Бесконечность 2015

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* ❀ *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Запевающий сон, зацветающий цвет,

Исчезающий день, погасающий свет.

Открывая окно, увидал я сирень.

Это было весной — в улетающий день.

— А. Блок, 1902

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* ❀ *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Внутри всё дрожало и тряслось. Казалось, вот-вот стены их деревянного домика обрушатся, и их тела потом едва ли найдут под завалами. Грудь Саши поднималась рвано и тяжело. Он сжимал край футона так, что костяшки побелели. А потом пол под ногами задрожал с неистовой силой — словно само ядро Земли зажглось и испепелило всё живое. А, может, так было справедливее? — Сань, — вслепую Илья потянулся к нему и начал почти инстинктивно поглаживать его руки, сжимавшие одеяло. — Это просто землетрясение, не переживай. Саша вздрогнул от этого внезапного голоса — слишком громкого в раскалённой тишине, но такого родного. Всего на секунду в сознании проскользнула, проплыла и утонула мысль. И как это Илья всегда знал, что сделать и что сказать? — Мы умрём, — голос, обычно низкий и уверенный, позорно и совсем не по-мужски сорвался. Саша ещё тяжелее выдохнул и зажмурился, будто это могло спасти. В комнату залетел прохладный бриз Тоямы — лёгкий, пахнущий хвоей и влажной землёй, — и на секунду стало легче. — Са-а-ань, — протянул успокаивающе Илья, перебираясь пальцами под его майку, касаясь живота, рёбер, пытаясь добраться до самого сердца. — Я здесь. Тебе нечего бояться. Скупая мужская слеза прокатилась по щеке — будто на американских горках, пища от страха изнутри. — Ты разве не читал об этом в журналах? А я видел... — Илья перевернулся на спину, теперь смотря туда же, в тёмный потолок, куда до этого уставился Саша. — Это у них часто. Остров же, помнишь? Или писателям география не нужна? — в его голосе Саша услышал улыбку. Редкую. Драгоценную. Он так и не открыл глаза. Мама же говорила: если закрыть — не так страшно. А Илья сказал, что он защитит от всех Мегатронов и арктических акул. И в этой абсолютной, нелепой уверенности было что-то такое, от чего дрожь в груди начала утихать. Илья гладил его — по руке, по груди, по лицу — и его пальцы были тёплыми, живыми, настоящими. Земля под ними больше не ходила ходуном. А может, ходила, но Саша перестал замечать. Он вдыхал запах Ильи — краски, сон, что-то сладкое из кондитерской — и чувствовал, как сердце замедляется. Как страх отступает, сменяясь тягучей, густой усталостью. Саша не заметил, как уснул.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Солнце било в щели штор. В комнате пахло любимым чаем Ильи — жасминовым. — Подъём, — сказал Илья. Он стоял посреди комнаты, уже одетый, с растрёпанными волосами и кружкой в руке. — Мы не собрали вещи. А у нас завтра самолёт уже. — Ты меня пугаешь, — пробормотал Саша, щурясь от света. — Я себя пугаю. Они смотрели друг на друга. Потом оба засмеялись — нервно, с облегчением, потому что земля не перестала крутиться, потому что они живы, потому что впереди — целый день. — Ладно, — Саша сел, потянулся. — Давай собираться. Сборы были хаотичными. Илья метался по комнате, хватая то одно, то другое, и складывал всё в одну кучу. Саша, наоборот, сидел на корточках перед рюкзаком и методично раскладывал вещи по пакетам. — Ты как улитка, — сказал Илья, наблюдая за ним. — Я как человек, который не хочет потерять паспорт в последний день. — Паспорт у меня, — отозвался Илья и тут же замер. — Кажется. — Что значит «кажется»? — Сейчас, сейчас... Он принялся шарить по карманам, по полкам, по углам. Аричка, наблюдавшая за этим с подоконника, фыркнула и отвернулась. — Нашёл? — Да, он в рюкзаке. В моём. Я его туда положил. Наверное. Саша вздохнул. Встал, подошёл, молча вытащил паспорт из бокового кармана рюкзака Ильи и сунул ему в руку. — Держи. — Ты волшебник! Илья заулыбался. Чмокнул его в щёку и снова нырнул в гору одежды. Аричка спрыгнула с подоконника, подошла к ним, потерлась о ноги Саши и требовательно мяукнула. — Она напоминает, что мы забыли про неё, — сказал Илья. — Мы не забыли. — А про Фокси? Саша посмотрел на собачку. Она спала на его футболке, свернувшись калачиком, и даже ухом не повела. — Она спит. Потом разбудим. — Сань. Мы улетаем завтра. Мы же их... Илья замолчал, неуверенный в реакции парня. Но тот понял его без слов: — Да. Мы забираем их.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Они вышли из домика, когда солнце уже поднялось выше сосен. Аричка шла впереди — как всегда, королева. Фокси семенила рядом с Сашей, иногда отвлекаясь на бабочек. — Куда мы идём? — спросил Илья. — Не знаю, — ответил Саша. — Нужно найти кого-то, кто присмотрит за ними, пока мы будем в городе. Аричка свернула к домику, где жил старик с лысой кошкой — тот самый, который угощал их чаем в первый день. — Думаешь? — спросил Саша. — Аричка думает. Я просто иду за ней. Старик сидел на веранде, пил чай и смотрел на горы. Увидев их, улыбнулся — так же морщинисто и тепло, как в первый раз. — Пришли? — спросил он. — Мы хотим попросить вас, — начал Саша. — Мы улетаем завтра. Но сегодня — последний день. Мы хотели бы... если вы сможете... — Присмотреть за ними, — закончил за него старик. — Пока вы гуляете. Илья кивнул. — Мы их заберём. Вечером. И завтра — в самолёт. Старик посмотрел на Аричку. На Фокси. На их руки, которые были переплетены. — Хорошо, — сказал он. — Я присмотрю. — Спасибо, — выдохнул Саша. — Спасибо вам. Старик кивнул. Погладил Аричку по голове. — Она знает дорогу. Приведёт свою сестричку обратно. А вы — идите. Пользуйтесь днём. Они оставили Аричку и Фокси на веранде. Кошка уже запрыгнула на колени старику и заурчала. Фокси сидела у его ног и смотрела на Сашу. — Мы вернёмся, — сказал он, гладя её по голове. — Обещаю. Фокси лизнула его в ладонь. Илья взял Сашу за руку. — Пойдём. — Куда? — В парк. Обещал же. Они пошли по дороге, мимо рисовых полей, мимо сосен, мимо того самого места, где вчера ловили лемуров. Солнце светило в спину. Впереди был их последний день. А где-то за их спинами Аричка уже требовала у старика вторую креветку. А Фокси грелась на солнышке.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Они взяли такси. Илья всю дорогу прижимался носом к стеклу и комментировал каждую вывеску. Саша смотрел на него и улыбался. — Сань, смотри, там реклама с кошкой! — Илья ткнул пальцем в окно. — Аричка? — Точно она. Я узнаю её профиль. — У Арички нет рекламных контрактов. — Ну, это она скромница у нас! Таксист, пожилой японец с седыми усами, поглядывал на них в зеркало заднего вида и улыбался. Наверное, не понимал ни слова. Но улыбался. Парк открылся внезапно — как будто они перешагнули невидимую границу и попали в другой мир. Мир, где всё было слишком ярким, слишком громким, слишком быстрым. Американские горки взмывали в небо, оставляя за собой шлейф из криков и ветра. Колесо обозрения медленно вращалось, отражая солнце в своих стеклянных кабинках. Где-то слева — зона с аттракционами для детей, где пахло попкорном и сахарной ватой. Справа — палатки с играми, где можно было выиграть огромного плюшевого медведя, которого никто никогда не увозил домой. — Охренеть, — выдохнул Илья, вертя головой. — Ты как ребёнок, — сказал Саша. — Я самый счастливый ребёнок. И ты со мной! Он схватил Сашу за руку и потащил вперёд — к кассам, к толпе, к этому безумию, которое они заслужили. Первыми были, конечно же, американские горки. — Илюш, я, кажется, где-то читал, что здесь произошла страшная катастрофа, — сказал Саша, когда они уже пристёгивались. — Сань, — Илья повернулся к нему. В его глазах горел азарт, смешанный с лёгким безумием. — Так у тебя есть ещё деньги? — Что? — Если мы разобьёмся, нам не придётся платить за билеты обратно. Саша хотел сказать, что это не смешно. Но горки уже рванули вверх, и его крик смешался с ветром, с чужими голосами, с хохотом Ильи, который перекрывал всё. Они прошли почти всё. Карусели, где Илья выбрал розовую лошадку и заставил Сашу сесть рядом. Комнату смеха, где они фоткались с кривыми зеркалами, и Илья потом долго рассматривал снимки, смеясь: «Смотри, я как Пикассо!». Тир, где Саша неожиданно выиграл маленького плюшевого дракона и торжественно вручил его Илье. — Это Хаку, — сказал он. — У Хаку нет крыльев. — Этот Хаку — мутант. Я его люблю. Они наткнулись на мальчика с сахарной ватой случайно — тот выбежал из-за угла, держа в руке огромную розовую палочку. Илья замер. — Сань, я хочу. — Ты только что ел мороженое. — Это разные отделы желудка. Он купил две. Розовую — себе, голубую — Саше. Они стояли посреди аллеи, ели сахарную вату, и сладкие нитки таяли на языке, оставляя послевкусие детства. — Знаешь, — сказал Илья, облизывая палец. — Я никогда не был так счастлив. — Ты говоришь это каждый день. — Потому что каждый день я счастливее, чем вчера. Саша смотрел на него. На его лицо, перепачканное розовым сахаром. На глаза, которые сияли ярче любого аттракциона. — Илюш, у тебя нос в сахарной вате. — А у тебя вся жизнь в сахарной вате. Сладкая и липкая. Он поцеловал Сашу в щёку, оставляя розовый след. И потащил дальше — к новым приключениям, к новому безумию, к последним часам их последнего дня.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

К закату они выдохлись. Сидели на скамейке у выхода, смотрели, как солнце медленно опускается за горизонт, подсвечивая верхушки американских горок. Где-то слева всё ещё взвизгивали люди на аттракционах, где-то справа играла музыка. На аллее девочка в розовом платье замерла перед стеклянной витриной, где жёлтые механические цыплята клевали невидимые зёрна. Она хлопала в ладоши — звонко, восторженно, будто ничего прекраснее в жизни не видела. Её смех разлетался над асфальтом, как брызги. Илья смотрел на неё — и вдруг почувствовал, как что-то сжалось в груди. Не больно. А так — тепло, щемяще, почти до слёз. Он подумал об Аричке. О том, как она впервые прыгнула ему на колени в той забегаловке — худая, лысая, с королевской осанкой и настороженным взглядом. О том, как она терпела лемуров, как фыркала, когда он надевал на неё самодельный ошейник из шнурка, как требовала креветку, будто делала им одолжение. Она не была благодарной. Она была — своей. Он подумал о Фокси. О том, как она сидела в клетке, уткнув нос в решётку, и не надеялась. О том, как вышла — неуверенно, на полусогнутых лапах, боясь, что это ошибка. О том, как пошла к Саше. Потому что почувствовала. Потому что он — её человек. А Илья — её человек в квадрате. Потому что теперь они — одно целое. Он подумал о том, что они не просто «взяли» их. Они стали им домом. Не тем, где стены, а тем, где тебя ждут. Где не боятся твоей лысой головы или твоих шрамов. Где ты можешь спать на чужой футболке и знать, что никто тебя не прогонит. Они стали папами. Не по крови. Не по документам. А по тому, как сердце сжимается, когда ты смотришь на них. По тому, как ты переживаешь, если они не едят. По тому, как ты строишь планы — купить им лежанки, найти ветеринара, перевезти через океан. По тому, что ты готов на всё, лишь бы они были счастливы. Илья посмотрел на Сашу. Тот тоже смотрел на девочку — и улыбался. Той улыбкой, что появлялась, когда он думал о чём-то важном. — Сань, — сказал Илья. — М? — Мы теперь папы. Саша повернулся. Посмотрел на него. Улыбнулся — чуть шире, чуть теплее. — Знаю. — Это страшно. — Знаю. — Но я хочу. Я хочу быть самым лучшим папой на свете. — Ты уже самый лучший, — сказал Саша. — Потому что ты не умеешь иначе. Илья сжал его руку. — Устал? — спросил он. — Немного. — Я тоже. Он не соврал. Усталость была — приятная, тягучая, как сироп. Она растекалась по телу, делая его тяжёлым и тёплым. Илья положил голову Саше на плечо. Затих. Вдалеке всё ещё слышались крики, музыка, смех. Но здесь, на этой скамейке, была их тишина. Саша смотрел на закат. Думал о том, что сегодня — последний вечер. Что завтра они сядут в самолёт, и этот май останется позади. Навсегда. — Скоро фестиваль, — сказал он. — Знаю. — Ты готов? Илья поднял голову. Посмотрел на него. В его глазах не было страха. Не было сомнений. Только тихая, спокойная уверенность. И что-то ещё — грусть, может быть. Или нежность. Или всё вместе. — Я готов ко всему, — сказал он. — Пока ты рядом. Они встали. Взялись за руки. И пошли туда, где их ждали тысячи огней.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. В горле верещал мандраж — испуганный, истерично-радостный, — и впервые ладони Ильи вспотели и стали холодными. Кончики пальцев покалывало ежовыми иголками у Саши. Чем темнее становилось небо, тем ярче делалось вокруг. Они шли по дороге, и чем ближе к озеру, тем гуще толпа. Люди говорили на разных языках — японском, английском, ещё каких-то, что Саша не узнавал. Дети бегали между ног, сжимая светящиеся палочки. Старики в кимоно неторопливо переговаривались, глядя в небо. А потом они увидели Фудзи. Она возвышалась на горизонте — тёмная, величественная, с белоснежной шапкой, светящейся в лунном свете. Казалось, она дышала. Казалось, она ждала. Тысячи лет. Тысячи судеб. Тысячи влюблённых, которые стояли здесь до них. — Ничего себе, — прошептал Илья. — Она… огромная. В маленькой палатке были сложены сотни фонариков — тонкая рисовая бумага, деревянный каркас, проволочный обруч в основании. Оба взяли те, что должны были заискриться золотистым. — Напишите желания, — сказал продавец на ломаном английском, протягивая маркеры. — На бумаге. И отпустите. Саша взял маркер. Задумался. Написал. Всего несколько слов. Самых важных. Илья писал долго. Хмурился, зачёркивал, писал снова. Саша не заглядывал. Они отошли к берегу. Вокруг собирались люди — семьи, влюблённые, компании друзей. Кто-то запускал фонарики в одиночку, кто-то — всей группой, держась за края, чтобы ветер не порвал бумагу. — Ты знаешь, как это делать? — спросил Саша. — Нет, — сказал Илья. — Но мы научимся. Они развернули фонарики. Тонкая бумага шелестела под пальцами — хрупкая, почти прозрачная, как крыло бабочки. Илья держал свой за верх, Саша — за основание. — Горелку надо прикрепить, — сказал Саша, вспоминая картинки в интернете. — К проволоке. Прикрепили. Сначала у Ильи, потом у Саши. Маленький квадрат топливной пропитки повис в центре проволочного обруча — готовый загореться. — Поджигай, — выдохнул Илья, начиная светиться изнутри. Саша щёлкнул зажигалкой. Пламя лизнуло горелку, и она вспыхнула — сначала робко, потом ярче, наполняя фонарик тёплым, золотистым светом. — Держи крепче, — прошептал он. Илья держал. Бумага над ними начала надуваться — медленно, потом быстрее, становясь упругой, почти твёрдой. Фонарик наполнялся горячим воздухом — дышал, жил. — Отпускай, — одними губами сказал Саша. Илья разжал пальцы. Фонарики вздрогнули, качнулись — и поплыли вверх. Медленно, неуверенно, будто пробуя воздух на вкус. А потом — увереннее, быстрее, присоединяясь к тысячам других огней, уже плывущих в ночном небе. Янтарный огонёк поднимался всё выше, смешиваясь с розовыми, синими, оранжевыми пятнами. Они кружились, переливались, отражались в тёмной глади озера, и казалось — небо перевернулось, звёзды оказались внизу, а сверху только этот танец, этот свет, эта бесконечность. Они стояли, задрав головы, и смотрели, как их желания улетают в ночь. Фудзи молча возвышалась на горизонте — свидетельница тысяч чужих надежд. Ветер доносил обрывки: смех, всхлипы, чьи-то счастливые голоса. Где-то рядом ребёнок хлопал в ладоши, глядя, как его фонарик догоняет чужие. Где-то старушка вытирала глаза платком. А внутри у Ильи разрывалось что-то огромное. То, что он сдерживал весь этот май. То, что копилось в каждой улыбке, в каждом рисунке, в каждой ночи, когда они лежали рядом и молчали. Мечта. Та, ради которой он готов был лететь на другой конец света. Та, которая спасла его от серых будней, от бесконечных дедлайнов, от чувства, что он просто плывёт по течению. Она сбывалась. Прямо здесь. Прямо сейчас. И он не знал, куда деть эту радость — она не помещалась в груди, разрывала рёбра, вырывалась наружу дрожью в коленях и предательскими слезами на ресницах. — Сань, — сказал Илья. Голос сел. Сорвался. Сломался. — М? — Я… я хочу тебе кое-что сказать. Саша повернулся. Илья стоял, сжимая в руках маленькую коробку. Мизинцы дрожали — мелко, отчаянно, будто он стоял на краю обрыва и собирался прыгнуть. — Что это? — Я… я не знаю, как правильно, — выдохнул Илья. — Я никогда не умел, как люди. Я не умею говорить красиво. Я умею рисовать. И я… Короче, вот. Он открыл коробку и сел на одно колено. На бархатной подложке лежали два бумажных кольца. Синее и золотое. Немного кривые, с неровными краями. Но такие… настоящие. Он вырезал их сам. Из акварельной бумаги. Той, что любил. Синее — для Саши, под цвет его глаз. Золотое — себе, потому что его пряди выгорели на токийском солнце и стали рыжими. — Я хочу… я хочу, чтобы они всегда были рядом. Как мы. Даже если бумажные. Даже если сомнутся. Даже если… — Он не договорил. Слова кончились. Саша смотрел на кольца. На Илью. На его дрожащие руки. На слёзы, которые он не замечал на своих щеках. — Ты согласен… — кадык Ильи нервно дёрнулся, словно умоляя его замолчать и подумать хотя бы раз, прежде чем говорить такие важные вещи вслух. А Сашин мир перевернулся с ног на голову. Этот мир — тонкий, хрупкий, но невероятно глубокий и чувственный — вмиг потерял форму. Из-за пламени, слёз и чувств Саша едва мог различить лицо Ильи, озеро под Фудзи, лепестки сакуры, вдруг упавшие на их макушки. Он всегда был наблюдателем. Всегда смотрел со стороны. Записывал. Анализировал. Боялся пропустить деталь, боялся забыть. А теперь он был внутри. Не зрителем — участником. Не автором — героем. И это было страшнее, чем любая тревога, потому что он не знал, как управлять этой историей. Он мог только чувствовать. И чувства захлёстывали с головой, не оставляя ни щепотки воздуха. Дыхание перехватил какой-то змей — и хитро уполз в кусты, оставляя Сашу наедине с бурей. Нет. Торнадо. Ураганом, который срывал крыши и переворачивал всё, во что он раньше верил. — Илюш, я… — …пойти со мной в Макдональдс? — выдохнул Илья. Саша замер. Дыхание участилось. Он нервно смахнул влагу с лица. — Что? — истерически засмеялся он, глядя на всё ещё стоящего на коленях Илью. — Ну, в Мак. Я возьму чикенбургер, а ты — чизбургер. И так всегда. — Илья запинался, пытаясь скрыть смущение за подрагивающей улыбкой. Но не мог. Не умел. Потому что он — Илья — всегда был нараспашку. Его эмоции не помещались в карманы, они вываливались наружу, били через край, заставляли его смеяться слишком громко и плакать слишком открыто. И сейчас он стоял перед Сашей — мокрый, счастливый, дрожащий, — и в его глазах было столько света, что можно было ослепнуть. И только сейчас Саша смог разглядеть. Разглядеть всё. Не как писатель — подмечающий детали. А как человек — чувствующий сердцем. Он засмеялся — абсолютно счастливым смехом, в котором не было ни капли иронии. — Илюш, ты идиот! Ты зачем коробку перевернул?! Илья растерянно посмотрел вниз, на вспотевшие ладони, и мысленно закатил глаза, отвесив себе больной щелбан. — Я… Чёрт, да я так долго этого ждал, и… — Он медленно поднялся с колен, а потом засмеялся сам. — Да пошёл ты! Саша не мог дышать. — Ты полный идиот, — прошептал он. — Но я согласен. — Правда?! — глаза Ильи заслезились от неожиданности. — Ты не шутишь?! — Ни капельки. Завтра же бежим в Мак и скупаем все чикенбургеры и чизбургеры. Они надели кольца друг другу. Синее — на палец Илье. Золотое — Саше. Бумажные. Кривые. Самые красивые в мире. Они стояли на берегу, смотрели на тысячи огней, которые поднимались в небо, и молчали. Вокруг них смеялись люди, говорили, плакали от счастья. А они молчали. Потому что всё уже было сказано. Саша смотрел на Илью. На его лицо, освещённое фонариками. На его глаза — в них отражались тысячи огней, и звёзды, и, кажется, вся их недолгая, но такая огромная жизнь. Его янтарные глаза сияли горячим пламенем. А фонарики всё кружились, взлетали, таяли где-то в вышине — и снова рождались, отражаясь в этом тёплом взгляде. Казалось, сама Вселенная смотрела на Сашу глазами Ильи — бесконечная, мерцающая, полная звёзд. Та, которую он боялся забыть. Та, которую он запомнит навсегда. — Илюш, — сказал он. — М? — Знаешь, ты похож на Рапунцель. — Что? — Из мультика. У неё ведь тоже была мечта — увидеть летающие огни. Она всю жизнь ждала, смотрела из окна, боялась пропустить. А когда они появились… она смотрела на них точно так же, как ты сейчас. Будто весь мир замер. Будто этот момент — единственный, ради которого стоило жить. Илья улыбнулся. Его глаза сияли — ярче фонариков, ярче звёзд, ярче всего, что было вокруг. — Тогда ты — мой Флинн Райдер, — сказал он. — Который привёл меня сюда. — Я не воровал корону. — Ты украл моё сердце. Это дороже. Саша не нашёлся, что ответить. Он просто смотрел на него. На этого невыносимого, прекрасного, живого человека, который стоял перед ним с бумажным кольцом на пальце и улыбался так, будто завтра не существует. И, наверное, для него оно и не существовало. Только сегодня. Только этот миг. Только эти огни. И в этом — весь Илья. — Я хочу прожить с тобой бесконечность, — сказал Саша. Илья замер. — Не эту жизнь. Не следующую. А всю. Каждую. Бесконечность. Художник смотрел на него. Не дыша. — Ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее. Илья всхлипнул. Потом рассмеялся — сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь всё, что накопилось в нём за этот май. Сквозь все журналы, которые он пролистал в больнице. Сквозь все фонарики, которые он представлял, глядя в потолок. Сквозь все «а вдруг», которые он прятал за улыбкой. — Тогда… тогда я согласен. На всю бесконечность. Они обнялись. Прямо посреди тысяч летящих фонариков, под тенью Фудзи, под звёздами, которые смотрели на них и, наверное, завидовали. К ним подошла девочка — маленькая, с косичками, с фонариком в руке. Она смотрела на них широко раскрытыми глазами. — Вы такие счастливые, — сказала она на ломаном английском. Илья посмотрел на неё. Вытер глаза. Улыбнулся. — Извините, — сказал он. — Я просто настолько счастлив. Девочка улыбнулась и убежала к родителям. А они остались. Сжимали друг друга так крепко, что позвонки трещали. Стояли на берегу, чувствовали горячее дыхание и держались из последних сил. Их бумажные кольца соприкасались — синее и золотое, холодное и горячее, молчащее и кричащее. И ничто не могло изменить эту простую истину: они любили друг друга. И это — было навсегда.