Бесконечность 2015

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* ❀ *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.

— С. Есенин, 1925

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* ❀ *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Дикие цветочки танцевали на ветру. Пух отцветших одуванчиков плыл по волнам тёплого, почти невесомого бриза. Саша и Илья, уставшие и чуть сонные, первым делом заехали к старику. Аричка недовольно сложила лапки — её только что разбудили! А Фокси завиляла хвостом и принялась с детским любопытством обнюхивать парней, будто проверяла, не забыли ли они её запах. — Скучали? — прошептал Илья, гладя её по голове. Фокси лизнула его в нос. Старик улыбнулся им с веранды, махнул рукой — мол, бывайте, ещё встретимся. Они попрощались, и пошли гулять. Деревушка спала. Только ветер гулял по пустым улочкам, разнося запах хвои и влажной земли. Светлячки зажигались в траве, как маленькие блуждающие огоньки. Где-то в кустах надрывались сверчки, будто знали, что ночь — последняя. — Тихо так, — лениво протянул Илья. — Здесь спокойно, — улыбнулся кротко Саша, держа надёжно поводок. Они шагали ровно, медленно, боясь стать нелепыми персонажами мультиков: теми, что во всех ужастиках обязательно наступают на сухую ветку, и их обнаруживает злодей. Фокси семенила рядом, Аричка — впереди, королева, снизошедшая до прогулки. Наушники тянулись от Сашиного телефона — тонкий белый провод, который связывал их даже больше, чем руки. Они шли по пустынной дороге, и тишина была такой густой, что её можно было трогать руками. — Сань, — сказал Илья, останавливаясь. — М? — А у нас осталось Орео. Саша посмотрел на него. В темноте лицо Ильи казалось другим — только глаза блестели, отражая далёкие звёзды. Он порылся в рюкзаке и достал пачку. Синюю, потрёпанную, с заломленным краем — ту, что они купили в 7/11 в первый день. Они сели прямо на траву, под сакурой. Фокси тут же устроилась у Саши на коленях. Аричка, фыркнув, улеглась рядом, но на всякий случай прижалась к ноге Ильи. — А ведь нас и правда Орео связало, — хрустнул печенькой Илья, откидываясь на вытянутые руки. — Ага. И твоё желание слопать всю клубнику, — усмехнулся Саша. Он смотрел в чёрное небо с сиреневыми просветами, улыбаясь воспоминаниям. И вдруг замер: Илья непривычно затих. Тот смотрел туда же — в небо, в звёзды, в никуда, — и был на грани. Так больно видеть его таким: невыносимо тихим, потухшим, точно спичка, которая отгорела и сломалась. — Илюш, — Саша протянул руку, но тот вздрогнул. — Мы найдём твою белую клубнику. — Да не найдём мы её! — крик сорвался на шёпот, и морские волны тут же перекричали его. — Как ты не понимаешь, Саня? В его глазах застыли слёзы. Детские, обиженные, беспомощные. Саша вдруг подумал: а ведь и вправду. Илья вечно мотался по штатам. «Устрицы Кумомото!», «Улитки по-австралийски только в Монтане!» — он перепробовал всё. Даже прилетел в Японию, которая славилась бесчисленными теплицами с этой чёртовой клубникой! И всё равно — тщетно. Словно кто-то невидимый с самого начала обрекал их попытки на провал. — Ты попробуешь её, — твёрдо сказал Саша. — Я обещаю. Потому что не мог иначе. Этот чудо-мальчик, искрящийся безумием и счастьем, не мог потухнуть даже на один вечер. Ведь такие души невероятно ранимы — и ломаются даже от мелочей. — Ты… правда? — Илья посмотрел на него неуверенно, исподлобья. — Правда. Ради тебя — хоть на луну. Илья улыбнулся на пробу, словно разучился это делать каких-то пять минут назад. Лицо озарила та самая улыбка — редкая, почти святая, которую Саша видел всего три раза за всё время. Саша смотрел на него. На профиль, подсвеченный луной. На то, как он аккуратно разламывает печенье пополам. — А помнишь, как ты в библиотеке уснул на моём плече? — спросил вдруг Илья. — Это было зимой. Я готовился к экзамену по драматургии, а ты сидел рядом и рисовал скетчи. Я правда не заметил, как отключился! — А я не заметил, как перестал рисовать. Просто смотрел на тебя. — И не разбудил? — Нет. Ты так смешно хмурился во сне. Я потом целый скетчбук твоими спящими лицами зарисовал. — Покажешь когда-нибудь? — Может быть. Илья протянул ему половинку. Сладкие крошки таяли на языке, оставляя послевкусие того самого вечера, с которого всё началось. — А ещё была репетиция зимнего бала, — сказал Саша, жуя. — Ты тогда на гитаре играл. — Ты пришёл. Я сбился. — Парадеич меня притащил снимать для влога. — А я подумал: пришёл посмотреть на меня. — И то, и другое, — Саша улыбнулся. — Ты потом отдал мне свой шарф. На крыльце. Сказал: «Не простужайся, ты мне нужен живым». — А ты спросил: «Зачем?» — А ты ответил: «Посмотрим». — Саша придвинулся ближе. — И что, посмотрел? — Посмотрел, — тихо сказал Илья. — И не жалею. — А это? — Илья достал из рюкзака маленькую коробочку. — Мы её в Токио купили. Помнишь? — Love Is, — прочитал Саша. — Жвачка с предсказаниями. — Всё хотел открыть, но боялся. — Чего? — Что там будет что-то не то. Саша усмехнулся, взял коробочку и открыл. Внутри лежали две пластинки жвачки и два бумажных вкладыша — с рисунками и надписями. Первый попался Илье. Он развернул, прочитал — и замер. — Что там? — спросил Саша. Илья протянул ему вкладыш. На нём была нарисована пара на скамейке под зонтиком. Дождь. Огромное жёлтое пятно на горизонте, которое светило сквозь ливень. И подпись:

«Love is... for always, no matter what comes — rain or shine».

Илья сунул в рот клубничную жвачку. — Вкус детства, — сказал он. Второй достался Саше. На нём — двое обнимались, стоя босыми ногами на свежескошенной траве. И подпись:

«Love is... sometimes wondering what you'd do without each other».

Саша развернул свою жвачку. Ежевичную. — Теперь у тебя губы пахнут клубникой, — сказал он. — А у тебя — ежевикой, — отозвался Илья. Он наклонился и поцеловал его. Коротко, почти невесомо. Прямо так — с клубничным и ежевичным вкусом на губах. — А помнишь, как мы в фотобудке снимались? — спросил Илья, отстранившись.— Ты тогда чмокнул меня в щеку, а я покраснел. Думал, не заметишь. — Я всё замечаю. — Знаю, — Илья вздохнул. — Ты всегда всё замечал. Даже когда мы только познакомились. На той вечеринке у Лёши и Саши. Ты смотрел на меня так, будто я был загадкой. — Ты и был загадкой, — сказал Саша. — Я не понимал, как можно быть таким открытым. Таким живым. — А теперь понимаешь? — Теперь — да. Они помолчали. Где-то вдалеке негромко залаяла собака. Светлячки зажигались в траве, и Фокси, уставшая, дремала на Сашиных коленях. — Знаешь, — Илья прожевал жвачку. — Я ведь боялся, что ты не полетишь в Японию. — Почему? — Ты такой осторожный. Всё взвешиваешь. А тут — прыжок. — Это был лучший прыжок в моей жизни. Илья сжал его руку. — Я тебя люблю. — И я тебя, — ответил Саша. — Очень. Саша достал телефон. Распутал проводные наушники — белый провод, который уже давно стал их общим ритуалом. — Что там? — спросил Илья. — Let's Go to Bed, — улыбнулся Саша. — The Cure. Он протянул один наушник Илье, второй вставил себе. Нажал play. Из динамиков поплыла знакомая, слегка дурашливая мелодия. Илья тут же оживился, затопал в такт, чуть не наступив Аричке на хвост. Кошка фыркнула и отодвинулась к Фокси. — Знаешь, — он наклонился к Сашиному уху, — под Роберта Смита целоваться здорово. — Это ты к чему? — К тому, что мы пока в кровать не собираемся. Так что можем и так. Он чмокнул Сашу в щёку — звонко, по-дурацки — и снова выпрямился, напевая себе под нос. Саша покачал головой, но улыбаться не перестал. Песня сменилась. Из наушников полилось что-то тягучее, почти гимническое. Ghost Town — Адам Ламберт. — О, это ты мне? — Ага. Помню, ты её слушал, когда над проектом работал. — Она недавно вышла. Я тогда вообще мало спал. Только кофе, нитки и эта песня по кругу. — И до трёх ночи переписка со мной, — добавил Саша. — Это был допрос с пристрастием. — Ты сам первый написал. — Потому что ты не отвечал! Я волновался. — Я спал. — Вот именно. А я мучился. Саша засмеялся. Илья надул губы, но не выдержал — тоже улыбнулся. — А ты? — спросил он. — Какие планы, Сань? После того как вернёмся? — Не знаю, — Саша задумался. — Дописать пьесу. Миссис Уэй сказала, осенью поставит. Иммерсивный спектакль по «Цифровому дневнику». — Это тот, где зрители ходят между декораций? — Ага. Хочу, чтобы они чувствовали. Не просто смотрели, а были внутри. — Будут, — уверенно сказал Илья. — С твоими текстами — точно будут. — А ты? — А я хочу… — Илья посмотрел в небо. — Чтобы мы сделали что-то вместе. Ты пишешь, я рисую. Комиксы. Книжки. Неважно. Чтобы люди смотрели и видели то же, что и мы. — Ты серьёзно? — Никогда не был серьёзнее. Саша сжал его руку. — Тогда на третьем курсе начнём. А на четвёртом уже покажем Лёше с Сашей. Они охренеют. — Они уже охренели в этом мае, — засмеялся Илья. — Ты видел их лица, когда мы прислали фото с лемурами? — Видел. Саша написал: «Вы там совсем с ума посходили?» — А Лёша: «Мы вас похороним, если не привезёте Бориса». — Борис теперь член семьи, — серьёзно сказал Саша. — Фокси и Аричка его уже приняли. И тут их нагло перебил весёлый, дурашливый синтезатор. Boom Clap — Charlie XCX. Саша замер. — Это же… — начал он. — Из «Виноваты звёзды», — закончил Илья. — Та самая.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

…вечеринка в общежитии гудела. Где-то на кухне Лёша Кореш открывал третью банку энергетика и спорил с Сашей Парадеевым, можно ли считать Minecraft искусством. Где-то в коридоре кто-то кого-то догонял — с визгом, с хлопаньем дверей, с грохотом упавшей вешалки. Саня сидел в углу. На продавленном диване, который помнил, наверное, всех студентов этого факультета. В руке — пластиковый стаканчик с чем-то тёмным и газированным. В голове — тишина. Он наблюдал. Как всегда. Илья ворвался в комнату, как ураган. Волосы растрёпаны, на плечах — какая-то немыслимая накидка с блёстками, щёки раскраснелись. — Вода! Тут есть вода?! — он носился между гостями, заглядывал в стаканы, в бутылки, в кружки. — Я сейчас умру! Никто не обращал внимания. Все привыкли. Это же Илья. Он всегда такой. А потом он заметил Саню. — Ты! — выдохнул, подлетая. — У тебя есть вода? Обычная? Без газа? Я уже неделю ничего кроме Маунтин Дью не пил! Саша молча протянул ему бутылку. Минералку. Он всегда носил с собой. Илья сделал три жадных глотка, выдохнул, утёр рот рукавом — и только тогда заметил. — О, — его глаза расширились. — Орео! На столике рядом с Сашей лежала синяя пачка. Наполовину пустая. — Ты будешь? — Илья уже тянул руку, но на полпути замер, спохватился. — А, чёрт, можно? — Бери, — Саша кивнул. Он даже улыбнулся — чуть-чуть. Этот парень был слишком ярким для этого тёмного угла. Слишком живым. — Спасибо! — Илья разломил печенье, сунул половину в рот, другую протянул Саше. — На. Я вообще обожаю Орео. Это ностальгия, понимаешь? Детство. Саша взял. Откусил. — А как тебя зовут? — спросил Илья, жуя. — Саша. — А я Илья. — Он улыбнулся — широко, открыто, до боли в щеках. — Слушай, Сань, а ты... ты не видел здесь белую клубнику? — Что? — Ну, клубнику. Белую. Она существует, я читал. Но нигде не могу найти. Думал, может, на вечеринке... — Илья оглянулся по сторонам, будто надеялся, что она возникнет из воздуха. Саша смотрел на него и не понимал. Этот человек только что ворвался, выпил его воду, съел его печенье — и теперь спрашивает про волшебную клубнику. — Не видел, — сказал он. — Блин, отстой! — Илья вздохнул, но тут же ожил снова. — А ты с кем пришёл? Ты с Digital Media? Я тебя раньше не замечал. — Я писатель. Мы просто в разных корпусах. — Писатель! — Илья сел рядом. Диван прогнулся, и Саша чуть не съехал к нему. — А что пишешь? Рассказы? Стихи? Ты на кого учишься? — Драматургия, — сказал Саша. — Но вообще — всё. Что вижу. — А что ты сейчас видишь? — спросил Илья. И смотрел при этом не на комнату, не на гостей, не на вечеринку. Только и только на Сашу. Тот не нашёлся, что ответить. — Ну, вы расселись тут! — В комнату влетел Лёша, а за ним — Саша Парадеев. У обоих в руках — чипсы, кола, плеер с дисками. — Мы «Виноваты звёзд» принесли. Кто с нами? — Я, — Илья подскочил мгновенно. — Я не видел! Говорят, там грустно? — Там про любовь, — мгновенно ответил Ермолаев, смотря, как Парадеев вставляет диск. — Про то, что даже короткое счастье стоит вечной боли. — Глубокая мысль для второкурсника, — усмехнулся Лёша. — Заткнись и смотри. Свет погасили. Экран крошечного телевизора засветился бледно-голубым. Кто-то бросил на пол подушки, пледы, кто-то — пачку чипсов, которая приземлилась прямо на живот Парадееву. Саша остался сидеть в углу. Думал, что будет смотреть один. Но Илья уже пристроился рядом — так близко, что их плечи почти касались. — Ничего? — спросил он. — Ничего, — ответил Саша. Фильм шёл. Где-то там, на экране, Хейзел и Гас читали друг другу книги, ели недоделанные блюда в дорогих ресторанах, целовались в Анне Франк. А здесь, в реальности, Илья посапывал всё громче. Его голова клонилась, искала опору — и нашла Сашино плечо. Саша не пошевелился. Из принципа. Ну, или просто боялся разбудить. Слева — тоже затихло. Лёша и Парадеев сидели обнявшись, щека к щеке, и уже не смотрели фильм — давно спали. — Эй, вы там живы? — прошептал кто-то сзади, но никто не ответил. На фоне заиграла Boom Clap. И тогда тот же голос сказал: «Фотай быстрее». Щёлк. Вспышка. Белая, ослепляющая, она выхватила из темноты четыре лица: Лёшу с чипсом на губе, Парадеева с открытым ртом, Сашу, который щурился, и Илью, который спал на его плече с блаженной улыбкой. Илья дёрнулся. От вспышки — или от того, что кто-то хихикнул. Перекинул ногу через Сашины колени — неуклюже, по-детски — и отвернулся к дивану, пряча лицо. — Испортили кадр, — пробормотал сонно Кореш. — Это лучший кадр, — промямлил в ответ Парадеев, зарываясь носом в щёку Лёши. Саша смотрел на Илью. На его растрёпанные волосы. На то, как он поджал губы во сне. На руку, которая бессознательно вцепилась в край его футболки. Тогда он ещё не знал, что этот человек перевернёт его жизнь. Не знал, что через год они полетят в Японию. Не знал, что по уши влюбится. Он просто — обнял его крепче.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

— Ты тогда не спал, — тихо сказал Илья. — Я открыл глаза, а ты уже смотрел на меня. — Я ждал, пока ты проснёшься, — ответил Саша. Илья сжал его руку. Крепко. Навсегда. — Мы проснулись тогда, — сказал он. — Оба. Саша ничего не ответил. Просто смотрел на него — на этого невыносимого, прекрасного, живого человека, который ворвался в его жизнь с вопросом про белую клубнику и остался навсегда. — Пойдём, — сказал Илья. — Куда? — Домой. Они поднялись. Фокси проснулась, зевнула. Аричка потянулась и пошла вперёд — императрица, которая знала все дороги, ведущие к их персональному Риму. А ночь вокруг них дышала. Светлячками, звёздами, сакурой — и тем, что не кончается. Бесконечностью.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

В аэропорт они приехали затемно. Мир за окном такси спал — только редкие огни взлётной полосы мигали вдалеке, как маячки на краю земли. В салоне было тихо. Шины шуршали по мокрому асфальту. Водитель молчал. И вдруг из динамиков, тихо, почти неслышно, полилась «Children» Роберта Майлза. Саша узнал её сразу — по первым нотам, по этому спокойному, размеренному ритму, который когда-то, в другой жизни, наверное, спасал чьи-то судьбы. Клавиши плыли, как вода, обволакивали, убаюкивали. Саша смотрел в окно и слушал. Ему казалось, что он уплывает. Куда-то далеко-далеко, туда, где нет ни боли, ни страха, ни этих огней, которые так быстро мелькают за стеклом. Илья положил голову ему на плечо. Не спал — просто закрыл глаза. Его дыхание было ровным, тёплым. Саша чувствовал, как грудь Ильи поднимается и опускается в такт этой старой, почти забытой мелодии. «Children» всё играла. Её повторяющийся синтезаторный рифф гипнотизировал, погружал в полусон. Водитель что-то тихонько напевал себе под нос. Огни взлётной полосы мигали всё чаще. Машина остановилась у терминала. Роберт Майлз затих, сменился объявлением на японском. Илья потянулся, зевнул, нехотя взял рюкзаки. Саша повёз чемоданы, положил руку на плечо водителю — спасибо. — Счастливого пути, — сказал тот на ломаном английском. — Спасибо, — ответил Саша. Они вышли. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Илья прижался ближе. — Замёрз? — Немного. — Сейчас в самолёте согреемся. Он взял Сашу за руку. Тот сжал пальцы в ответ. До стойки регистрации они дошли вместе — вчетвером. Аричка, королева, восседала на руках у Ильи, завёрнутая в его кофту, и даже не думала возмущаться. Фокси семенила рядом на поводке, то и дело забегая вперёд, проверяя, не потерялся ли кто. — Жалко их сдавать, — вздохнул Илья, гладя Аричку. — Они маленькие. Переживут, — ответил Саша, хотя сам переживал сильнее обычного. У стойки сотрудник авиакомпании, пожилой японец с добрыми глазами, поговорил по рации, забрал переноски. Собаку и кошку осторожно приняли, пообещав устроить их в тёплом и тёмном багажном отсеке. — Не бойтесь, — сказал он им на прощание. — Они будут спать. И увидят хорошие сны. — Слышишь? — Илья ткнул Сашу локтем. — Они увидят хорошие сны. Как и мы. — Как и мы, — повторил Саша и взял его за руку. В рюкзаке, в самом дне, лежал блокнот. Обмотанный скотчем, упакованный в несколько слоёв плотного пластика. Саша проверил его дважды — не помнётся ли. Они прошли паспортный контроль. Сняли обувь, положили телефоны в лотки. В зале ожидания было сонно. Люди дремали в креслах, кто-то пил кофе, кто-то смотрел в телефон. Саша сел у окна, достал блокнот — маленький, карманный, который всегда был при нём. Открыл на последней странице. Писал долго. Медленно. Выводил буквы, будто боялся, что они сотрутся. — Что ты пишешь? — спросил Илья, садясь рядом. — Просто… заметки, — сказал Саша. — Грустные? — Немного. — Покажешь? — Не знаю. Он посмотрел на Илью. Тот сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел в высокий потолок терминала. В его глазах отражались люди, огни, бегущие строки табло. Саша перевёл взгляд на свои часы. Стрелки тикали. Время шло. Объявили посадку. Саша встал, потянулся, ещё раз взглянул на циферблат. Они двинулись к выходу. Трап. Узкий коридор. Запах керосина и кофе. Стюардесса улыбнулась им, проверила посадочные. — Хорошего полёта, мальчики. — Спасибо, — ответил Илья, вежливо улыбнувшись. Самолёт был почти пустым. Они нашли свои места у окна. Саша сел, вжался в кресло, глядя на чёрное небо за стеклом. Илья рядом — положил руку ему на колено, сжал. — Боишься? — Немного. — Я здесь, — сказал Илья. — Я всегда здесь. Саша кивнул. Достал наушники. Проводные, спутанные. Распутал их медленно, почти медитативно. Один протянул Илье, второй вставил себе. — Что там? — спросил Илья. — The Cure, — ответил Саша. — «The Last Day of Summer». Он нажал play. Гитара текла, как вода. Роберт Смит запел — тихо, устало, как будто прощался с кем-то очень важным. Илья слушал молча, закрыв глаза. Саша смотрел на него. Взгляд скользил по знакомым чертам: рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечу, веснушки, которые на загорелой коже казались золотыми, губы — приоткрытые, чуть дрожащие. Он хотел запомнить всё. Каждую чёрточку. Каждый миллиметр. Каждый вздох. Самолёт вырулил на взлётную полосу. Двигатели загудели, набирая мощь. Илья открыл глаза, посмотрел на Сашу. Улыбнулся. — Не бойся, — сказал он. — Я не боюсь, — ответил Саша, покручивая на безымянном бумажное синее колечко. — Ты дрожишь. — Это не от страха. — А от чего? — От любви. Илья сжал его руку крепче. Погладил большим пальцем костяшки — медленно, успокаивающе. Самолёт оторвался от земли. Саша почувствовал, как сердце проваливается куда-то вниз, как мир за бортом становится маленьким, крошечным, игрушечным. А потом — ровно. Спокойно. Они в небе. — Всё хорошо, — прошептал Илья. — Мы вместе. И это — главное. Саша кивнул. Положил голову ему на плечо. Закрыл глаза. Часы на запястье Саши всё так же тикали — ровно, спокойно, убаюкивая. За окном — темнота. Внизу — огни Токио, которые становились всё меньше, всё дальше, всё недосягаемее. А потом — тишина. Свет медленно потух. На экранах застыло тихое «no signal» — будто кто-то выключил телевизор после долгого фильма.