Не твой враг

Драко Она плакала куда дольше, чем он считал возможным для женской истерики. Он не отпустил её ни разу. Сначала только крепко прижимал к себе, позволяя безнадёжно терзать любимую рубашку. Потом начал медленно гладить по спине — в надежде, что она всё-таки выдохнется и уснёт. В конце концов так и произошло. Упрямая ведьма всё ещё крепко держала его руку, мирно устроившись у него на груди и смешно посапывая во сне. У него было чёткое ощущение, что он где-то подобрал безумную дворовую кошку. Она царапалась и шипела, смотрела на него так, будто он худший человек на свете, творила невероятные по уровню глупости, а в итоге всё равно укладывалась у него на груди. Он лежал на кровати в своей спальне и никак не мог понять, как вообще оказался в этом сюрреалистичном положении: ещё недавно он был в шаге от смерти, потом — на грани безумия от ярости, а теперь почему-то держал в объятиях саму виновницу своих бед. Ту, у которой не было ни малейшего права пускать в ход древнейшее женское оружие и гасить его гнев слезами. Но она это сделала. И, что хуже всего, не впервые. И снова сработало. Первый раз был шестнадцать лет назад. Святочный бал, турнир трёх волшебников — событие века для Хогвартса. В Большом зале парили тысячи свечей, их отражения дрожали в полированных кубках, а музыка зачарованного оркестра просачивалась в коридоры вместе с ароматом ванили и корицы. Он помнил, как увидел её, спускающуюся по лестнице в шёлковом голубом платье — больше похожую на лесную нимфу или студентку Шармбатона, чем на Гермиону Грейнджер. Даже его крайне неразвитый на тот момент мозг смог оценить её преображение. Разумеется, официальная версия сложилась в его голове молниеносно: грязнокровка захотела получить свою минуту славы рядом с Крамом и заранее подготовилась. Драко великодушно не стал комментировать её выход. Естественно, вовсе не потому, что слов у него не нашлось. Весь вечер он ловил себя на том, что смотрит на неё гораздо чаще, чем следовало, и что Крам бесит его до немыслимых масштабов. До сих пор ему было немного стыдно перед собственной партнёршей из Шармбатона. Он танцевал с ней и даже поддерживал ничего не значащую беседу на французском, но его внимание всё равно возвращалось к другому человеку. И сам факт, что он не мог это контролировать, бесил куда сильнее, чем осознание: ненависть к Грейнджер мутировала во что-то ещё более опасное.  Он вздохнул с облегчением, когда она наконец ушла. Это длилось ровно до того момента, пока он не понял, что Крама рядом тоже нет. Сама мысль об их возможном местонахождении вызывала тошноту. Естественно, исключительно потому, что связь с грязнокровкой — противоестественна. Люди разных видов не должны размножаться. В свои пятнадцать лет это глубокое умозаключение казалось ему гениальным. Он стоял в зимнем саду, пытаясь охладить голову. По стеклянным стенам медленно расползались морозные узоры, снег падал ровно и бесшумно, а мягкий свет из зала ложился на застывшие листья молочно-золотыми пятнами. Мир вокруг казался безмятежным и хрупким, и именно в тот момент, когда Драко уже почти вернул себе ясность мыслей, кто-то врезался в него сбоку с такой силой, что у него перехватило дыхание. Инстинкт сработал мгновенно — он был готов драться хоть с самим Поттером, но оказалось, что это всего лишь Грейнджер. Грейнджер, которая в его воображении уже давно «разбавляла» досуг болгарского ловца. Он возненавидел себя, когда понял, что от её появления ему вдруг резко полегчало. Он уже придумал три унизительных комментария, но осёкся: она заливалась слезами. Впервые в жизни он видел, чтобы она плакала. Он предпринимал бесчисленное количество попыток довести её до такого — и всегда безуспешно. А вот у Крама получилось. И ему это совсем не понравилось. — С тобой что-то случилось? — выдал он, хотя это было последнее, что он должен был сказать Гермионе Грейнджер. — Я вас всех ненавижу! — выкрикнула она и со всей силы ударила его кулаком в грудь. Это был их второй настоящий физический контакт после того, как она однажды врезала ему на третьем курсе. На мгновение Драко даже подумал, что у неё серьёзные проблемы с самоконтролем. Или... возможно, она теряла контроль только рядом с ним. Вторая мысль понравилась ему в тот момент куда больше, чем следовало бы. — От вас одни неприятности! Вы идиоты, эгоисты! Глупые, закостенелые, не соображающие животные! — каждое слово сопровождалось новым ударом. До него довольно медленно доходило, что он получает за весь мужской род сразу. Он был настолько ошарашен от этой версии Грейнджер, что застыл словно истукан, с болезненным интересом ожидая, что будет дальше. А дальше она выдохлась и молча уткнулась лбом ему в грудь, продолжая плакать — теперь тихо. Подростковое сердце Драко замерло и отлетело в стратосферу. И вовсе не из-за того, что грязнокровка осмелилась к нему прикоснуться — хотя и это, разумеется, имело значение. Главное было в другом: ощущение оказалось… невероятным. Тогда он её не обнял. Но и не оттолкнул. Просто стоял и не мог поверить, что всё это наяву. Думал о ней и о своём отце. О том, как сильно тот был бы разочарован. Но о ней думал всё-таки больше. Снаружи было очень холодно; снег продолжал заваливать сад, укрывая под собой всё. Драко решил: что бы ни случилось в эту минуту, оно тоже останется здесь, под этим снегом. Он медленно стянул с себя мантию и накинул на её обнажённые плечи. Когда она снова подняла на него глаза, в них был настоящий шок. Кажется, только сейчас она осознала, кому именно устроила взбучку. У Драко были все шансы заставить её пожалеть об этом. Но вместо этого он аккуратно коснулся двумя руками её лица, стёр слёзы вместе с остатками потёкшей туши и сказал: — Только дуры так рыдают из-за парней. Ты ведь не дура, Грейнджер? Он до сих пор помнил выражение её лица. Если бы в сад в тот же миг врезался пылающий метеор, она бы не заметила. Он ушёл тихо и не прощаясь по одной причине: он понятия не имел, чего ещё можно было ожидать от себя. Это была странная точка в его прошлом — момент, когда он осознал, что, возможно, Грейнджер сводила его с ума все эти годы вовсе не из-за магловского происхождения. Возможно, он просто был идиотом. После каникул она явно наблюдала за ним, пытаясь понять, что это было и какая версия Драко Малфоя настоящая. Он сделал всё, чтобы доказать ей: всё, что случилось на Святочном балу, навсегда там и останется. Всё остальное она себе напридумывала. Причина для такого поведения у него была более чем веская. Именно на тех каникулах его отец начал подозревать, что возрождение Тёмного Лорда вполне реально. Именно тогда из Драко стали готовить Пожирателя смерти. И именно тогда он понял: они всегда будут по разные стороны. И ничто этого не изменит. Но сейчас… сейчас никаких сторон не было. Волан-де-Морт сгнил в аду, а они — нет. Теперь они были просто волшебниками без лагерей и клятв. Теперь она лежала у него на груди. Теперь он не сбежал, а остался. У него были все причины мира выставить её за дверь прямо сейчас, после всех её выходок, и больше никогда не видеть. Но вместо этого он аккуратно, почти преступно медленно провёл ладонью по её волнистым волосам — и это было сродни магии. Как и в ту ночь, её близость ощущалась невероятно. Драко успокоил себя тем, что прямо сейчас на него действуют магическое истощение и десяток зелий, которые верный домовик насильно влил в их почти мёртвые тела. Всё это не по-настоящему. Утром он её выставит. Или, что куда вероятнее, она сама уйдёт — с очередным бурным скандалом, и в этом можно было не сомневаться. Но пока… пока он мог обнимать своего главного раздражителя и несостоявшуюся убийцу так, как никогда не посмел бы в здравом уме.  Рон Рон стоял у тяжёлых каменных дверей, ведущих в морг. Он бывал здесь раньше. Забирал тело собственного отца. Тогда это была официальная процедура: всех погибших в битве за Хогвартс отправляли сюда, чтобы убедиться, что на них не осталось тёмных чар, способных навредить близким. Внутри, как и тогда, было темно, сыро и пусто. В прошлый раз он пришёл сюда не один. Вся его семья тогда выглядела так, что он впервые по-настоящему понял выражение «убитые горем». Мать держалась стоически, но Рон до сих пор не понимал, как ей удалось всё это пережить и не сойти с ума. Даже для него это была не просто боль — это была зияющая дыра в груди, которая не исчезла даже спустя тринадцать лет. Он всё ещё скучал по нему. Каждый день. Вдруг чья-то тёплая ладонь легла ему на предплечье. Сразу за этим сырой запах морга сменился другим: древесный дым, мягкий мускус… и что-то вроде чёрной смородины. Яркое детское воспоминание тут же всплыло перед глазами: отец возится с фордиком, близнецы с Роном играют в игру на выживание — вытаскивая из глиняного кувшина либо ягоду чёрной смородины, либо заколдованного жука, который выглядел в точности так же. Выиграл ты или проиграл — съесть нужно было в любом случае. Отец вступил в игру дважды — и оба раза ему попадались жуки. Рон был в восторге. Этот запах — чужой и одновременно до боли знакомый — заставил его почувствовать себя... лучше. Может, поэтому он не убрал её руку, а только кивнул в качестве приветствия. — Я не думала, что они притащат его сюда. Если бы знала, не заставила бы тебя приходить, — негромко сказала Пэнси. Сегодня на ней был строгий чёрный брючный костюм, в руках — небольшой чемодан. И только насыщенная бордовая помада выдавала привычный характер женщины, которую он знал. — Думаю, у нас обоих с этим местом одинаковые ассоциации, — сказал Рон. Родители Пэнси погибли в тот же день. — Не смей оскорблять память своего отца сравнением с ними, — её голос прозвучал ровно и беспрестанно. — Пойдём, Уизли. Нам лучше разобраться с этим побыстрее. Он хотел обдумать, что именно она имела в виду, но времени не было. Пэнси чуть сильнее сжала его руку, когда дверь отворилась, и они вошли в холодную комнату, где под белой простынёй лежало единственное тело. Рон остался у двери, пропуская её вперед и не желая мешать. Пэнси поставила чемодан на пол и открыла его. Внутри царил безупречный порядок: аккуратные ряды колб с зельями, каждая с подписанной этикеткой, отдельные чехлы с ингредиентами... — Ты очень громко смотришь, — заметила она, не поднимая глаз. — Просто люблю порядок, — отозвался он. — Вспоминая твой вид в Хогвартсе, поверить сложно, — усмехнулась девушка. — Осторожнее, Пэнси, не то я решу, что ты обращала на меня слишком много внимания. Она подняла голову. Уголки её губ дрогнули. — Ты серьёзно решил, что флиртовать со мной в морге — хорошая идея? — Зато уж точно не банальная, — пожал плечами Рон. — Я никогда не считала тебя банальным, Уизли, — тихо произнесла она. Эго Рона тут же расправило плечи. — Разве что бестолковым раздолбаем.  Эго тут же драматично оскорбилось. — А что ты думаешь обо мне теперь? — ему и правда стало любопытно. — Я понятия не имею, кто ты, — просто сказала она и кивнула на тело. — Мне нужно начинать. Следующие полчаса Пэнси внимательно осматривала труп — жёлтые ногти, изгибы рук, шею и спину. Рону даже пришлось приподнять тело, чтобы она смогла рассмотреть все детали. Дальше нужно было заняться ещё более неприятным делом: отрезать прядь волос, кусок ногтя, соскоблить клетки. Пэнси же без колебаний делала тонкие разрезы, собирая капли крови и пряча их в колбы. Когда они закончили сбор образцов, она трансфигурировала небольшой металлический стол и принялась тестировать разные зелья. Рон предложил помощь, чтобы ускорить процесс. В итоге они провели несколько часов в холодных подземельях, но так и не приблизились к разгадке. Хотя ничто не указывало на то, что Сивого отравили, Пэнси всё ещё выглядела сомневающейся. Время поджимало. — Рональд Уизли, насколько сильно ты мог бы наказать меня за нарушение закона? — задумчиво спросила она. — Пэнси Паркинсон, ты что, пытаешься флиртовать со мной после того, как мы буквально освежевали Сивого? — с улыбкой уточнил он. — Ну так ты точно меня не забудешь, — хмыкнула она, избегая его взгляда. — Что ты задумала? — серьёзнее спросил Рон. — Забрать с собой всё, что мы от него отрезали. Это было грубым нарушением правил. Технически в стенах морга им разрешалось делать всё что угодно, но выносить что-либо за его пределы строго запрещалось. И всё же Рон прекрасно понимал, почему Пэнси хочет продолжить эксперименты, и не стал возражать. Убедившись, что он не против, ведьма сладко улыбнулась, приоткрыла дверь и начала свой спектакль: — Я же говорила, здесь нечего искать. Жалкий волк умер от старости и общей никчёмности. Из реальных пострадавших здесь только я и мои туфли. И теперь костюм воняет псиной. Уизли, ты оплатишь чистку. Рон молча шёл следом, надеясь, что Пэнси действительно знает, что делает. Она явно привлекала внимание охраны — должно быть, чтобы как-то избежать финального досмотра на выходе. Рон всё ещё не понимал, в чём её план. Но внезапно она замедлила шаг, тихо пробормотала, что её мутит от трупного запаха, и тут же рухнула в обморок. Все произошло так быстро, что он едва успел её подхватить. И только тогда до него дошло, что теперь дело за ним. — Я вынесу её, — бросил он охране. — Потом вернусь и заполню бумаги. Не дожидаясь ответа и не давая никому опомниться, он трансгрессировал вместе с ней. В следующее мгновение они оказались в его спальне. — Эй, можешь уже оживать, — сказал он с улыбкой, укладывая её на кровать. Но она не открыла глаза.  Рон коснулся её лица и сразу понял, что она не притворялась. Её лоб был горячим, дыхание тяжёлым, и было ясно, что она явно не в порядке. Ужас сжал его грудь с удвоенной силой. Он обещал защитить её, а теперь она лежала без сознания, и он понятия не имел, что с ней происходит. Выхватив палочку, он отправил патронуса к Луне Лавгуд с просьбой прибыть немедленно. Он не знал, что делать дальше, пока его взгляд упал на чемодан, где всё ещё лежали образцы Сивого. Рон подозвал домовика и велел отнести чемодан в мастерскую, подальше от Пэнси. Вероятность того, что дело именно в теле Сивого, казалась слишком высокой. Он продолжал коротко отдавать распоряжения и попросил принести холодное полотенце. Когда прохладная ткань коснулась её лба, Пэнси чуть приоткрыла глаза и еле слышно прошептала: — Мне нравится твой голос, Уизли… И тут же снова отключилась. — Пациентка явно в бреду, — констатировала Луна, только что трансгрессировавшая в спальню. Она бросила на Рона взгляд, полный почти детской надежды. — Пожалуйста, скажи, что это хоть раз истощение от любовных утех, а не очередное проклятие, которое мне придётся три года раскручивать. Его бледное лицо явно не добавило ей оптимизма. Она вздохнула. — Эх, Рон… снова подводишь меня.