Прямо здесь. Неважно, кто смотрит. Его рука дёрнулась сама собой, но он сжал её в кулак, спрятал в карман. Вжался спиной в лавочку. Слишком быстро. Слишком сильно. Илья опустил голову. Посмотрел на него. На его губы. Саша перестал дышать. — Ты чего? — спросил Илья тихо. — Ничего. — Врёшь. — Не вру. — Врёшь, — Илья улыбнулся, наклонился ближе, взял его за руку, разжал кулак. — Пойдём. — Куда? — Погуляем. Пешком. Ночь же. Он встал, потянул Сашу за собой. И не отпускал. Никогда больше не отпускал.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Они вышли с набережной, когда дыхание выровнялось, а смех перестал быть истеричным и стал просто тёплым, текучим, как тот соджу, что всё ещё гудел в голове. Илья шёл, покачиваясь, и Саша держал его за локоть, хотя сам держался едва. — Ты как? — спросил Илья. — Я не пьян. — А я пьян. — Я заметил. — Я очень пьян. — Я заметил. Илья засмеялся, запрокинул голову, глядя на небо, которого не было видно. Споткнулся о бордюр, и Саша едва успел его подхватить. — Аккуратнее. — Ты меня держишь. — Держу. — Держи крепче. Саша сжал его руку. Илья улыбнулся пьяной, счастливой, невесомой улыбкой. — Знаешь, что я сейчас чувствую? — Что? — Что я могу всё. Вообще что угодно. Прямо сейчас. — Это соджу. — Нет, — Илья покачал головой. — Это ты. Саша хотел что-то сказать, но слова застряли где-то в горле. Он просто сжал его руку ещё крепче, и они пошли дальше, никем не замеченные, никому не нужные, кроме друг друга. Они свернули в переулок, чтобы сократить путь. Здесь было тише, неон не пробивался сквозь узкие стены, только редкие фонари и лужи, отражающие кусочки неба. И тут Илья замер. — Смотри. У стены, в тусклом свете, стоял парень. Весь в чёрном — чёрная толстовка, чёрные штаны, чёрная бандана, спущенная на глаза. Он водил баллончиком по стене плавно, почти танцуя, и на сером бетоне рождалось что-то большое, тяжёлое. Илья подошёл ближе. Саша за ним. На стене проступали очертания — человек, стоящий на коленях, с поднятыми руками, и над ним огромные крылья. Не ангельские — какие-то другие, сломанные, из трещин и света. — Это... — начал Илья. — Тсс, — парень даже не обернулся. Он закончил штрих, отступил, осмотрел работу. Потом перевёл взгляд на Илью. — Ты художник, — сказал он. Не спросил — утвердил. — Да, — Илья смотрел на стену, не отрываясь. — Это... это про что? — Про то, что даже когда падаешь — летишь. Парень достал из кармана баллончик, протянул Илье. — Хочешь? Илья посмотрел на баллончик. Потом на стену. Потом на Сашу. — Можно? — Сейчас здесь никого нет. Полиция приезжает через десять минут. Успеешь. Илья взял баллончик. Подошёл к стене. Замер. Саша смотрел, как его пальцы сжимают баллончик, как напрягаются мышцы на предплечьях. Илья встряхнул его — шарик застучал металлически, громко в тишине. И начал. Он рисовал не баллончиком. Он рисовал собой. Каждое движение было резким и плавным одновременно. Он отступал назад, щурился, наклонял голову, снова подходил, снова отступал. Его рука летела по стене, оставляя за собой сияющие линии. Он забыл про всё — про город, про ночь, про полицию, про Сашу. Он был там, внутри. Саша не смотрел на стену. Он смотрел на него. На то, как свет от уличных фонарей падает на его скулы. Как каштановые волосы падают на глаза, а он их сдувает, не замечая. Как его губы шевелятся, будто он что-то шепчет сам себе. Господи, — подумал Саша. — Я люблю. Как же я тебя люблю. Слова застряли в горле. Он сжал кулаки, вжал ногти в ладони, чтобы не крикнуть, не броситься, не обнять его прямо сейчас, посреди этого чужого переулка. Илья закончил последний штрих. Отступил. На стене, рядом с коленопреклонённой фигурой, летели два фонарика. Огромные, с длинными хвостами света, они неслись куда-то вверх, в небо, которое на рисунке было таким же розовым, как здесь. — Это... — начал парень. — Это мы, — сказал Илья. — Пусть летят. Саша чувствовал, как внутри что-то толкает его вперёд. К этой стене. К этой фигуре. К этим незамысловатым фонарикам, которые почему-то были самым правильным рисунком в его жизни. — Можно я тоже? — Что? — Илья повернулся. — Я тоже хочу оставить. Себя. Он опустился на корточки рядом с рисунком, провёл мелом по асфальту. Получилось криво. Смешно. Саша улыбнулся. Он нарисовал радугу. Потом человечков. Палка, палка, огуречик. Большие глаза. — А теперь, — сказал Илья, — главное. Он взял у Саши мел, подрисовал к человечкам знак «+», потом «=», а потом и сердце. Большое, красное, со звёздной пылью по бокам. — Что это? — Мы, — сказал Илья. — Плюс мы. Равно любовь. Парень в бандане хмыкнул. Усмехнулся, но не зло, а так, по-доброму. Он подошёл ближе. Посмотрел на Сашиного человечка, на Илюшин рисунок. Потом на их руки — перепачканные мелом, сцепленные. — Детский сад, — повторил он, но уже мягче. Достал баллончик, встряхнул. — Сейчас сделаем из этого искусство. Он провёл по краю рисунка тонкую серебристую линию, обводя человечков, будто они висели в раме. Добавил бликов на сердце, сделал его объёмным. Дорисовал маленькие крылья за спинами человечков — невесомые, едва заметные. — Теперь они летят, — сказал он. — Даже если не умеют. Илья смотрел на эту работу и не мог вымолвить ни слова. Саша смотрел на Илью. — Мы умеем, — прошептал Илья. — Мы летим. Саша смотрел на него. На выгоревшие на майском солнце пряди, на улыбку, на глаза, которые отражали неон и эти дурацкие, самые правильные в мире рисунки. — Летим. Илья взял его за руку. Крепко. Навсегда. — Эй, — вдруг сказал парень в бандане. — Надо валить. Парень пробежался по их лицам в последний раз. Спрятал баллончик в рюкзак. — Удачи, художники. Он развернулся и исчез в темноте, бесшумно, как кошка. — Идём, — сказал Саша. — Подожди. Дай посмотреть. Илья стоял, глядя на свою работу. Улыбался. Устало, счастливо. — Я хочу, чтобы это осталось. — Останется. — Откуда ты знаешь? Ответом послужил тихий щёлк. — Я знаю, — счастливо улыбнулся Саша. И тут сзади раздался крик. Они обернулись. В дальнем конце переулка стояли двое полицейских. Хмурые, уставшие, они смотрели на стену, потом на парней, и лица их становились всё жёстче. — Стоять! — крикнул один на японском, но смысл был понятен без перевода. — Бежим, — выдохнул Илья. — Бежим. Они рванули с места. Илья споткнулся о собственные ноги, Саша подхватил его на лету. Они мчались по переулку, перепрыгивая через ящики, огибая мусорные баки, смеясь так громко, что заглушали собственное дыхание. — Налево! — крикнул Илья. — Там тупик! — Тогда направо! Они свернули в другой переулок, потом в третий. Позади завыла сирена, свет фар ударил в спины, выхватив из темноты их тени — длинные, переплетённые, летящие. — Сюда! — Саша потянул Илью за руку, и они нырнули в арку, выскочили на другую улицу, снова в переулок. Ноги заплетались, воздух обжигал лёгкие, но они бежали. Потому что это было весело. Потому что они были пьяны. Потому что они были живы. Илья споткнулся. Упал. Саша рухнул рядом, не в силах отдышаться. — Твою... мать... — выдохнул Илья, глядя в небо. — Я... я больше... не могу... — прохрипел Саша. — Ты... ты видел их лица? — Илья начал смеяться. Сначала тихо, потом громче, потом — истерично, захлёбываясь воздухом. — Они такие... такие... — Серьёзные, — Саша тоже засмеялся. — Как наши... на сессии... Они лежали на асфальте, переплетясь руками и ногами, и хохотали. Так, что животы болели, так, что слёзы текли по щекам, так, что не могли вдохнуть. Полицейские подбежали. Замерли. Смотрели на эту картину — двое парней, пьяные, в луже, ржут как ненормальные. Один из них шагнул вперёд. Сказал что-то резко. Парни не поняли, но смеяться не перестали. — Встать! — крикнул полицейский на ломаном английском. — Не... не могу, — простонал Илья. — Я... я сейчас... умру... — От смеха, — добавил Саша и снова зашёлся. Полицейские переглянулись. Один из них — тот, что помоложе, — вдруг дёрнул уголком губ. Второй — старший, с глубокими морщинами вокруг глаз — покачал головой, но тоже не сдержал усмешки. — Вставайте, — сказал он уже спокойнее. Илья кое-как поднялся, помогая Саше. Они стояли, покачиваясь, и всё ещё улыбались. — Вы... — полицейский посмотрел на их рисунки, оставшиеся далеко, в другом переулке, потом снова на них, — художники? — Он художник, — кивнул Саша на Илью. — А я писатель. — Писатель, — повторил полицейский. Посмотрел на шею Саши, на иероглифы. Замер. Потом вдруг рассмеялся. — Не якудза? — Нет, — закивал Илья. — Он просто глупый. — Сам ты глупый, — Саша толкнул его плечом. — Сам ты сам. Они снова начали смеяться, и полицейские, глядя на них, не выдержали — засмеялись тоже. — Идите домой, — сказал старший, махнув рукой. — Спать. — Не рисовать больше, — добавил молодой, но без злости. — Хорошо, — серьёзно кивнул Илья. — Не хорошо, — вздохнул Саша. — Ну... хорошо, что не хорошо. Полицейский хлопнул Илью по плечу, подмигнул и сказал что-то на японском. Второй махнул рукой, — иди, мол, пока мы не передумали. Они пошли прочь, сначала быстро, потом медленнее. Илья всё ещё смеялся, прижимаясь к Саше. — Ты слышал? Он сказал — художники! — Слышал. — И писатель! — Тоже слышал. — А мы всё равно будем рисовать. Саша улыбнулся. Обнял его за плечи. — Будем. Они вышли на набережную. Илья вдруг остановился. — Сань. — Что? — Я сейчас... я сейчас лопну от чувств. Саша смотрел на него. На мокрую футболку, прилипшую к плечам. На рыжеватые волосы, которые падали на глаза. На малиновые губы, которые всё ещё дрожали от смеха. — Я знаю. — Я хочу, чтобы это никогда не кончалось. — Не кончится. — Откуда ты знаешь? Саша посмотрел на небо, которого не было видно. На неон, отражающийся в реке. На этого человека, который стоял перед ним и улыбался так, будто завтра не существует. — Я знаю. Илья взял его за руку. — Пойдём. — Куда? — Домой. — Ещё рано. — Нет, — Илья улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Саши всегда подкашивались колени. — Самое время. Он потянул его за собой, и они пошли. Не оглядываясь. Не боясь. Зная, что завтра дождь смоет их рисунки. Что когда-нибудь этот город станет воспоминанием. Что время не остановить. Но сейчас — сейчас они были здесь. Пьяные, счастливые, живые. И этого было достаточно.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Они ввалились в номер, даже не закрыв дверь. Где-то сзади пискнул автомат с напитками. Илья смеялся — громко, пьяно, счастливо. Саша поймал его за ворот мокрой футболки и притянул к себе. Ближе. Ещё ближе. — Ты пахнешь... — начал Саша и не закончил. Илья поцеловал его сам. Резко, будто нырял в холодную воду. А потом так же резко отстранился, посмотрел в глаза — и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Саши всегда подкашивались колени. — Давай, — выдохнул Илья. Что именно «давай»? — хотел спросить Саша. Но не спросил. Тишина номера была другой. Не той, что за окном, где гудел Токио, где неон переливался на стенах соседних зданий, где кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то жил своей ночной жизнью. Здесь, в номере 17, была своя тишина — тягучая, влажная, полная. Они стояли друг напротив друга. Слышно было только дыхание. Где-то за стеной капала вода — может, в ванной, может, трубы, может, просто дождь всё ещё шёл, невидимый за плотными шторами. Илья дрожал. Не от холода — от напряжения. Его пальцы вцепились в Сашину футболку, как в спасательный круг. — Сань. — М-м? — Я... я не знаю, что делать. Саша провёл рукой по его щеке. Пальцы скользнули по веснушкам, по влажной от пота коже. — Я тоже. — Тогда что? — Будем учиться. Они целовались долго. Так долго, что за окном, кажется, успело рассвести и снова стемнеть. Илья отстранялся, смотрел на Сашу влажными глазами, улыбался и снова притягивал к себе. Одежда липла к телу, не хотела сниматься. Илья смеялся, когда футболка застряла у него на голове, и Саша смеялся в ответ, пытаясь её стянуть. — Ты... — выдохнул Саша, когда они наконец остались в одном белье, — ты уверен? Илья посмотрел на него. Долго. Так, что у Саши сердце ухнуло куда-то вниз. — Я никогда не был так уверен. Они упали на кровать. Сдвинутую, сбитую, пахнущую дождём и соджу. Саша навис сверху, смотрел на Илью. На его разметавшиеся по подушке рыжие волосы. На веснушки, которые на бледной коже казались золотыми. На губы, приоткрытые, влажные, ждущие. — Ты красивый, — сказал он. — Я — красивый, — подтвердил бездумно Илья. — Ну это правда! Ты самый красивый. Илья хотел что-то возразить, но Саша уже целовал его. Нежно. Медленно. Так, будто у них была целая жизнь. Руки Саши скользили по телу Ильи — по рёбрам, по животу, по бёдрам. Илья выгибался навстречу, и его дыхание сбивалось, становилось чаще. — Можно? — шепнул Саша, касаясь пальцами там, где ещё никого не было. — Да, — выдохнул Илья. И добавил, когда Саша не двинулся: — Давай. Саша вошёл медленно. Так медленно, что Илья, казалось, чувствовал каждое движение. Сначала было тесно. Непривычно. Илья замер, вцепившись в простыню. — Подожди, — выдохнул он. — Больно? — Нет. Просто... странно. — Я выйду? — Нет, — Илья поймал его за руку. — Не выходи. Просто... дай секунду. Саша замер. Смотрел на Илью. На то, как он дышит, как его ресницы дрожат, как губы сжаты, чтобы не издать ни звука. — Хорошо? — Хорошо. Ещё. Саша двинулся. Медленно, осторожно. Илья выдохнул — громко, с облегчением. — Теперь можно быстрее. — Не боишься? — С тобой — нет. Они двигались в такт. Неловко сначала, потом плавнее. Илья обхватил Сашу ногами, притянул ближе, и мир сузился до их дыхания, до влажных губ, до сбитых простыней. — Я люблю тебя, — выдохнул Саша. — Знаю. — Ты самый красивый. — Врун. — Самый. Самый красивый. Самый нужный. Самый мой. Илья закрыл глаза. Улыбнулся. Заплакал. Саша почувствовал это не сразу — сначала влагу на своих пальцах, когда проводил по его щеке. Замер. — Больно? — Нет, — Илья помотал головой, шмыгнул носом. — Всё хорошо. — Тогда почему... — Потому что я... — он усмехнулся сквозь слёзы, — я просто. Я не знал, что можно так. — Так? — Так чувствовать. Саша смотрел на него. На мокрые дорожки на висках. На раскрасневшиеся щёки. На губы, которые дрожали, когда он улыбался. Он наклонился, поцеловал уголок глаза. Потом второй. Потом щёку, подбородок, губы. — Я тоже не знал. Они двигались медленно. Нежно. Саша целовал слёзы, которые всё ещё текли по щекам Ильи, и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, невыносимое, вечное. Илья дрожал под ним. Каждое движение отзывалось в нём дрожью, вздохом, сжатием пальцев. — Ты так красиво плачешь, — прошептал Саша. — Заткнись. — Не заставишь. — Заткнись поцелуем. Саша послушался. А потом в их Вселенных взорвались сверхновые. Целые орбиты крутанулись вокруг своей оси и полетели в противоположном направлении. Кометы посыпались вниз, и тут же из их осколков рождались новые звёзды. В глазах рябило. Внутри всё колотилось и расслаблялось одновременно. И не понять уже было — где его пульс, где собственный, где кончается один и начинается другой. Они лежали, переплетясь, сбив одеяло куда-то в сторону. Илья уткнулся носом в Сашину шею, дышал ровно, тепло. — Ты спишь? — спросил Саша. — Нет. — А чего не спишь? — Боюсь. — Чего? — Что проснусь. А этого не было. Саша провёл рукой по его спине, по лопаткам, по позвонкам. Медленно. Успокаивающе. — Было. Я здесь. — Ты обещаешь? — Обещаю. Илья поднял голову, посмотрел на него. Серьёзно. Так, что у Саши замерло сердце. — Тогда спи. Я тоже буду. Он уткнулся обратно, выдохнул. И Саша чувствовал его дыхание на своей коже. Тёплое. Живое. — Я тебя люблю, — сказал Илья в шею. — И я тебя. — Спокойной ночи. — Добрых снов. За окном всё ещё гудел Токио. Неон переливался на потолке. Где-то далеко играла музыка — кажется, тот самый трек, который они слышали в Шибуйе, или другой, или просто показалось. Какая разница. Здесь, в номере 17, время остановилось. Или его не существовало вовсе. Они лежали. И дышали. И знали, что это — самое настоящее.