Бесконечность 2015

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* ❀ *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Когда его художник милый

Выводит на стеклянной тверди,

В сознании минутной силы,

В забвении печальной смерти.

— О. Мандельштам, 1909

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* ❀ *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Очертания комнаты плыли, а тонкие стенки висков сотрясались под натиском похмельной реальности. Саша, не открывая глаз, потянулся. Сначала нащупал смятую простынь, потом голое тело — оно обвилось плющом вокруг него, будто боялось отпустить, — а затем и заветный эликсир жизни. Вода. Холодная. Живая. Кадык запрыгал от счастья. А один шаловливый нейрон всё-таки добежал до центра мозга. Он замер. Голое тело? Распахнул глаза и тут же пожалел: во-первых, его ослепил свет, а во-вторых, он увидел и своё голое тело. Где-то в стене послышался дикий стук — сосед явно намекал, что тонкие перегородки отеля не предназначены для таких... активных ночей. Рядом лежал поперёк футона, раскинув руки, и улыбался во сне. На его шее Саша заметил... Покраснел и отвернулся к стене. Вжался лбом в прохладные обои, надеясь, что это успокоит пожар на щеках. Господи. Мы это сделали. — Не делай вид, что спишь, — прохрипели сзади. Голос был хриплый, сонный — и совершенно довольный. — Я слышу, как ты краснеешь. Плечи покрылись горячим румянцем. Саша перестал дышать и на пробу повернулся — очень медленно, с виноватым видом чёрного кота, который уронил всю сметану. — Ты... как? Болит? На него устремил взгляд рыжий кот, которому снились большие и вкусные мышки. — Не-а, — Илья зевнул, разинув рот. — Ну, или совсем чуть-чуть. — Сложил пальцы щепоткой, показывая крошечную щелочку боли. Саша выдохнул чуть легче. — Прости, я... чё-то я перестарался, — опустил глаза и зарылся лицом в складки одеяла. Илья подкатился колбаской и лёг прямо сверху. Их носы соприкоснулись. — Сань, я счастлив. И ты за это извиняешься? — Улыбнулся самой очаровательной улыбкой из всех и потёрся носом влево-вправо. — Всё, собирайся, мы вообще-то в Тояму еде-е-ем! Вскочил и в одних трусах начал искать загранпаспорта. «Он счастлив, — подумал Саша. — Значит, и я тоже».

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Час спустя они стояли на перроне вокзала Токио. Утро разогнало серые тучи, и теперь небо было бледно-голубым, почти прозрачным, с редкими облаками, похожими на клочья ваты. Илья пил кофе из автомата — чёрный, обжигающе горячий — и морщился после каждого глотка. Саша держал бутылку холодного чая с рисом и следил за табло с расписанием. Всё ещё сонный художник смял стаканчик и попытался забросить его в урну — промахнулся. Саша поднял, выбросил молча. — Ты бы без меня пропал. — Ты бы без меня давно в тюрьме сидел за нарушение общественного порядка. — Это было один раз. — Два. — Второй не считается, я был пьян. Поезд подошёл бесшумно. Они загрузились в вагон, нашли места у окна. Илья тут же прилип к стеклу, разглядывая соседний перрон. Саша устроил рюкзаки на верхней полке, сел рядом. — Ты как ребёнок. — Я художник, — поправил Илья. — Мы все такие. Поезд тронулся. Сначала медленно, почти незаметно, потом быстрее, и вот уже перрон остался позади, замелькали серые крыши токийских окраин, провода, рекламные щиты, крошечные домики с черепичными крышами. Илья улыбнулся и достал телефон. Экран загорелся, показывая уведомления — десятки сообщений в Facebook Messenger. — О, у нас интернет. — Включи, — Саша подсел ближе. — Посмотрим, что там наши итальянские мафиози. Снимки были яркие, слегка мыльные и смазанные — как и положено фотографиям, которые снимают на бегу, сквозь смех и «да отойди ты, я тебя не вижу». Но на каждом из них — ещё более яркие улыбки и, кажется, физически ощутимая любовь. Она тёплой волной накрывала даже через экран.

Лёша:

Салют, игнорщики-моржи :3

Это мы у Колизея улыбаемся :D

Мамы спрашивают, что тут делать

Мы говорим — а мы просто гуляем

Лёша:

Хей йо ;)

Это Саша, и он дурак

Измазался весь в пицце >:3

Илюш, я...

Илья резко отвернул экран к окну. — Эй, что там? — Секрет, — приложил палец к губам. — Ща я прочитаю и скажу, можно ли тебе читать тоже. Саша закатил глаза, но послушно отвернулся к проходу, делая вид, что разглядывает соседнее кресло.

Лёша:

Илюш, я...

Каждый день я влюбляюсь в него заново

Так страшно и нервно :'(

Надеюсь, он...

— НЕЛЬЗЯ! — Илья прихлопнул телефон к ляшке. — ХОТЬ УБЕЙ, НО НЕЛЬЗЯ! Саша испуганно прижал ладонь к сердцу и покосился на японку-старушку через проход — та смотрела на них с лёгкой укоризной, но в глазах у неё смеялись огоньки. — Ладно, — прошептал Саша. — Может, тогда дальше? Илья вздохнул и открыл видео. Длилось оно недолго.

Лёша (в камеру, на фоне бирюзовой воды):

Мы на озере Гарда! Сань, тут всё так, как ты и писал!

Где-то на заднем плане играла музыка. Старая, знакомая, итальянская. Парадеев напевал — «Феличита! Ля-ля-ля, тра-та-та-та, феличита!».

Лёша:

«А вот Сашка плавает». — Камера дёрнулась, перехватывая того, кто бомбочкой плюхался в воду, поднимая фонтан брызг. — «Сань, передай привет парням!»

Саша Парадеев (из воды, отплёвываясь):

«ЮХУ-У!»

Он не слушал. Или делал вид. Просто плюхался снова и снова, как ребёнок, которого выпустили на волю.

Лёша смотрел на него через объектив. Камера чуть приблизилась, поймав мокрую чёлку, прилипшую к щеке, и улыбку — такую широкую, что, казалось, она могла осветить всё озеро.

Лёша (тихо, почти шёпотом, но динамик поймал):

«Дурашка».

Видео оборвалось. Илья убрал телефон, посмотрел в окно. За стеклом проплывали горы — зелёные, ещё не проснувшиеся после зимы, — и редкие облака, похожие на спящих динозавров. Поезд мягко покачивался, унося их всё дальше от Токио. А на экране застыло чужое, параллельное счастье. Которое, они знали, — тоже настоящее. — А ведь они там, в Италии, сейчас живут свою лучшую жизнь, — сказал Илья. — Не зная, что мы тут за них переживаем. — Они вообще не знают, что мы переживаем, — усмехнулся Саша. — Им, наверное, вообще не до нас. — Это правильно. Пусть живут. Пусть радуются. Пусть... Он не договорил. И так было понятно. За окном замелькали тоннели — свет сменялся тьмой, тьма — светом, и в этих мерных вспышках было что-то гипнотическое, почти колыбельное. — Сань. — М? — А ты веришь, что мы когда-нибудь будем как они? — В каком смысле? — Ну... спокойные. Уверенные. Которые знают, что всё будет хорошо. Саша задумался. Поезд вынырнул из тоннеля, и солнечный свет залил купе, высветив пылинки, танцующие в воздухе. — Не знаю. Наверное, нет. Я слишком много думаю. — А я слишком мало. — Илья улыбнулся. — Может, если сложить нас вместе, получится один нормальный человек? — Скорее, один псих. — Тоже вариант. Они засмеялись — негромко, чтобы не мешать соседям, но так, что в груди разлилось что-то тёплое, почти щемящее. Поезд всё шёл на север.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Тояма встретила их прохладой и тишиной. Не той, что бывает в библиотеке — напряжённой, искусственной, — а настоящей, природной, которая заполняет уши, когда останавливается время. На перроне — пустота. Только они, рюкзаки, редкие голоса объявлений на японском и запах хвои, доносившийся откуда-то с гор. — Тут как в другой жизни, — сказал Илья, вдыхая полной грудью. — Тут как дома, — ответил Саша. И сам удивился своим словам. Автобус до посёлка, потом пешком, потом ещё раз пешком — потому что «Смотри, там цветёт какая-то хрень, давай сфоткаем». Домик нашёлся на окраине, у самой кромки леса. Деревянный, с черепичной крышей, окружённый садом, где росли старые сосны и одна растрёпанная сакура — уже отцветшая, но всё ещё красивая. — Это оно? — Должно быть. — Выглядит как... — Как что? — Как место, где можно остаться навсегда. Они скинули рюкзаки у входа и замерли посреди главной комнаты. Татами пахли соломой и покоем. Раздвижные бумажные двери, низкий стол, в углу — икебана с одной-единственной веткой сакуры. — А где кровати? — спросил Саша, оглядываясь. Илья, уже босой, с наслаждением водил ступнями по прохладной циновке. — На татами, Саша. Вау, ты что, в Японии? — Я знаю, что в Японии. Но я думал, мы будем спать на нормальных кроватях. — Мы специально сюда ехали, чтобы на татами поспать. — Илья развёл руками. — На кроватях дома поспим. — Я не хочу на татами! — Саша рухнул на циновку, глядя в потолок. — Я хочу на кровати. С матрасом. И подушкой. — А вон подушка. — Илья кивнул в угол, где лежали сложенные стопкой сёбу. — Это не подушка, а мешок с гречкой. — Это традиции. — К чёрту традиции, я хочу выспаться. Илья засмеялся и отошёл к раздвижной стене. Дёрнул за ручку — и она послушно поехала, открывая вид на крошечный сад. Камни, мох, старая сосна, бамбуковая ограда. И тишина. Такая густая, что её можно было пить ложками. — О, — выдохнул он. — Ого. У нас тут даже дворик. Саша приподнялся на локте, выглянул из-за его плеча. — Ну, может, тогда на газоне поспим? — спросил с надеждой. — Сань, ты издеваешься? — Немножко. Илья хлопнул его по плечу, подхватил рюкзак и пошёл осваивать территорию, бормоча про «неблагодарных писателей, которые не ценят японский колорит». Саша остался сидеть на татами, слушая, как в саду поёт птица, и чувствуя, как напряжение последних дней медленно отпускает.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Они гуляли впервые никуда не спеша — здесь не было загруженного трафика Токио и беготни на Шибуйе. Только сосны, море и ягоды. Илья ахнул так, что Саша испугался больше от этого звука. — С... САНЯ!!! — он вцепился в запястье и запрыгал, да так, что пряди взлетели и упали на глаза. — ЭТ... А-А-А!!! Сорвался с места — так, как никогда не бегал на парах у мистера Честера. Саша побледнел: впереди был опасный склон к морю. Рванул следом. — ИЛЬЯ, СТОЙ! — орал он, и воробьи испуганно взметались в небо. А потом он врезался в Илью, чудом не рухнув на землю. — САНЬ, СМОТРИ! — Илья сиял, тыча пальцем в лотки с ягодами у какого-то мальчика. Саша перевёл дыхание. Посмотрел. Ягоды были белыми. Круглыми, чуть приплюснутыми, с мелкими зёрнышками — маленькие полумесяцы, выпавшие из кармана ночного неба. — Это же... — выдохнул Саша. — БЕЛАЯ КЛУБНИКА! — голос у Ильи дрожал. — Сань, это она. Ты же помнишь, я её хотел... — С нашей самой первой встречи, — улыбнулся Саша. Бесконечно ласково. Мальчик за прилавком — лет двенадцати, в кепке, надвинутой на глаза, — смотрел на них с лёгким недоумением. Два иностранца, один красный от бега, второй — от восторга, пялятся на его ягоды как на святыню. — Сколько? — спросил Илья на ломаном японском, показывая на самую крупную. Мальчик назвал цену. Илья не моргнув отсчитал купюры, взял корзинку, протянул руку... и замер. — Не надо. — Что? — Саша не понял. — Не надо. — Голос у него сел. Опустил руку, поставил корзинку обратно. — Илюш, ты чего? — Я не хочу. — Ты же хотел! С первой встречи! — Хотел. — Кивнул. — А теперь не хочу. Отошёл от прилавка. Встал спиной, глядя куда-то в море, в горизонт, в никуда. Саша смотрел на его спину. На напряжённые плечи. На то, как он сжимает и разжимает кулаки — привычное движение, когда больно. — Илюш, — позвал тихо. — Она ненастоящая, — сказал он, не оборачиваясь. — Пахнет краской. Обычную клубнику взяли и покрасили. Всё нормально. — Голос ровный, спокойный — и от этого ещё более жуткий. — Иди сюда. — Я сказал, всё нормально. — Илья. Он обернулся. Улыбнулся — чересчур ярко, чересчур быстро, той самой улыбкой, которая была фальшивой, но он делал вид, что не замечает. — Пойдём. Там дальше, кажется, ротонда какая-то. Белая. Надо бы посмотреть. Он пошёл вперёд, не дожидаясь ответа. Саша догнал, взял за руку — Илья не отдёрнул, но и не сжал в ответ. — Мы найдём её, — сказал Саша. — Настоящую. Когда-нибудь. Илья молчал. — Илюш. — Всё, забыли. — Выдохнул, тряхнул головой и улыбнулся уже почти по-настоящему. — Пойдём, правда. Там вон, смотри, какая красота. Он показал на беседку в конце аллеи — белую, с колоннами, облупившуюся, но всё ещё красивую, как призрак прошлого века. Они пошли по тропинке, вьющейся между камнями и мхом. Сумерки сгущались, воздух стал прохладным, пахло влажной землёй и хвоей. Илья держал Сашу за руку крепко, будто боялся, что тот исчезнет, растворится в этих сумерках, как та клубника, которую он так и не попробовал. Беседка оказалась старой. Краска облупилась, колонны потрескались, но внутри стояла скамейка, и с неё открывался вид на весь сад — на сосны, на бамбук, на маленький пруд, в котором отражалось бледное, ещё не налившееся синевой небо. Белые колонны отбрасывали длинные тени, и в сумерках всё вокруг казалось призрачным, ненастоящим — будто они попали в старый фильм, снятый на плёнку, которая вот-вот закончится. Илья сел, запрокинув голову. Саша опустился рядом. Тихо. Без слов. Ветер шевелил листья, они шуршали, как старые страницы. Саша чувствовал тепло плеча через тонкую ткань рубашки. И то, как сам дышит — ровно, глубоко, впервые за долгое время без напряжения. — Знаешь, — начал Саша, глядя на пруд. — Я, кажется, только сейчас начал выдыхать. Илья повернул голову. Щека почти коснулась Сашиного виска. — После второго курса. После диплома. После этого чёртова бала. Всё это время я нёсся, а теперь — сел. И выдохнул. — И как? — спросил Илья. Голос мягкий, чуть хриплый. — Хорошо. — Саша усмехнулся. — Странно, но хорошо. Небо тем временем меняло цвет — сиреневый перетекал в розовый, розовый — в пепельный. Казалось, время замедлилось, растеклось по траве густым сиропом, и его можно было трогать руками. — А знаешь, каково это? — спросил Саша, не глядя на Илью. — Быть тем, кто всегда смотрит. Илья не понял, но не перебил. Только чуть наклонил голову. — Я всегда был наблюдателем. Не участником. Записывал, что видят другие. Придумывал истории про чужие жизни. А свою — не жил. Просто смотрел. И записывал. Чтобы не забыть. — А теперь? — тихо спросил Илья. — А теперь я не знаю, кто я. Автор? Герой? И то, и другое? — Саша усмехнулся — грустно, почти горько. — Может, просто тот, кто сидит в беседке и смотрит на закат? Илья молчал. Долго. Так долго, что Саша уже пожалел, что заговорил. А потом Илья взял его за руку — не просто так, а вложил свои пальцы между Сашиными, сплёл их, как ветки ивы. Крепко. Надёжно. — Ты — тот, кто всё это замечает. Без тебя ничего бы не было. Ты — не просто струны, Сань. Ты — тот, кто на них играет. Саша повернул голову. Посмотрел в глаза — тёплые, янтарные, невыносимо живые. В них отражался мандариновый закат и, кажется, вся их недолгая, но такая огромная жизнь. — Ты правда так думаешь? — Я не думаю — я знаю. Саша хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Он просто сжал его руку крепче. И они снова замолчали. Слушая сад. Слушая, как дышит ветер. Слушая друг друга. Потом Саша достал из кармана проводные наушники. Распутал их медленно, почти медитативно. Один протянул Илье, второй вставил себе. — Что там? — спросил тот, принимая наушник. — The Cure. — А песня? — «This Twilight Garden». Илья кивнул, будто это всё объясняло. Саша нажал play. Из динамиков поплыла гитара — тихая, переливчатая, как вода в горном ручье. Роберт Смит затянул что-то своё, грустное и бесконечное. Музыка вплелась в шум ветра, в шелест листьев, в запах хвои и влажной земли. Илья закрыл глаза. Саша смотрел на него — на дрожащие ресницы, на то, как ветер перебирает рыжеватые пряди, на застывшую полуулыбку. Когда песня закончилась, никто не пошевелился. Потому что в этой тишине было слышно самое главное. То, что нельзя произнести вслух.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Они вышли к морю, когда солнце ещё не село. Оно висело низко — багряное, тяжёлое, и дорожка от него тянулась по воде, дрожа и рассыпаясь. Илья скинул кроссовки, закатал штаны и полез в воду — по щиколотку, по колено, по бедро. — Иди сюда! — крикнул он, смеясь, когда брызги попали в глаза. — Тёплая! — Не может быть. — А ты проверь! Саша разулся и ступил в воду. Она и правда была тёплой — или просто от того, что рядом был Илья. — Садись, — сказал тот, кивая на лодку у причала. Дохленькую, деревянную, с облупившейся синей краской. — Мы же утонем. — Не утонем. Я художник, я лёгкий. Он запрыгнул первым, чуть не перевернувшись, и протянул руку. — У штурвала капитан без лицензии. — Тогда готовься позировать для наших титров нового «Титаника».! Саша закатил глаза, но руку принял. Лодка качнулась, он плюхнулся на деревянную скамью, едва не съехав на дно. — Только без ледяных айсбергов, — буркнул он, хватаясь за бортик. — Обещаю. — Илья улыбнулся своей самой наглой улыбкой и оттолкнулся веслом от причала. — У нас будет самый тёплый «Титаник» в истории. Лодка бесшумно заскользила по воде. Илья взялся за вёсла, Саша устроился на носу, глядя, как меняется небо. Солнце садилось. Запад пылал, как лицо запыхавшегося ребёнка. Восточная половина неба была залита нежно-алыми, лиловыми и палевыми оттенками. Воздух звенел. Влажная тишина стояла над рекой. Вдали, на берегу, радостно зажглась красная звёздочка костра. — Я так не хочу, чтобы солнце погасло, — сказал Саша тихо. Илья отложил вёсла. Лодка замерла, покачиваясь на лёгких волнах. — Оно погаснет. — В его голосе не было грусти, только уверенность. — А потом зажжётся снова. Завтра. И послезавтра. — Это не точно. — Это точно. — Илья повернулся к нему. В закатном свете глаза казались почти чёрными, но в них горело что-то тёплое, бесконечное. — Потому что я буду рядом. И буду встречать каждый рассвет. С тобой. Саша смотрел на него — на профиль, подсвеченный последними лучами, на руки, сжимающие край лодки, на то, как ветер треплет его тёмные волосы. — Сань, я тебя люблю. Это было так необычно для Ильи. Безусловно, Саша знал это — даже ощущал на каком-то глубинном уровне, — но младший редко произносил это вслух. Он проявлялся скорее действиями: рисовал на лице космос, дарил пластинки, просто был рядом. — Родной, — выдохнул Саша, обнимая его — аккуратно, но крепко, вжимая в себя, будто хотел стать одним целым. — И я тебя очень сильно люблю. Он гладил рыжеватые волосы, спутанные ветром, и чувствовал, как тот дрожит — то ли от холода, то ли от счастья. — Знаешь, — прошептал Илья ему в плечо. — Я ведь никогда не думал, что такое возможно. — Что именно? — Чтобы меня любили. По-настоящему. Саша отстранился, заглянул в глаза. — Дурак. Ты — самое любимое, что есть в моей жизни. Они замолчали. Солнце окончательно скрылось за горизонтом. Небо стало лиловым, потом синим, затем и вовсе чёрным. — Смотри! — Илья показал в воду. Вода вокруг лодки начала светиться. Сначала робко — отдельные голубые искры, вспыхивающие и гаснущие в такт волнам. Потом ярче. Смелее. Целое море мягкого, электрического света колыхалось под ними, будто звёзды упали и растворились. — Что это? — прошептал Саша, заворожённый. — Светлячки, — улыбнулся Илья. — Морские. Сотни, тысячи крошечных бирюзовых огоньков вспыхивали в прозрачной воде, переливались, мерцали, плыли вместе с лодкой — и от этого казалось, что они парят в космосе. — Это называется hotaru ika, — тихо сказал Илья. — Светлячковые кальмары. Они поднимаются с глубины раз в году, чтобы встретить весну. И светятся, когда их тревожат. — Как мы, — усмехнулся Саша. — Как мы, — кивнул он. — Илюш, стой. — Саша замер, боясь пошевелиться, будто от его движения могло исчезнуть чудо. — Я должен это сфотографировать. Он достал мыльницу, дрожащими пальцами нашарил кнопку. Экран осветил его лицо, и он поймал кадр: вода, переливающаяся голубым, Илья на фоне этого свечения, с растрёпанными волосами и улыбкой, которая была шире этого моря. — Ещё, — сказал тот. — Видео сними. Саша переключил режим, нажал запись. Илья откинулся назад, опираясь на руки, и смотрел в небо. Вода вокруг него светилась, и казалось, что он плывёт среди звёзд. Видео вышло длиной в минуту. Может, две. Саша не считал. Он просто смотрел на Илью, на светящееся море, на звёзды, отражающиеся в воде, и думал, что это, наверное, и есть счастье. Они сидели в лодке, пока свечение не начало угасать. Где-то вдалеке запела ночная птица. Вода успокаивалась, и звёзды на небе становились ярче. — Пора возвращаться, — сказал Илья. — Ещё минуту. — Ты уже просил. — Ещё одну. Илья усмехнулся, взял его за руку и не отпускал, пока они плыли к берегу. На берегу, когда они уже вытащили лодку на песок, он вдруг остановился. — Сань. — М? — Ты не забыл? — Что? — То видео. Оно теперь у тебя. Саша посмотрел на экран. На Илью, сияющего в светящемся море. На их маленькую лодку, которая стала космическим кораблём. — Не забуду. Илья улыбнулся — той самой улыбкой, от которой подкашивались колени. — Тогда пошли. — Куда? — Домой. Они пошли по тропинке, мимо сосен, мимо маленького храма, мимо кота, который всё ещё спал на чьей-то ограде. Их руки были переплетены, как ветки ивы. А за спиной осталось море — светящееся, как память о чём-то очень важном. О чём-то, что они увозили с собой.