Бесконечность 2015

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* ❀ *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Пускай скудеет в жилах кровь,

Но в сердце не скудеет нежность…

О ты, последняя любовь!

Ты и блаженство, и безнадёжность.

— Ф. Тютчев, 1852-1854

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* ❀ *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Саша проснулся от того, что кто-то дышал ему в шею. Тёплое, прерывистое, с лёгким присвистом — Илья всегда так дышал, когда снилось что-то хорошее. Солнце уже стояло высоко, пробиваясь сквозь щели в шторах и рисуя золотые полосы на татами. Где-то за стеной пела птица — негромко, будто боялась разбудить. Саша лежал, не открывая глаз, и слушал. Дыхание Ильи. Птицу. Тишину за окном. Внутри было пусто и полно одновременно — так бывает, когда ты наконец перестаёшь бежать и просто есть. Илья заворочался, нащупал его руку, притянул к себе. — Ты не спишь, — сказал он сонно, не открывая глаз. — Не сплю. — А должен. — Почему? — Потому что воскресенье. — Сегодня не воскресенье. — А какая разница? Саша усмехнулся. Провёл пальцами по его рыжеватым прядям, разглаживая спутанные узлы. Илья мурлыкнул — по-настоящему, по-кошачьи — и уткнулся носом ему в плечо. — Илюш. — М? — У тебя засос. Илья приоткрыл один глаз. Посмотрел на него с ленивым превосходством. — Ну и что? — Ничего. Просто... заметил. — Молодец. Ты наблюдательный. Он снова закрыл глаза, придвинулся ближе. Саша обнял его, уткнулся лицом в макушку и выдохнул. Тихо. Счастливо. Они лежали так ещё долго. Минут двадцать. Может, час. Время здесь текло иначе — густо, медленно, как мёд с ложки. Потом Илья вздохнул, потянулся так, что хрустнули позвонки, и сел. — Ладно. Пошли завтракать. — Куда? — Не знаю. Куда-нибудь.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Они вышли из дома, когда солнце уже припекало. Илья надел свои выцветшие шорты, Саша — ту же футболку, что и вчера, потому что чистая всё ещё лежала в рюкзаке, а доставать было лень. Дорога вилась между деревянными домами, садами и крошечными полями, где уже зеленел рис. Никто не спешил. Даже ветер. — Куда пойдём? — спросил Илья, щурясь на солнце. — Не знаю. — Налево? — Давай. Они свернули налево, потом направо, потом снова налево — наугад, просто потому что могли. Разговаривали о том, о сём. О том, как пахнет хвоя. О том, что в Токио сейчас, наверное, уже толпы. О том, что неплохо бы купить магнитик для мамы Саши. — Она коллекционирует? — спросил Илья. — Нет. Но ей будет приятно. — Тогда купим два. Один от меня. Саша посмотрел на него. Илья шёл рядом и улыбался чему-то своему. На шее у него темнел вчерашний след. Он не прятал его. Не пытался даже прикрыть воротом. — Илюш. — М? — Ты... этот засос... — М? А что с ним? — Ничего. Просто... люди же видят. — Ну и пусть, — сказал Илья. — Я не стесняюсь. Саша промолчал. Но внутри у него что-то перевернулось — и улеглось. Потому что Илья был прав. Чего стесняться? Это был их май. И они могли делать всё, что душе угодно.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Они наткнулись на забегаловку случайно — запах учуяли за квартал. Что-то жареное, дымное, невероятно вкусное. Илья потянул носом и ускорил шаг. Забегаловка оказалась открытой верандой с несколькими деревянными столами. Внутри, на большом казане, что-то булькало и шипело, пахло специями и дымком. Хозяин — пожилой японец с морщинистым лицом — улыбнулся им и молча указал на свободный столик. Они сели. Заказали что-то наугад. И тут из-под соседнего стола вышла кошка. Лысая. Серо-розовая, с большими ушами и настороженным взглядом — в нём было что-то от Моны Лизы: та же загадка, тот же намёк на улыбку, которую не прочитаешь. А может, от Нефертити — та же прямая спина и привычка смотреть свысока, даже когда сидишь на полу. Она была худая — рёбра проступали сквозь кожу, — но держалась с достоинством, будто помнила, что в прошлой жизни была царицей. — Ой, — сказал Илья, замирая. Кошка посмотрела на него. Прищурилась. Потом медленно, с видом королевы, пересела поближе. — Она греется, — заметил Саша. — Тут сквозняк, а у тебя колени тёплые. Илья уже сполз со скамьи и сидел на корточках, протянув руку. Кошка фыркнула, но не отшатнулась. — Иди сюда, — прошептал Илья. — Я не кусаюсь. Кошка сделала вид, что не слышит. Потом сделала вид, что передумала. Потом сделала вид, что сама так решила — и прыгнула Илье на колени. Свернулась клубком, заурчала. — О-о-о, — выдохнул Илья, боясь пошевелиться. Хозяин, наблюдавший за этой сценой, рассмеялся — беззвучно, одними морщинками вокруг глаз. Подошёл, достал откуда-то из-за пояса самодельную игрушку — пёрышко на верёвочке — и протянул Илье. — Для неё, — сказал он на ломаном английском. — Поиграйте. Кошка смотрела на игрушку с презрением. Потом — с интересом. Потом вцепилась в неё лапами и зарычала по-настоящему. — Она злая, — сказал Саша. — Она прекрасная, — поправил Илья. Кошка победила пёрышко, выдрала его из верёвочки и гордо уселась на добыче. Илья хохотал. Хозяин улыбался. Саша смотрел на них и думал о чём-то очень хорошем. Они поели, расплатились, вышли. И тут кошка выскочила следом. Она шла впереди, иногда оглядываясь — не отстали ли. Илья шёл за ней, Саша — за Ильёй. Они свернули налево, потом направо, потом прошли мимо маленького храма. Кошка вела их куда-то. — Ты понимаешь, куда мы идём? — спросил Саша. — Не-а, — Илья даже не обернулся. — Но Ари виднее. — Ари? — Ну да. Ари. Аричка. Кошка, услышав своё имя, дёрнула ухом и ускорила шаг — то ли одобряла, то ли просто не собиралась ждать. — Она уже привыкла, — заметил Саша. — Она уже своя, — поправил Илья.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Кошка привела их к зоопарку. Маленькому, почти игрушечному, с табличкой, на которой был нарисован панда. Она села у входа, облизнулась и посмотрела на них так, будто говорила: «Ну, я своё сделала. Дальше сами». — Спасибо, — сказал Илья серьёзно. — Ты хорошая. Ари фыркнула — и вместо того чтобы уйти, прошла вперёд. Прямо через турникет. — Она идёт с нами? — спросил Саша. — Похоже на то. Кассирша улыбнулась, махнула рукой — мол, пусть идёт, не впервой. Нефертити, не оборачиваясь, двинулась по центральной аллее, и они пошли за ней, потому что выбора у них не было. Сначала были обезьяны. Маленькие, вертлявые, они носились по вольеру, сшибая друг друга с ног. Кошка уселась перед стеклом, наблюдая за ними с ленивым презрением. Одна обезьяна прижалась к стеклу, скорчила рожу — а Аричка даже ухом не повела. — Она их не уважает, — сказал Саша. — Она никого не уважает, — поправил Илья. — Кроме себя. Обезьяна обиделась и ускакала. Кошка победно моргнула и пошла дальше. Потом был павлин. Важный, красивый, он расхаживал по дорожке и не собирался никому уступать. Ари села прямо перед ним, прищурилась. Павлин замер. Они смотрели друг на друга — величественная птица и лысая королева захолустного зоопарка. — Ничья. — Павлин сдался, — возразил Саша. И правда — павлин отвернулся, демонстративно распустил хвост и замер, делая вид, что кошки не существует. Кошка, удовлетворённая, потрусила дальше. А потом они вышли к лемурам. Вольер был открытым — низкая ограда, за которой прыгали серые зверьки с длинными полосатыми хвостами. Они носились, свисали с веток вверх ногами, дрались за бананы и строили рожицы посетителям. Кошка подошла к ограде, села, начала умываться — делала вид, что ей всё равно. — Смотри, этот — точно ты, — сказал Саша, показывая на самого наглого. Тот сидел на камне, закинув ногу на ногу, и жевал что-то с видом короля. — Почему это я? — Такой же рыжий. И такой же деловой. Илья хотел обидеться, но в этот момент один из лемуров — совсем маленький, с огромными глазами — спрыгнул с ветки и приземлился прямо ему на плечо. — Ой, — сказал Илья зачем-то по-японски. Лемур ухватился за его волосы, подтянулся, уселся поудобнее и замер, глядя на Сашу с таким видом, будто спрашивал: «Ну и кто тут наглый?» Саша не выдержал. Рассмеялся — громко, взахлёб. — Ты — его родная душа. — Я знаю. Лемур, подтверждая, дёрнул его за ухо. А потом спрыгнул, подбежал к кошке — и замер напротив, склонив голову набок. Аричка посмотрела на него, прищурилась, медленно подняла лапу... и лизнула его в нос. — Это любовь! — захлопал в ладоши Илья. — Это странно, — сказал Саша. Лемур, окрылённый вниманием, запрыгнул на ограду, потом — на камень, потом — на спину Илье. Уселся, обхватив его голову лапами, и замер. — Он на тебе катается, — сказал Саша. — Я такси, — сказал Илья. — Лемуровоз. Саша щёлкнул мыльницу. Илья с лемуром на плече, Аричка у ног, павлин на заднем плане — кадр получился абсурдным и идеальным. Потом прибежал второй лемур. Потом третий. Они запрыгивали на Илью, на Сашу, на ограду, на кошку (она была не в восторге, но терпела). Саша пытался отбиваться, но лемуры ловко уворачивались и снова лезли. — Они нас за людей не считают, — сказал Саша. Один лемур забрался Сане на голову, ухватился за волосы и замер, глядя в небо. Саша стоял, боясь пошевелиться. Илья хохотал, снимая всё на телефон. — Это лучший день, — сказал он. — Ты так говоришь каждый день. — Потому что каждый день — лучший. Кошка, устав от лемуров, отошла в сторону, села на солнце и начала вылизываться. Лемуры, потеряв к ней интерес, переключились на прохожих — какая-то девочка взвизгнула от восторга, когда один из них прыгнул ей на рюкзак. Илья стоял посреди вольера, облепленный лемурами, с растрёпанными волосами и счастливой улыбкой. Саша смотрел на него и думал: «Я запомню это. Даже если не захочу. Потому что с ним по-другому никак». Он достал мыльницу. Щёлкнул. Илья повернулся, лемуры синхронно посмотрели в объектив — и это было лучшее фото за всю поездку.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Из зоопарка они вышли, когда солнце уже клонилось к закату. Кошка шла впереди, иногда оглядываясь — не отстали ли. А потом Аричка свернула. Не на дорогу к домику — в другую сторону, в переулок, где пахло не хвоей, а чем-то чужим, городским. Чем-то, от чего у Саши сжалось сердце, хотя он ещё не знал почему. — Она знает, куда идти? — спросил он. — Она всегда знает, — ответил Илья. Они прошли мимо пустой детской площадки, мимо старика, который поливал цветы, мимо заколоченного дома. Аричка шла не останавливаясь. Илья за ней. Саша — за ним. Она остановилась у маленькой лавки. Старой, с облупившейся вывеской и пыльными окнами. За стеклом витрины, в клетке, сидела собака. Светлая. Лохматая. С чёрными глазами-бусинами, в которых уже не было надежды. Илья замер. — Смотри, — сказал он тихо. Саша подошёл ближе. Собака была не щенком — уже взрослой, но не старой. Она смотрела на них спокойно, без ожидания. Будто уже привыкла, что никто не приходит. — Она не продалась, — раздался голос сзади. В дверях стоял пожилой японец. Низкий, коренастый, с седыми усами и глазами, которые видели слишком много таких собак. — Три месяца здесь, — сказал он, кивая на клетку. — Никто не берёт. А завтра... — Что завтра?.. — спросил Илья. Голос у него сел. Японец помолчал. — Её усыпят, — сказал он просто. Без жестокости. Без жалости. Просто как неоспоримый факт. Илья побледнел. — Нет, — сказал он. — Погодите, это... Нет... Саша не слышал их. Он смотрел на собаку. На её светлую шерсть — выцветшую, сбившуюся в колтуны там, где не хватало ухода. На уши, которые стояли навостро, словно в мире не осталось ни одного безопасного места. На её усталые, глубокие глаза — в них не было ни мольбы, ни жалости к себе. Только тихое, выученное терпение. Она не просила. Она просто ждала. Может, уже не надеясь. А потом она посмотрела на Сашу. Прямо в глаза. Не умоляя. Не жалуясь. Просто — посмотрела. И внутри у Саши что-то оборвалось. Он вдруг подумал о том, сколько таких собак прошло мимо. Сколько смотрели на прохожих так же — тихо, без надежды. Сколько из них завтра усыпят. Потому что это бизнес. Просто бизнес. На живую душу вешают ценник — миллион, два, неважно — и невидимые наручники. И никто не виноват. Просто — не повезло. Не то место. Не то время. Не те руки. Саша почувствовал, как к горлу подступает ком. Не от жалости. От чего-то большего. От того, что он не мог объяснить. От того, что мир устроен так жестоко, а ты ничего не можешь с этим сделать. Он посмотрел на Илью. Тот стоял, прижав ладонь к стеклу, и смотрел на собаку так, будто видел в ней всех собак сразу. Тех, кого не спасут. Тех, кто уже не надеется. — Илюш, — голос Сани сорвался на предательскую дрожь. — Давай её возьмём. Илья смотрел на него. На собаку. На Аричку, которая сидела у ног и ждала. — Давай, — сказал он. — Забираем. Саня кивнул. Вытер глаза. Спросил у старика цену. Достал деньги — почти всё, что оставалось. Не торговался. Даже не подумал. Старик открыл клетку. Собака вышла неуверенно, на полусогнутых лапах, будто боялась, что это ошибка. Огляделась. И пошла. Не к Илье. Не к Аричке. К нему. Она ткнулась носом в ладонь. Лизнула — осторожно, будто прося разрешения. И замерла. Саша опустился на корточки. Обнял её. Прижал к себе. — Здравствуй, — сказал он. — Теперь ты с нами. Илья стоял рядом, смотрел на них и вытирал щёки. — Ты плачешь, — сказал Саша. — Это не я, — всхлипнул Илья. — Это она. Фокси — а это была она — вдруг тявкнула. Тихо и неуверенно, будто спросила: «Правда?» — Правда, — ответил Саша. — Никуда мы тебя не денем. Аричка подошла. Потерлась о ноги Саши. Потом о ноги Фокси. Фокси наклонила голову, понюхала её — и лизнула в ухо. Аричка не фыркнула. Не отстранилась. Просто села рядом. — Они знакомятся, — сказал Илья. — Они уже сёстры, — ответил Саша. Японец смотрел на них. Улыбался — грустно, понимающе. Они пошли обратно вчетвером. Аричка впереди — как всегда, королева. Фокси — на руках у Саши. Она не хотела идти сама. Боялась, наверное. Илья шёл рядом, иногда касался её уха, гладил. Саша шёл и думал о других собаках. О тех, кто остался за стеклом. О тех, кого они не спасут. О тех, кто умрёт завтра, потому что не повезло. Он знал, что это не их вина. Что они не могут спасти всех. Что это — просто жизнь. Но на душе всё равно было тяжело. Он посмотрел на Фокси. Она спала. Положила голову ему на плечо и дышала ровно, спокойно. Впервые за три месяца — по-настоящему. «Мы не можем спасти всех, — подумал Саша. — Но эту — спасли. И это уже что-то». — Мы теперь родители, — прошептал вдруг с тихим счастьем Илья. — Родители лысой кошки и рыжей собаки, — уточнил Саша. — Лучшие родители в мире.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

До магазина они дошли, когда небо уже стало ярко-малиновым. Маленький, круглосуточный, он светился жёлтым светом в наступающих сумерках, как маяк. — Нам нужно... — начал Саша. — Корм, — подхватил Илья. — Для Арички. И сосиски. Для Фокси. И нам чего-нибудь. Креветки там... Они зашли внутрь. Тёплый свет, запах пластика и еды, тихая музыка из колонок на потолке. Саня вдруг подумал о своих демонах. О страхе забыть. О тревоге, которая иногда накатывала и сжимала грудь. О том, что Илья не знает о них всего. Или знает? Илья, который никогда не боялся, который жил так, будто завтра не существует. Илья, который сейчас стоял перед полкой с кормами и с видом знатока сравнивал составы. — Этот дешевле, — сказал Саша, подходя. — Этот лучше, — Илья ткнул пальцем в пачку с яркой этикеткой. — Наша девочка заслуживает лучшего. — Кошки не читают этикетки. — Аричка читает. Она очень умная. Они купили корм для Арички, сосиски для Фокси, креветки для себя и ещё пару мелочей, которые Илья нахватал с полок, пока Саша отвлёкся. — Это всё? — Всё. — Точно? — Точно, — соврал Илья, и из-за пазухи у него торчала упаковка мармеладок. Саша сделал вид, что не заметил.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Дома было темно и тепло. Илья включил старенькое радио на кухне — оно зашипело, зашуршало, а потом оттуда полилась музыка. До боли знакомая, старая, с лёгким треском помех, будто пластинку поставили не на ту скорость, но от этого только теплее. — «I Love You Always Forever», — сказал Илья, прислушиваясь. — Донна Льюис. Девяносто шестой. Мама слушала. — Хорошая песня, — сказал Саша, выкладывая продукты на стол. — Хорошая. Он взял Аричку на руки — та фыркнула, но не вырывалась — и поставил на подоконник. — Смотри, — сказал он ей серьёзно. — Ты — главный дегустатор. Если что не так — пищи. — Кошки не пищат. — Моя будет пищать. Аричка, услышав «моя», прищурилась, но промолчала. Фокси спала на футболке Ильи, свернувшись калачиком, и даже не пошевелилась, когда Илья подложил ей под голову свой свитер. — Ты балуешь их, — сказал Саша. — Это называется «воспитание любовью», — парировал Илья. — В Европе так модно. — Мы не в Европе. — А мы впереди планеты всей. Саша засмеялся и поставил сковороду на плиту. Креветки зашипели, завоняло морем и чесноком. Илья тут же пристроился рядом, заглядывая через плечо. — Мешай быстрее, — сказал он. — Я мешаю. — Медленно. Дай я. — Ты сожжёшь. — Я художник, я чувствую нюансы. — Нюансы жарки креветок? — Нюансы всего на свете. Он выхватил лопатку, и они закружились по крошечной кухне — Илья мешал, Саша пытался вернуть лопатку, Аричка следила за ними с подоконника с видом королевы, которой подали не тот сорт рыбы. Радио шипело, потрескивало, Донна Льюис пела о любви, которая навсегда, и Саша вдруг поймал себя на том, что улыбается. Просто так. Без причины. — Мы похожи на семью из рекламы, — сказал он. — Рекламы чего? — Не знаю. Счастья. Илья посмотрел на него. Улыбнулся. — Самая дорогая реклама, — сказал он. — С бюджетом в две копейки и двумя облезлыми животными. — И двумя дураками. — Мы самые лучшие дураки вообще-то! Креветки были готовы. Они выложили их на тарелку, добавили рис, который Илья сварил «по-японски» (на самом деле просто залил кипятком и забыл на десять минут), и устроились на полу веранды. Аричка тут же спрыгнула с подоконника, уселась между ними и уставилась на тарелку. — Ты не ешь креветки, — сказал Илья. — А ты проверь. — Кошки не едят креветки. — Аричка ест. Аричка, услышав своё имя, требовательно мяукнула. Илья закатил глаза, но отломил маленький кусочек и протянул. Кошка съела с видом одолжения, потом потребовала ещё. — Она тебя дрессирует, — сказал Саша. — Я знаю. И мне это нравится. Фокси проснулась, понюхала воздух и переползла к Саше на колени. Он погладил её, взял на руки, и она тут же уснула снова, положив голову ему на грудь. — Ты ей нравишься, — сказал Илья. — Она просто устала. — Она тебя выбрала. Саша посмотрел на Фокси. На её светлую шерсть, на уши, которые расслабились и больше не стояли востро. На то, как она дышит — ровно и спокойно. — Знаешь, — сказал он тихо. — Я думаю, она спасла нас. — Кого? — Нас. Меня. Тебя. — Он помолчал. — Я никогда не думал, что смогу... что у меня будет семья. — А теперь? — Теперь есть. Илья не ответил. Он смотрел на Сашу, на Фокси, на Аричку, которая уже требовала третью креветку, и улыбался. Потом встал, потянулся и сказал: — Я сейчас. Он вышел. Саша остался один, помешивая рис, слушая радио, глядя, как за окном медленно гаснет вечер. Илья вернулся через несколько минут. С блокнотом в руках. Саша замер. — Это... — начал он. — Твой дневник, — сказал Илья. — Он лежал в рюкзаке. Я не хотел... Он замолчал. Посмотрел на Сашу. — Я открыл на середине, — сказал Илья. — Не нарочно. Просто увидел... это. Он протянул блокнот, открытый на странице, где Саша выписывал строчки русских поэтов. Неровным почерком, с пропусками, с помарками. Фет, Ахматова, Блок, Есенин. — Что это? — спросил Илья. Саша вздрогнул. — Это... стихи, — сказал он тихо. — На каком языке? — На русском. Илья посмотрел на него. Внимательно. — Ты понимаешь русский? Саша помолчал. Потом кивнул. — Моя мама и бабушка русские, — сказал он. — Они читали мне вслух, когда я был маленьким. Я не всегда понимал смысл, но запоминал звук. А потом, когда начал писать... они сами приходили. Как будто их голос. Илья смотрел на него долго. Потом закрыл блокнот, положил на стол. — И что там написано? — спросил он. — В этих стихах? Саша посмотрел в окно. За ним медленно гас вечер. — Про любовь, — сказал он. — Про боль. Про то, что всё проходит. Но память остаётся. — А это? — Илья присел на корточки рядом. — «ты пах вишней, красками и свободой, а я тревогой, зубной пастой и шансом». «за окном облака, а я смотрю на тебя». «ты всегда был красивее луны». Это ты... так называешь дни? Саша кивнул. — Чтобы не забыть, — сказал он. — Каждый день. Чтобы не забыть, какой он был. Илья кивнул, будто что-то понял. Потом снова открыл блокнот, пролистал дальше. Остановился на другой странице. — «Жемчужина в цветке лотоса. Солнце играло в его счастливых янтарных глазах, пока я смотрел на него — живого и настоящего». Саша покраснел. — Это... я просто... — Ты пишешь обо мне так, будто я Бог, — сказал Илья. — А о себе — почему ничего? Саша опустил глаза. — Потому что я обычный, — сказал он тихо. — Во мне нет ничего такого. Илья смотрел на него. Долго. Потом закрыл блокнот, положил на стол. — Ты идиот, — сказал он. — Самый красивый идиот в мире. — Что? — Ты не замечаешь, какой ты, — сказал Илья. В его голосе не было насмешки. Только удивление. Будто он смотрел на картину, которую раньше видел только краем глаза, а теперь разглядел. — Твои глаза, — продолжал он. — Я их уже рисовал. В самолёте, когда ты спал. Помнишь? Солнце светило сбоку, и они отливали чем-то таким... я не смог повторить. Слишком сложный цвет. Слишком живой. Саша смотрел на него, не дыша. — Я рисую тебя каждый раз, когда ты не видишь, — сказал Илья. — Утром, когда ты спишь и солнце падает на твоё лицо. Днём, когда ты смотришь в окно и думаешь, что я не замечаю. Вечером, когда ты пишешь в свой блокнот и хмуришься. Я не могу остановиться. Ты — моя лучшая модель. Потому что ты — настоящий. — А ночью? — тихо спросил Саша. — Ночью я сплю, — усмехнулся Илья. — Ночь — твоё время. Твои откровения. Твои стихи, которые ты никогда не показываешь. Твоя тоска, которую ты прячешь. Ночью ты пишешь. Днём — я рисую. Мы как две половинки. Он взял его за руки. — Ты — самое лучшее, что случилось в моей жизни. И если ты ещё раз назовёшь себя обычным — я нарисую тебя на всех стенах этого города. В полный рост. Чтобы все знали, какой ты. — Ты не можешь рисовать на стенах, тебя арестуют, — выдохнул Саша. — Плевать, — отрезал Илья. — Ради тебя — хоть в тюрьму. Саша смотрел на него. На рыжие волосы, на веснушки, на губы, которые дрожали. На этого невыносимого, прекрасного, живого человека. — Я запомню, — сказал он. — То-то же. Илья улыбнулся. Взял блокнот, нашёл чистую страницу, протянул Саше ручку. — Напиши. — Что? — Что чувствуешь. Что хочешь. Саша посмотрел на него. На Аричку — которая требовала креветку с подоконника. На Фокси — которая спала на его футболке. На Илью — с растрёпанными волосами, в выцветших шортах, с улыбкой, которая могла осветить целый город. Он взял ручку. Написал. «мы спасли её. и, кажется, она спасла нас». Он закрыл блокнот. Спрятал в рюкзак. — Ты знаешь, — сказал Илья тихо. — Я ведь тоже боюсь забыть. Саша повернулся. — Что? — Тебя. Наш май. Как ты смотришь на закат. Как поправляешь мне волосы. Как улыбаешься, когда думаешь, что я не вижу. — Он тяжело вздохнул. — Я не умею писать, как ты. Я рисую. Поэтому я запомню тебя таким. Красками. Илья грустно улыбнулся. Положил голову ему на плечо. Аричка устроилась у ног. Фокси спала на коленях. Радио всё играло. Под потрескивание стареньких колонок, под звон тарелок, под тихое сопение двух зверьков, которые наконец-то нашли семью. — Хороший вечер, — сказал Илья. — Хороший. — Самый лучший? — Один из. — Значит, будет ещё. Саша не ответил. Просто обнял его крепче. Будет, — подумал он. — Обязательно будет.