Искупление Тома Реддла

Я из пепла собираю свою волю в кулаке.

Июнь 2008 года. Азкабан. За несколько месяцев до того, как Гарри Поттер прибыл в Азкабан, Том Реддл, бывший Тёмный Лорд, сидел в углу своей темной камеры. Холод был не просто физическим ощущением — он был сущностью этого места, проникающей в самые кости, в самую душу. Том сжимал и разжимал пальцы рук и ног, движения которых давались с трудом. Он плотно обхватил себя руками за плечи, ощущая острые выступы костей под тонкой, почти прозрачной кожей. Голод давно перестал быть болью, превратившись в постоянную, зудящую пустоту в желудке. Том не помнил, когда в последний раз ощущал вкус пищи или пил воду. Он сжался в комок, пытаясь уменьшить площадь соприкосновения с ледяным камнем. Руки крепко обвили согнутые ноги, а лоб опустился на колени, словно ища в этом уединении хоть малую защиту от холода. Света в камере практически не было, лишь абсолютная, непроглядная тьма, густая, как мазут. Только из-под массивной, окованной железом двери пробивались тонкие предательские лучики бледного света. Иногда Том, подобно мотыльку, тянулся к ним, касаясь пола, куда они падали, словно пытаясь поймать хоть каплю тепла. Но каждый раз под его ладонью оказывался лишь обжигающий неумолимый холод камня. Челюсти непроизвольно свело спазмом, и Том ощутил, как больно стукнулись зубы друг о друга. Дрожь прошибала его до самых костей, сотрясая истощенное тело, выбивая последние силы. Что он такого сделал, чтобы заслужить это? В голове на мгновение промелькнула мысль о несправедливости, но тут же сменилась горьким, почти безумным осознанием. Ах... Точно. Том сжал грязные, слипшиеся волосы на голове, его ногти неприятно царапнули кожу. — Зачем ты это сделал, зачем? — прохрипел он в темноту, обращаясь к невидимому собеседнику. Его голос был словно наждачная бумага: грубый, тихий, почти беззвучный шепот, измученный не только голодом и обезвоживанием, но и долгими криками. — Ведь всё же начиналось так хорошо! Он часто говорил сам с собой, или, скорее, с той своей частью, с тем именем, которое когда-то вселяло ужас во весь мир. Но та его, когда-то великая и могущественная часть души, всегда молчала, погребённая под слоями безумия и отчаяния. — Какого дьявола ты сделал, Волан-де-Морт? Он заглядывал внутрь своей души, пытаясь найти ответ, но видел лишь разбитое зеркало. Семь осколков, семь частей, в каждой из которых отражался он сам — молодой, красивый, могущественный, и, наконец, изуродованный, безумный. Но стоило ему коснуться острых трещин стекла, как Том терялся в своих воспоминаниях, которые накладывались друг на друга с болезненной рваной судорожностью. Вот он стоит у окна в своей комнате в приюте, наблюдая за серым, безрадостным небом, и он же стоит возле окна в Хогвартсе, уже чувствуя свою власть. Воспоминания накладывались: приютская крыша, залитая дождем, и величественные башни Хогвартса. Взгляд карих глаз устремлён в небо над Запретным лесом, которое усеяно не звёздами, а железными птицами, и Том слышит свист падающих бомб, эхо магловской войны, которую он так презирал и от которой не смог спрятаться в стенах замка. Том открывает глаза, резко и испуганно, вырванный из болезненного транса. Он слышит скрип двери — громкий, резкий звук, нарушающий вечную тишину. Яркий, болезненный свет коридора, словно нож, впивается в его сетчатку, обнимая дрожащую скрюченную фигуру Тома. Щурясь, он видит в проёме не его обычного надзирателя, а других, незнакомых волшебников. Облегчение от смены лица сменяется напряжением. В камеру входят двое мужчин, оба в чёрной форме надзирателей. На их лицах, освещенных резким светом, при виде него застыло нескрываемое отвращение и неприкрытая, жгучая ненависть. Они смотрят на него, как на нечто отвратительное, что следовало бы давно уничтожить. — Так это Волан-де-Морт? — спрашивает высокий мужчина с тёмными, коротко стриженными волосами и едва уловимым, странным акцентом, который Том не смог сразу определить. Голос его звучал отстранённо, будто он задавал вопрос о музейном экспонате. — Да, — кивает другой, коренастый, с редкими рыжими волосами и заметными морщинами у глаз, расплываясь в ужасной, искажённой местью улыбке. Этого Том припоминал; кажется, этот надзиратель как-то рассказывал своим коллегам, что из-за Тёмного Лорда он потерял всю свою семью. Том вздрогнул, когда грубая рука схватила его за грязные волосы и резко дёрнула вверх. Он поднял взгляд, встречаясь с глазами, полными неугасимой, жгучей ненависти. Удар в живот был сильным и неожиданным. Том вскрикнул от острой боли, согнувшись пополам и обхватив живот дрожащими руками. Перед глазами забегали чёрные мушки. — Эй, Ник, может, не будем его трогать? — послышался голос мужчины, совершенно нового для Тома. Он оперся о дверной косяк, скрестив руки на груди. Внезапно Том узнал этот акцент. Мужчина с блестящими в полутьме серыми глазами был немцем. — Ты у нас новенький, поэтому, наверное, боишься, — усмехнулся Ник, с силой швыряя Тома на ледяной пол. Тот инстинктивно закрыл голову руками, готовясь к ударам, которые последовали дальше. Ник с особой жестокостью пнул заключенного в живот, затем ещё раз, и ещё. — Никто никогда не навещал это отродье. А начальство закрывает глаза. Если он умрёт, всем же лучше станет. Ты тоже должен это понимать, Дрейк. — Ну не знаю, — скептически протянул названный мужчина, едва заметно склонив голову. Том краем сознания подумал, что Дрейк уж слишком пристально на него смотрит. — Разве есть хоть какое-то удовольствие в том, чтобы бить того, кто не может дать сдачи? Особенно когда он так… ограничен, — последнюю фразу Дрейк произнёс, многозначительно кивнув на массивные, покрытые ржавчиной кандалы, которые сковывали запястья и лодыжки Тома. — Разве это имеет значение? — прорычал Ник, присев на корточки возле головы Тома, который инстинктивно замер, стараясь даже не дышать, — если бы он победил, то мир бы уже давно погряз в крови. Слуги этой твари… они убили мою дочь. А мою жену… запытали до смерти. Кажется, это была та психопатка Беллатриса Лестрейндж. Как же жаль, что я не застал её здесь, в Азкабане! Том вздрогнул, несмотря на боль и истощение. Беллатриса? Шестеренки в голове двинулись в медленном движении, а перед глазами замелькал образ женщины, что постоянно улыбалась. Белла. Его Белла. Безумная, преданная до фанатизма. Единственная, кто следовала за ним до самого конца, даже в бездну его собственного безумия. Краткий, острый укол чего-то похожего на эмоцию пронзил его изнутри. — Ник, почему на нем нет одежды? — Ты думаешь, он достоин её? — презрительно фыркнул Ник. — Я так не думаю, — он резко схватил Тома за запястье, сжимая костлявую руку и отрывая её от защиты головы. Том заскулил от боли, когда его заставили приподняться. Новые, свежие ушибы и синяки уже в полной силе расцветали на его бледной истерзанной коже. Ник прижал Тома к ледяной стене, ощущая, как его тело дрожало от холода и напряжения. Рыжеволосый мужчина улыбнулся и провел пальцами по тонкой шее Тома, который закрыл глаза и шумно вдохнул. Когда Ник сжал руку, дрожь пробежалась по всему телу Тома, который смиренно ждал. — На самом деле, я здесь уже несколько лет, — продолжил Ник, его голос стал чуть тише, но не менее зловещим. — К Волан-де-Морту вообще не всех подпускают. Был случай, когда его чуть не убили, но сработали защитные заклинания на стенах Азкабана, и заклинание отрекошетило в самого надсмотрщика. Ох, сколько же тогда было крови! — Том неосознанно вцепился в руку надзирателя, стараясь убрать её с шеи. Воздух неумолимо заканчивался, а хватка на шее стала сильнее. Внезапно Ник убрал руку и Том зашёлся сухим кашлем. — Что за история? Ник не давал заключенному передышку, он схватил отросшие до плеч волосы Тома и со всей силы ударил его головой о каменную стену. На этот раз Дрейк едва слышно вздохнул, но Том не издал ни звука, его тело безвольно обмякло. — Кажется, это был его второй год заключения, — Ник повернулся к немцу, взгляд которого был прикован к Тому. К тому, как его грудь приподнималась в слабом дыхании, — он был заключён на верхних этажах, в той белой клетке с мягкими стенами. Один из надзирателей применил к нему Bombarda, но не учёл защитных заклинаний внутри тюрьмы, как раз на этот случай. Знаешь, авроры специально установили их, чтобы не дать убить его. Поэтому заклинание просто отрикошетило и взорвало того человека, как шарик. Комната была красной. И этот тоже был весь в крови. Но ещё он смеялся. Смеялся, тварь! Ник пристально посмотрел в красные, потухшие глаза Тома, в которых отражалось лишь глубокое безразличие к этой истории. — После того случая его перевели на нижние этажи. Здесь мало и дементоров, и надзирателей. Но здесь также установили защитные заклинания. Но уже слабее. Кажется, за Волан-де-морта сейчас отвечает Готорн? В принципе, неважно, он всё равно сейчас в отъезде. — Что вы с ним делали здесь? — спросил Дрейк, Тому показалось, что его тон стал серьёзнее. Ник пожал плечами: — Знаешь, я слышал, что среди нас есть… особо отбитые, которые его насилуют. Но это же тёмная тварь, как можно не бояться что-то от неё подцепить? Большинство просто избивает или унижает его словесно. Но у нас есть ещё одно… любимое заклинание. Мы зовем его «Кровяной Узел». Том замер, словно парализованный, его сердце, казалось, прекратило биться, рухнув в бездонную пропасть. Глаза, полные давно забытого ужаса, распахнулись. Он узнал это название. Конечно узнал... — Нет, нет, нет, пожалуйста! — захныкал он, судорожно хватаясь за край чёрной формы Ника. В этом звуке был только отчаянный, животный страх. Его тело сотрясала крупная дрожь. Ник с отвращением отдернул руку, отвесив Тому звонкую пощечину, и поднялся во весь рост. Дрейк, до этого равнодушный, заинтересованно уставился на Ника, когда тот достал свою палочку и направил её на беспомощного заключённого. — Пожалуйста! Не надо! Я всё сделаю! Что угодно! — голос Тома сорвался на крик, полный неподдельного, всепоглощающего ужаса. Ник лишь ухмыльнулся, его глаза горели злорадством: — Sanguinem Contorqueo! Синяя вспышка света, тёмная и насыщенная, вырвалась из кончика палочки, окутав голову Тома. Он почувствовал, как лёгкий жар пробежался по телу и мгновенно сменился ледяным холодом, пронизывающим до костей, а затем адской болью, словно каждая вена, каждая артерия в его теле одновременно скручивалась и рвалась. Его красные глаза дико распахнулись, в них плескался безумный, смертельный страх. Изо рта хлынула тонкая струйка крови, когда он захрипел, пытаясь вдохнуть воздух, но лёгкие отказывались повиноваться. Тело Тома выгнулось дугой, словно его позвоночник вот-вот сломается, а затем начались конвульсии, не такие, как от Круцио — эти были глубокими, внутренними, сотрясающими каждую клетку. Он слышал внутри себя жуткие хрусты, словно кости перемалываются, а органы разрываются. Кожа моментально покрылась кровавыми пятнами и лопнувшими капиллярами, становясь сине-багровой, как у трупа. Том бился на полу, издавая лишь булькающие прерывающиеся звуки, пока Ник не оборвал заклинание. Измождённое тело безвольно рухнуло. Но едва заклинание прекратило действовать, как вокруг измученного тела Тома затрещали слабые, но отчётливые изумрудные молнии. Дрейк, до того казавшийся отстранённым, с затаённым дыханием наблюдал, как эти изумрудные всполохи танцевали по сине-багровой, истерзанной коже Тома. Кровавые пятна бледнели, лопнувшие капилляры исчезали, словно их никогда и не было. Изувеченные конечности расслаблялись, возвращаясь в естественное положение. Лицо, ещё секунду назад искаженное мучительной болью, медленно разглаживалось, хотя и оставалось бледным. Наконец, после нескольких мгновений жуткой тишины, воздух с резким, судорожным вздохом ворвался в лёгкие Тома. Он издал хриплый болезненный стон, глаза его распахнулись, в них вновь вернулось едва тлеющее сознание. Дрейк, чьи серебристые глаза теперь горели лихорадочным, пытливым огнём, смотрел на это жуткое зрелище. На его молодом лице проступило выражение глубокого, почти благоговейного изумления, смешанного с восторгом. — Что… что это было?! Эти… зелёные вспышки?! Это невероятно, Ник! Я видел, как люди умирали от меньшего! Это же, по сути, вызывает… полный отказ организма! А он… он просто собирает себя заново! Ник, наблюдавший за всем с циничным спокойствием, лишь пожал плечами. — Должно было, Дрейк. Для большинства так и есть, — Он махнул рукой в сторону едва дышащего Тома, — но Волан-де-Морт… он с успехом выживает каждый раз. Эти вспышки… это его магия. Или что-то в его проклятой душе. Его тело просто начинает собирать себя заново. Перерождаться, как проклятая змея, сколько бы раз его ни убивали. Кандалы не дают его магии вырваться из его тела, но она работает у него внутри. — Но как?! Это же Sanguinem Contorqueo! Оно разрывает все сосуды, вызывает кровоизлияние в мозгу, внутренние органы… — Дрейк выглядел глубоко заинтригованным, его обычно безразличные глаза теперь были широко распахнуты, полные неподдельного восхищения. — Это… это невероятная сила! Какая магия! Казалось, что мрачный полумрак камеры сгустился, когда Ник лишь пожал плечами, и на его лице, словно тень, появилась мрачная улыбка. Его слова, брошенные вязким воздухом, эхом отдавались от сырых стен. — Для него же было бы лучше умереть, — пробормотал он, словно делясь обыденной истиной. — Я пошёл, ты тоже не задерживайся. Его фигура исчезла в проёме и лишь глухой стук захлопнувшейся двери ознаменовал его уход. Том облегчённо выдохнул, звук этот был едва слышен в давящей тишине. Под щекой он вновь ощутил привычный, пронизывающий до костей холод голого камня. Тепло от искр магии быстро таяло. Внезапно на фоне пыльного пола мелькнули элегантные чёрные ботинки, сияющие чистотой. Замшевый ворс и безупречный крой выдавали известный бренд Tricker's. Очень много лет назад Том тоже мечтал о паре таких ботинок, символе другого мира. Мира богатства и достоинства. Глаза Тома медленно поднялись, встречая взгляд серебристых глаз. — Здравствуй, Тёмный Лорд, — сейчас голос Дрейка был удивительно мягким, обволакивающим, а улыбка столь тёплой и дружелюбной, что Том недоверчиво сощурился. В этой тюрьме, пропитанной отчаянием, любое проявление доброты казалось ловушкой. Мужчина легко шагнул вперёд, и, прежде чем Том успел отреагировать, его ладонь осторожно легла на плечо. Том испуганно вздрогнул, инстинктивно сжимаясь. Этот лёгкий, неагрессивный жест, вместо ожидаемого удара или толчка, вызвал лишь ещё большую дрожь. Дрейк, словно читая его мысли, аккуратно опустился рядом и бережно прислонил Тома к стене. Заметив, как тело юноши продолжает содрогаться, он внезапно кивнул сам себе, будто принял некое важное решение. Сняв с себя идеально скроенную чёрную куртку, униформу надзирателя, он ловко встряхнул её. Том удивлённо замер. Перед его глазами ткань куртки внезапно засверкала мягким серым светом. Магия, почти бесшумная, струилась по ней, и за считанные секунды жёсткий материал трансфигурировался в плотное, уютное одеяло. Том метался взглядом между вещью и мужчиной, чьи красивые серые глаза мерцали в полутьме. — Вам холодно, — тихо произнёс Дрейк, и в его голосе не было ни капли жалости, лишь сочувствие. Он бережно укутал ослабевшее тело Тома в тёплое одеяло, даря ему невиданное за долгое время ощущение уюта, и затем отстранился, давая пространство. Том, не веря своим ощущениям, медленно дотронулся до края мягкой ткани и сжал её. Он неуверенно посмотрел на Дрейка, ожидая, что сейчас он отберёт это мимолётное тепло, сменив доброту на привычное издевательство. Но Дрейк лишь протянул руку. Его ладонь была тёплой и крепкой. Он взял дрожащую руку Тома и пожал её. — Я Дрейк, — его ладони сжали холодные пальцы Тома, согревая, — рад знакомству с вами. Том медленно кивнул, поджимая под себя ноги, словно пытаясь стать ещё меньше, исчезнуть. Его губы чуть дрогнули, он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то в горле, непривычные к произнесению. — Тёмный Лорд, — Дрейк опустил взгляд, его тон стал серьёзным, пронзительным, — единственное, что я вам скажу… Если у вас когда-нибудь появится возможность покинуть это место, то бегите и не оборачивайтесь. Эти слова прозвучали с такой непоколебимой убеждённостью, что Том лишь удивлённо кивнул, его рубиновые глаза мерцали в слабом свете, проникающем из коридора, отражая целую гамму невысказанных вопросов и зарождающейся осторожной надежды. Увидев, что Том понял его, Дрейк мягко улыбнулся, отпустил руку и поднялся. Он направился к выходу. Том хотел спросить, является ли Дрейк его последователем или просто случайным заинтересованным лицом, но смог лишь издать неразборчивое мычание. Дрейк обернулся, словно почувствовал его невысказанные вопросы, и кивнул ему. — Выживите, Мой Лорд. Последние слова растворились в воздухе, когда мужчина повернулся и решительно зашагал к двери. Рука Тома непроизвольно потянулась к нему, словно пытаясь удержать ускользающее видение, но свет исчез за дверью так же внезапно, как и сам Дрейк. Глухой щелчок засова окончательно погрузил камеру в холод и тьму. Том прижал руку к себе, словно пытаясь удержать отпечаток тепла чужой ладони, и плотнее укутался в подаренное одеяло. Из рта вырвался клубок пара. Облокотившись на ледяную стену, он почувствовал, как ноют мышцы и суставы, измученные пыткой. Том легонько стукнулся головой о стену и поднял взгляд в непроглядную тьму потолка. Одеяло на его плечах, этот неожиданный подарок, согревало не только тело, но и дарило хоть немного успокоения его истерзанной душе. Это было первое тепло за долгое время, первое прикосновение милосердия. — Мне холодно, — прошептал он в тишину, и его голос был хриплым от неиспользования. Но на этот раз он произнёс это, укутавшись в единственную частичку тепла, подаренную незнакомцем с серыми глазами. И это было совсем другое «холодно».

***

Том проснулся, окутанный тем самым одеялом. Его сознание ещё цеплялось за остатки сна, но тело уже ощущало вездесущий холод камеры. Удивительно, но надзиратели не отобрали этот островок тепла даже через несколько дней, не лишили его единственной вещи, дарованной мимолётной, странной добротой. Однако одеяло уже пропиталось не только сыростью Азкабана, но и куда более отвратительными запахами пота и застарелой крови. Оно стало тяжёлым, отражением его собственной участи. Он попытался встать, и резкая, пронзительная боль прострелила низ живота. Том сдавленно зашипел, морщась. Опираясь на дрожащие руки, он глубоко с трудом вдохнул и медленно выдохнул, готовясь к неизбежному. Затем, собравшись с духом, опустил взгляд. На внутренней стороне бедра, на бледной, почти прозрачной коже, что когда-то была безупречной, виднелись тёмные, стягивающие кожу разводы засохшей крови и спермы. Это было ежедневное клеймо, свидетельство его ночного унижения. Резким, почти судорожным движением Том сдвинул ноги, пытаясь скрыть позор, и зарылся лицом в одеяло. Он обнял себя за плечи и уставился в пустоту перед собой. Ресницы трепетали, задерживая на себе горячую каплю слёз, пока она не скатилась по щеке. Он почти привык к самому процессу насилия, научился отключать сознание, превращать себя в пустое тело, но просыпаться и сталкиваться с его физическими последствиями, с этим липким, отвратительным напоминанием, было невыносимо больно. Эта боль была не только физической, она как будто разъедала душу, разрушала последние остатки гордости и убивала изнутри. Том замер, прислушиваясь к себе. Глубоко внутри гудела магия. Слабая, но постоянная. Она была его единственным верным слугой, медленно, но с невероятным усилием залечивая внутренние разрывы, сращивая ткани, восстанавливая то, что было порвано. Это был медленный, изнуряющий процесс, но он был, и это уже радовало. Внезапно дверь резко и громко распахнулась, стукнувшись о каменную стену с оглушительным эхом. Том лишь открыл глаза. Его тело, измождённое до предела, даже не дрогнуло от испуга. Истощение забрало даже этот инстинкт. Из коридора появился надзиратель, знакомая чёрная фигура, с которой Том ошибочно полагал, что распрощался. Ник. — Вставай! — приказ был резким и лишённым всякого терпения. Голос Ника сегодня был скрипучим, как ржавый засов. Том не предпринял никакой попытки подчиниться. Усталость и глубокое безразличие пригвоздили его к полу. Второй надзиратель, крупный мужчина с тяжёлым, уверенным шагом, подошёл, схватил Тома за плечи и поднял. Том неуверенно, дрожа, встал на свои ноги. Одеяло, его единственное утешение, скомканным пятном осталось валяться у его ступней, словно брошенный символ несбывшейся надежды. Мужчина, крепко державший его, усмехнулся, и его дыхание, горячее и неприятно пахнущее дешёвым табаком, опалило ухо Тома. — Ты так прелестно выглядишь сегодня, — прошептал он. Голова Тома безвольно упала на бок, он отвернулся от обжигающего дыхания, пытаясь избежать даже этого минимального контакта. — Мэтт, бери его и пошли, — раздался раздражённый голос Ника, стоявшего в дверях. Том поднял глаза на него, и в уголках его губ появилась горькая, почти незаметная усмешка. Ник. Тот, кому было отвратительно прикасаться к нему. Тот, кто смотрел на него как на грязь, но всегда был тут, чтобы насладиться его страданием. Том почувствовал, как его подняли. Мэтт перекинул его через плечо, как мешок. В этот момент его широкая ладонь, удерживающая Тома, скользнула по его бедру, задерживаясь на мгновение, и Том не смог не дёрнуться, несмотря на своё изнеможение. — Не шевелись, а то уроню, — недовольно пробурчал Мэтт, но его хватка была надёжной, почти нежной. Том согласно промычал, глядя, как мимо проносится грязный пол и мелькают редкие огни факелов, отбрасывая пляшущие тени. Мэтт был сквибом, прибывшим из Америки после того, как обстановка в Англии немного успокоилась. Он был высоким и сильным: даже сквозь форменную ткань Том чувствовал очертания и движение его мощных мышц. Мэтт был единственным в Азкабане, кто был допущен к Тому и при этом не ненавидел его. Во всяком случае, его ненависть была замаскирована под извращённое восхищение. Том помнил их первую встречу, когда Мэтт принёс ему еду, но, увидев его обнажённую фигуру, замер, и просто сказал: «Ты красивый». Том внутренне усмехнулся. Какая глупость. Он не был красивым. Когда Том смотрелся в редкие, грязные зеркальные поверхности, он видел либо избитое, опухшее лицо, либо, что еще хуже, чертову змеиную морду, от которой он сам же шарахался. Том не первый раз подвергался насилию. Но когда к этому присоединился Мэтт, всё было по-другому. Это было ужасно нежно. Том плакал не от физической боли, а от боли в сердце, от осознания того, что даже в этой мерзости может быть подобие ласки, что его тело, его само существо, могло вызывать нечто, отдалённо похожее на желание, даже если оно было извращено до предела. Мэтт как-то рассказал ему, что на самом деле сбежал из США от преследования полиции из-за череды изнасилований студентов университета. У Мэтта был свой, чудовищный кодекс поведения. Тому нужно было лишь добровольно развести ноги, чтобы завоевать доверие Мэтта, но тот ничем не мог ему помочь. Том находился на самом нижнем этаже Азкабана, где каждый пролёт охранялся десятками надзирателей, а с нулевого этажа начинались дементоры. Выбраться отсюда мог разве что Герой Магической Великобритании, с его-то магическим потенциалом, который Том успел оценить на последней битве. А Мэтт был всего лишь сквибом. Погружённый в эти мучительные раздумья, Том не заметил, как они пришли. Мэтт аккуратно опустил его на обжигающе холодный кафельный пол просторной душевой. Ника рядом не было видно. Мэтт поставил Тома прямо под душевой стойкой, за которую тот сразу же схватился, ища хоть какую-то опору. Мэтт включил горячую воду. По коже Тома сразу же пробежали мурашки, вызванные резким контрастом температуры. Горячие струи, смешиваясь с холодным воздухом, создавали плотное облако пара, заволакивающее всё вокруг. Обычная вода не смогла бы смыть всю ту грязь — физическую и моральную, — что въелась в его когда-то белую кожу, которая теперь была скорее серой, но она помогла согреться. Мыла здесь не было в обиходе для особо опасных преступников. Том подставил лицо под горячие струи воды и снова усмехнулся горькой, безрадостной усмешкой. Надо было спросить у Гриндевальда, как там в Нурменгарде. Может быть, стоило ещё постараться и отправиться в ту тюрьму, вместо Азкабана. Сравнение было абсурдным, но в его голове, искалеченной пытками, оно имело смысл. Он почувствовал прикосновение и слегка приоткрыл глаза. Короткие цепи, соединяющие кандалы на руках и ногах, звякнули. Том увидел, что Мэтт тоже разделся. Теперь он прижимался к нему сзади, и Том инстинктивно облокотился спиной о сильную грудь Мэтта, ища не столько ласки, сколько опоры, защиты от окружающего мира, даже если этой защитой был его мучитель. — Ты успел соскучиться? Вчера я был с тобой не так долго. А Робин был так груб, — прошептал Мэтт, и Том почувствовал влажный поцелуй на своей шее. Его руки прижали Тома к своему телу с неожиданной силой. Том, хоть и был почти одного роста с Мэттом, уступая лишь на каких-то три дюйма, выглядел гораздо меньше из-за своей пугающей худобы. Мэтт плавно повернул Тома к себе лицом. Его взгляд задержался на лице Тома. — Почему у тебя красные глаза? Прежде чем Том успел ответить, Мэтт приподнял его за бёдра на руках и прижал к уже тёплой от воды стене. Горячие струи продолжали обволакивать их тела, и вокруг стоял плотный пар. Румянец от горячей воды проступил даже на измученной коже Тома. — Я разорвал свою душу, — обыденно ответил Том, цепляясь за загорелые плечи Мэтта. В его голосе не было ни горечи, ни вызова, лишь констатация факта. Он почувствовал давление внизу, растущее и настойчивое, и прикусил губу. Нет, он не хотел этого сейчас. Его тело, его дух — всё кричало о неприятии. Но это был Мэтт и его чёртово ненасытное либидо. Ногти Тома царапнули плечи Мэтта, когда тот вошёл в Тома лишь наполовину. Толчок выбил из Тома болезненный, сдавленный стон, который тут же был заглушён шумом воды и паром. Слёз не было видно, они смешались с водой на его лице. — Мэтт, не надо, пожалуйста, — прошептал Том, его голос был едва слышен, дрожал от боли и безысходности. Мэтт прижался носом в ямку возле ключицы Тома, игнорируя его мольбу, и сделал ещё несколько сильных толчков, вгоняя член полностью в Тома. Тот вскрикнул, слабо ударяя Мэтта в плечо, его силы были на исходе. — Мэтт! Больно! — Том захныкал, отчаянно вырываясь. Он устал. Он чертовски устал. Мэтт лишь усмехнулся. — Ты врёшь, тебе никогда не больно. — Я молчал из-за Silencio! — голос Тома был хриплым от боли и ярости. — Если бы не оно, меня бы услышал весь Азкабан! Но вы боитесь моих криков и всегда накладываете его. Почему? Во время пыток я тоже кричу! Том задыхался, каждое слово давалось с трудом. Голова кружилась от боли и горячего пара. Мэтт посмотрел Тому в глаза, и его улыбка стала шире, приобретая оттенок безумия. — Твои крики прекрасны, как и ты, — прорычал он, продолжая движения, — и я всегда был против Silencio. Том почувствовал металлический привкус во рту, его тошнило. А Мэтт продолжал в своём темпе двигаться внутри него, не обращая внимания на его страдания. Что Том думал про Мэтта? К Дракклу. Мэтт не нежный. Он был просто менее садистским, чем остальные. Его жестокость была обёрнута в ложную заботу. Том поднял взгляд, посмотрел за спину Мэтта и замер. Облокотившись о стену напротив душевых, стоял Ник. Он смотрел на них с нескрываемым, холодным презрением и странным предвкушением. Том сильнее обнял Мэтта за плечи. Его предчувствие было плохим. А Мэтт тем временем поцеловал Тома в губы. Отвращение заставило Тома инстинктивно отвернуться, но Мэтт не жаловался. Он просто прижался к щеке Тома, сжимая руки у него на бёдрах. Том дёрнулся, когда почувствовал, как внутри разливается горячая жидкость. Мэтт поцеловал Тома в висок, вытаскивая член, но не отпуская его из своих объятий. Том почувствовал, как сперма Мэтта вытекает из него, и его глаза жгло от пролитых слёз. — Ник хотел тоже попробовать, ты же не против? — Мэтт шлёпнул Тома по ягодице, когда поставил его обратно на пол, будто тот был живой куклой. — Конечно, ты не против. Том посмотрел на рыжеволосого мужчину и шумно сглотнул. Он не знал Ника как насильника, но знал его как палача. И этот палач пытал ужасно, изобретательно больно. Каждый раз после Ника магия, сдерживаемая внутри, экстренно реанимировала его тело, спасая его от верной смерти. Том видел, как Мэтт отошёл от него и начал одеваться, накинув на чёрные волосы одно из полотенец, висящих на крючке на дальней стене. Ник же, не сводя с Тома тёмных глаз, продолжал стоять, скрестив руки на груди, с какой-то странной, злорадной улыбкой. — Развлекайтесь, — бросил Мэтт, выходя из ванны, оставляя Тома наедине с его палачом. Том отвернулся от Ника, его взгляд метался по мокрым стенам, а сердце колотилось где-то в горле. Он опёрся руками о плитку стены, чуть прогнувшись в спине, его тело дрожало. Он посмотрел через плечо на мужчину в чёрной униформе, которая была контрастным пятном на фоне белой комнаты. Ник мрачно усмехнулся. Он подошёл к Тому и резким движением выключил воду. Горячая вода стекла по его телу последними потоками. Том сжался от холодных порывов сквозняка, дрожь пробила его до костей. Не успев привыкнуть к внезапному холоду, Том вскрикнул, когда Ник хлестко ударил его по ягодице. Это был не удар рукой — по коже Тома пронзительно прошлась жгучая боль, словно раскалённым кнутом. — Тёмный Лорд, добровольно раздвинул передо мной ноги, — прошипел Ник, и в его голосе сквозило чистое, незамутнённое злорадство. — Да парни обзавидуются. Том почувствовал, как Ник отошёл от него на несколько шагов. Он не успел повернуться, как его спину обожгло невыносимой, пылающей болью, и голос сорвался, превратившись в надрывный вой, полный агонии. Ноги подкосились, и он рухнул на колени на холодный мокрый кафель, пытаясь свернуться клубком, защититься. Он не успел сделать новый вдох, когда спину обожгло ещё раз. Задыхающийся крик вырвался из его груди, смешавшись с рыданием. — Я сразу понял, почему Мэтт возле тебя крутится, — новый удар и умоляющий крик. — Ты думаешь, ты один здесь такой умный? Думаешь, другие не замечают твоих оценивающих взглядов? Ник опустил палочку. Хлыст, сотканный из багрового, шипящего огня, затрещал, касаясь воды на полу, поднимая клубы пара. Том крупно дрожал, а на его спине, словно зловещие цветы, расцветали багровые пузырящиеся ожоги, и обожжённая кожа начинала кровить. Том не мог спокойно вдохнуть: каждый вдох причинял невыносимую боль. По его щекам катились крупные слёзы, а по ногам на пол текла кровь. Каждый новый удар вырывал из него серии коротких болезненных криков, которые переходили в хрипы и стоны, пока он не сжался в комок, только едва дыша. Ник отменил заклинание, и огненный хлыст исчез. Затем он резко поднял Тома, схватив за волосы. — Стой, — приказал мужчина, толкая Тома к стене, — если упадёшь, я тогда точно выколю твои глаза. Как же я их ненавижу. Том всхлипнул, его ноги дрожали и подкашивались, угрожая падением в любой момент. Он прикусил губу до крови, пытаясь подавить рвущийся из груди испуганный вскрик, когда услышал звук расстёгивающейся ширинки Ника. И затем наступила резкая, тупая, пронзительная боль в животе. Воздух с силой выбился из его лёгких, оставляя его задыхающимся и безмолвным от нового шока. — Почему ты не умрёшь? Почему должен жить ты, а не моя семья? — Голос Ника был хриплым от ненависти, которая, казалось, пропитала его до костей. Он протянул руку и сжал шею Тома, его пальцы впились в бледную кожу, перекрывая дыхание. Другой рукой он прижал изуродованную спину Тома к себе за талию, словно утверждая свою власть над ним. Том не отвечал. Его разум был затуманен болью от свежих ожогов, от жжения внутри, от удушающей хватки. Из его рта вырывались лишь сдавленные хриплые стоны и болезненные рыдания, которые эхом отражались от кафеля. Он хватал ртом воздух, силясь дышать. — Чёрт, а ты и правда в этом хорош, — прошипел Ник ему прямо на ухо, его дыхание было горячим и зловонным, смешанным с запахом пота и алкоголя. Он двигался грубо и властно, не обращая внимания на страдания Тома. — Столько людей через тебя прошло, а ты такой же узкий. Твоя магия играет против тебя же, о великий и ужасный Волан-де-Морт. Том почувствовал металлический вкус крови. Он осознал, что горячая, липкая кровь стекает у него из носа, смешиваясь со слезами. Его бы стошнило, но в его желудке даже желчи не осталось. Последняя еда, которую он ел, была утеряна на полу после пытки Круцио. Голова кружилась, мир плыл перед глазами, окрашенный в багровые пятна. — Я… Простите меня, — Том прохрипел, слова давались с трудом, искажённые болью и удушьем. Рука Ника на его шее сжалась ещё сильнее, задирая его голову так, что он мог видеть лишь потолок. — Ты даже извиняться не умеешь! — рявкнул Ник. — Скажи, скольких своих тюремщиков ты умолял за девять лет? Отвечай! — Я умолял всех… последние шесть лет! — Том крикнул, его голос сорвался, превратившись в надрывный хрип. Он почувствовал, как по его телу прошла судорога, из него вырвался болезненный стон, а Ник лишь рассмеялся ему над ухом, его смех был едким и жестоким. В этот момент нечто в его измученном сознании, искажённое годами пыток, замкнулось на себе. На секунду, полную омерзения и чистого, нечеловеческого отчаяния, его тело предательски отреагировало, вырывая из него этот неконтролируемый спазм. Это было не удовольствие, а чудовищное извращение реакции на предельное напряжение, на слом воли, на осознание полного бессилия. Его разум тут же отторгнул это, погружаясь в ещё большую бездну самоненависти. — Серьёзно? Том, твоё тело стало отличным для такого. Может, нам стоит пересмотреть наказание и отправить тебя в бордель в Лютном? — Ник разжал хватку. Том, лишённый опоры, рухнул на колени, ударившись о холодный мокрый пол. Его раненая спина обожгла его новой волной боли. — Вставай на колени. Том еле поднял себя, и то не с первого раза. Мышцы дрожали, каждый сустав ныл, а руки не слушались. Встав на колени, Том посмотрел на Ника, его глаза были полны мутной боли и отчаяния, смешанного с глубоким отвращением. — Простите меня, простите... — Том не успел договорить. Ему стало тошно, челюсть свело спазмом, когда в его открытый рот грубо толкнулся член Ника, проходя вниз по горлу. Он захлебнулся, его тело содрогалось. Пальцы Ника крепко сжали мокрые, спутанные волосы на голове Тома, не давая ему отстраниться, даже если бы он мог. Том чувствовал отвратительный привкус, тошноту, которая подступала к горлу, но он был парализован, его тело было игрушкой в чужих руках. — Зря я раньше не использовал тебя, — Ник толкнулся глубже в тёплое горло Тома, с удовлетворением признавая, что это довольно приятно. — Подходящее наказание для того, кто хотел поставить весь мир на колени. Не думаешь? Ник толкнулся ещё пару раз, его движения были грубыми и быстрыми, и кончил в горло Тому с громким стоном. Отстранившись, он с отвращением высунул член изо рта Тома. Тот закашлялся, сглатывая. Он почувствовал, как его грудь практически не двигалась в ритме дыхания, замирающего от шока. Застегнув ширинку, Ник пнул Тома в живот, отчего тот согнулся пополам, задыхаясь от боли. — Прими душ, я приду через пятнадцать минут, — Сказал Ник, и вышел из ванной. Дверь закрылась, приглушив отчаянный, надрывный плач Тома. — ПОЧЕМУ? ПОЧЕМУ Я? — рыдания разрывали его горло, заглушаемые шумом включённой горячей воды. Том включил её, и обжигающие струи стекали по его телу, опаляя открытые раны на спине. Он чувствовал, как его ногти, будто самостоятельно, прошли по предплечьям и бёдрам, оставляя тонкие, красные полосы, добавляя новую, но управляемую боль к уже существующей. — Убейте меня, прошу, убейте! — плакал Том, его голос был охрипшим от криков. Он шептал эти слова в пустоту, в пар, в воду, которая смывала грязь, но не унижение. Рана на спине открылась от горячей воды, и кровь растеклась багровыми разводами по бледному кафелю. Том медленно приходил в себя, его сознание возвращалось к реальности, когда ногти внезапно оставили глубокий кровавый след на левом бедре. Он заторможенно посмотрел на свои руки, будто они принадлежали не ему. Медленно, с трудом, он переключил воду на более прохладную. Рана на спине успокоилась, жжение утихло, а красные участки от кипятка стали менее багровыми. Магия искрилась вокруг него, обнимая, словно мать, безмолвно исцеляя. Том провёл рукой по волосам, распутывая их как мог и убирая с лица. На его искажённом болью лице проявились первые ноты смирения и отчаяния, которые, однако, быстро сменились холодной, твёрдой решимостью. Он спасётся. Он убежит и не будет оглядываться. Ни Мэтт, ни Ник, ни тем более он не достанут его снова. Он сделает для этого всё, если подвернётся хоть малейшая возможность. Даже если его самый злейший враг придёт к нему, он согласится на любое предложение. Тогда Том, сидя в ванной в луже собственной крови и собирая остатки себя по кусочкам, ещё не знал, как окажется прав, когда через день произойдёт первое убийство в Лондоне, которое положит начало серии таинственных убийств с символом, который разгадать способен только Том Марволо Реддл.

***

Август 2008 года. Годрикова Впадина. Мягкие подушки дивана, обитого бархатом цвета морской волны, казалось, обнимали Гарри, принимая его усталое тело. Это был осязаемый утешающий контраст с холодным неумолимым Азкабана, где единственным постоянным спутником заключённых было отчаяние, а каменные стены вытягивали последние крохи тепла. В уютной гостиной домика четы Уизли в Годриковой Впадине воздух был густым от нежного запаха яблочного пирога, испеченного Гермионой этим утром, смешанного с богатым ароматом старых книг и едва уловимым запахом сырой земли, что доносился из приоткрытого окна. В камине, излучающем золотистое тепло, тихо потрескивали поленья, отбрасывая пляшущие янтарные блики на старые, но бережно ухоженные деревянные балки потолка. Наверху продолжался легкий хаос: Рон, кажется, безуспешно пытался уложить малыша Хьюго, чей плач то стихал до еле слышного всхлипывания, то вновь набирал полную мощь, пронзительно эхом отзываясь в доме. Гарри ждал Гермиону с бутылкой огневиски и поскорее, потому что сегодняшний день не просто выжал из него все соки — он словно выпотрошил его, оставив опустошенным и измотанным до предела. Он чувствовал себя обнаженным нервом, ищущим защиты. Гарри ощутил едва уловимое движение у подлокотника, словно легкое дуновение ветра, и, опустив свои изумрудные глаза, увидел огненно-рыжую макушку. Рози, точная копия Рона в миниатюре — те же озорные, смеющиеся глаза, копна непослушных, огненно-рыжих волос, похожих на пылающее зарево, и россыпь веснушек, щедро рассыпанных по вздернутому носику. Девочка уставилась на него с детским, но пронзительным любопытством. Она ходила так тихо, словно была маленькой тенью, что Гарри даже не заметил её появления. — Дядя Гарри, — прошептала она тоненьким голоском, и в её голосе звенела чистота детской наивности, смешанная с недетской, почти пугающей проницательностью, — ты пойдёшь сегодня к Тому Реддлу? Гарри глубоко вздохнул, и тяжесть этого вздоха осела на его плечах, отчего они поникли ещё больше. Именно этой темы он сейчас меньше всего хотел касаться, особенно в разговоре с ребёнком. — Откуда ты это знаешь, Рози? — спросил он, пытаясь придать голосу спокойствие, хотя внутри все сжималось от напряжения. Рози хитро улыбнулась, обнажив щербинку между передними молочными зубками. — Я подслушала, когда родители завтракали. Мама ругала папу, что он громко разговаривает, даже когда шепчет. Гарри невольно улыбнулся, представив эту сцену. Типичные Уизли, их секреты всегда были секретами только наполовину. — Ну что ж, ты права. Но я уже был там. Глаза Рози округлились, став похожими на два больших синих блюдца. — И что? Он правда такой страшный и ужасный, как его описывают в газетах? Как в книгах про Того-Кого-Нельзя-Называть? С острыми зубами и красными глазами? Гарри нахмурился, вспоминая недавнюю встречу. Образ Тома Реддла, который он видел, был далёк от карикатурных описаний газетчиков, но от этого не менее ужасающим. — Нет, Рози. На мое удивление, мне показалось, что он испугался меня больше, чем я его. Девочка моргнула, переваривая эту информацию, её маленький лобик наморщился от усердия. — Правда? Почему? Он же Темный Лорд! — Потому что он сильно изменился, — ответил Гарри, и в его голосе прозвучала непонятная для ребенка горечь, словно он говорил о чём-то невосполнимом. Гарри вспомнил то, что увидел: не змееподобного монстра, которого ожидал, а нечто другое, гораздо более… жуткое. Лицо, которое когда-то в далёком прошлом было прекрасным, теперь представляло собой изможденную маску, испещренную ужасом, а глаза, лишенные привычного огня, смотрели с невиданным ранее опустошением. — Возможно, он не сам изменился, а его заставили измениться? — спросила Рози, и это простое детское предположение ударило Гарри, словно молнией. Он застыл, перебирая в голове образы, словно пазл, который вдруг начал складываться. Заставили. Это слово зацепилось за что-то глубоко внутри, за старые, давно забытые раны. — Человеческая жестокость не знает границ, Рози, — пробормотал Гарри, скорее себе, чем ей, его взгляд устремился в пляшущее пламя камина, — но что нужно сделать, чтобы человек так выглядел? Чтобы он был… таким? Не просто уродливым, а разбитым. Рози пожала хрупкими плечиками. — Не знаю. Может быть, его просто не любили? В этот момент на лестнице послышались размеренные шаги. Рози мгновенно, словно почуяв приближение матери, недовольно поджала губы, её глаза метнулись к двери, и она, словно испуганная лань, легкой, невесомой поступью быстро убежала в свою комнату, не издав ни звука. Гермиона поднялась, неся тяжёлый деревянный поднос с запотевшей бутылкой огневиски, блестящей в свете камина золотистым сиянием, и тремя массивными стаканами. Она поставила его на низкий резной столик перед камином и опустилась в мягкое кресло напротив Гарри, внимательно, почти изучающе глядя на него. Её взгляд был полон беспокойства и утомления. — Что Рози тебе сказала? Я слышала, как она что-то шептала, — спросила Гермиона, подправляя небрежный пучок на голове. — Она спросила, почему Том Реддл стал таким. И предположила, что, может быть, его просто не любили, — Гарри взял один из стаканов, Гермиона наполнила его золотистой, пахнущей дымом и специями жидкостью. Он сделал большой, обжигающий глоток, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу. Гермиона закатила глаза, но беззлобно, с привычной усталостью. — Только она могла такое сказать. У неё в последнее время просто навязчивая идея со всеми этими «почему», — покачала головой женщина, задумчиво смотря на книжные полки возле окна, — она прочитала какую-то старую магловскую книгу по психологии и теперь пытается применить её ко всему на свете. — Ну, Дамблдор тоже говорил про это, — напомнил Гарри, и его голос звучал задумчиво, — что нехватка любви и понимания была причиной его падения. Но я тогда не придал этому значения. Мне было плевать, честно говоря. Мне просто хотелось, чтобы он умер. — Ты же знаешь, Рози с ума сходит по всяким историям, Гарри, — Гермиона отпила из своего стакана, ее взгляд стал чуть жёстче, — а Том Реддл принес слишком много боли в наш мир, Гарри. Ей, ребёнку, никогда этого не понять. И нам не стоит забывать, что он был чудовищем. Каким бы ни было его прошлое, он сделал свой выбор.