Искупление Тома Реддла

Где сломанные лица, одиночество в толпе.

— Каким бы ни было его прошлое, он сделал свой выбор. В уютной гостиной домика Уизли, где огневиски уже согрело воздух, но не уняло холода в груди Гарри, царил странный полумрак. Золотистые тени плясали на стенах от потрескивающих поленьев в камине, но их тепло не достигало Гарри. Он откинулся глубже в бархатные подушки дивана, его изумрудные глаза были прикованы к пляшущим языкам пламени, словно он искал там ответы или, наоборот, пытался отвлечься от них от давящей тяжести, которую оставил сегодняшний день. Каждая мышца ныла, каждый нерв был натянут до предела, а в голове эхом отдавался один единственный образ опустошенного, сломленного человека, чье лицо, когда-то овеянное зловещей харизмой, теперь было лишь маской измученной плоти. — Я так не думаю, Гермиона, — произнес он тихим, задумчивым голосом, который казался почти чужим в этом привычном доме. Гермиона, до этого задумчиво покачивавшая свой стакан, резко подняла бровь. Её взгляд, привычно цепкий и проницательный, стал острым, как лезвие. Она изучала Гарри, пытаясь понять, что заставило его так изменить своё мнение. — О чем ты говоришь, Гарри? — в её голосе звенела нотка предупреждения. — Ты ведь согласен, что он чудовище. Он убил твоих родителей. Он пытал невинных. Он же Волан-де-морт! Гарри медленно покачал головой, словно пытаясь сбросить с себя невидимое наваждение или упрямое нежелательное видение, которое преследовало его с момента выхода из Азкабана. — Я не думаю, что мы поймём его сейчас. Не того, кого я видел. Он… он просто… не такой как раньше. Это не тот Волан-де-Морт, которого мы знали. — Гарри! — в ее голосе прозвучало не просто предупреждение, а откровенное недоверие, граничащее с возмущением. Она сжала стакан, костяшки пальцев побелели. — Ты же не собираешься сейчас начинать его оправдывать? Забывать все, что он сделал, только потому, что тебе вдруг стало… жалко? И зачем нам понимать его? — Что? — Гарри резко поднял глаза, и в их изумрудной глубине светилась не защита, а потрясение, смешанное с недоумением, даже лёгким отвращением от такого обвинения. Он наклонился вперед, его локти упёрлись в колени, а взгляд был таким прямым, что Гермиона невольно вздрогнула. — Нет, я его не оправдываю! Я вам покажу воспоминания. То, что я увидел… — Гарри провёл рукой по волосам, его голос стал чуть громче, в нём появилось раздражение, — он выглядел совсем не так, как тот змееподобный монстр, которого мы знали. И не так, как крестраж из дневника, не хитроумный, блестящий мальчик, скрывающий свою тьму. Это… что-то другое. Нечто… опустошённое и искалеченное до такой степени, что ты сомневаешься в его способности мыслить. И от этого становится только хуже. Гермиона несколько секунд пристально смотрела на него. Её взгляд, привычно аналитический, скользил по каждой чёрточке его измученного лица: она искала ложь, безумие, попытку уйти от реальности, от столкновения с постоянной жестокостью, но видела лишь глубокую, неприкрытую правду. Её решительное выражение, готовое к спору и осуждению, медленно сменилось глубоко задумчивым. Понимание того, что Гарри действительно столкнулся с чем-то из ряда вон выходящим, начало просачиваться сквозь её скепсис. Её вера в Гарри, в его непоколебимую честность, была сильнее любого предубеждения. — Покажи, — наконец произнесла она, её голос звучал тихо, но твёрдо. В её глазах теперь горело не просто любопытство, а жгучая потребность докопаться до сути, перевешивающая неверие и предубеждение. И именно этот неуёмный интерес, эта жажда истины когда-то заставила Гермиону пойти на аврора, хотя ей сулили светлое будущее как юриста. Она знала, что истинные загадки редко бывают чистыми и простыми. Резко повернувшись к лестнице, Гермиона крикнула, её голос прорезал убаюкивающий гул дома, набирая неожиданную силу, увеличенную безпалочковой магией: воздух вокруг неё слегка завибрировал, а звуки пронеслись по деревянным ступеням, эхом отражаясь от стен. — Рон! Спускайся! Это срочно! Со второго этажа донёсся глухой стук, за которым последовал едва слышный, но очень требовательный всхлип ребёнка. Гермиона устало вздохнула, её плечи опустились под невидимым грузом дня. Она протянула руку, взяла стакан с огневиски и, не раздумывая, залпом осушила его. Обжигающая жидкость, казалось, лишь ненадолго приглушала внутреннее напряжение. Гарри взял в руки бутылку огневиски — холодное, тяжёлое стекло приятно легло в ладонь. Он разлил ещё янтарной жидкости по стаканам, наполняя их доверху, точно зная, что им всем это понадобится. Не говоря ни слова, Гермиона взмахнула палочкой. В гостиную по воздуху приплыл Омут Памяти — неглубокая каменная чаша с вырезанными на ободке рунами, чья поверхность мерцала туманной, серебристой дымкой. Она поставила его рядом с подносом, где стояли бутылка и гранёные стаканы. В этот момент по скрипучей деревянной лестнице спустился Рон. Его рыжие волосы торчали во все стороны, на лице застыло недовольство, усиленное глубокими тенями под глазами. Он выглядел так, будто провёл последние несколько часов в битве с невидимым, но крайне раздражительным боггартом. — Что за шум? — голос Рона был едва слышен, на грани шёпота, но в нём сквозило такое напряжение, словно он боялся разрушить хрупкую тишину, только что наступившую в доме. — Хьюго только уснул… О! Привет, Гарри. — Привет, Рон, — Гарри улыбнулся, устало, но искренне. — Мне кажется, или к твоей щеке прилипла… дай-ка посмотрю… какая-то зеленоватая субстанция? Рон провёл рукой по щеке, ощупывая липкое пятно. — А, это. Наверное, из-за того, что Хьюго решил, что овощное пюре гораздо лучше смотрится на папиной щеке, чем у него во рту. Выплюнул, знаешь ли, с особым энтузиазмом. Гермиона лишь покачала головой, в её глазах смешались усталость и нежная, привычная насмешка. Рон подошёл к Гарри, они крепко обменялись рукопожатием. — Так зачем меня позвали? — Рон опустился в кресло рядом с Гарри, и лёгким взмахом палочки, заставил зелёное пятно исчезнуть со своей щеки. Гермиона подалась вперёд, её усталость сменилась сосредоточенностью. — У Гарри есть нечто… что нам необходимо увидеть. Прямо сейчас. — И что же это? — голос Рона звучал теперь серьёзнее, он почувствовал смену настроения. — Какая проблема в нашей жизни стабильнее и настойчивее, чем проблема по имени Том Реддл? — Гарри, сдвинув брови, медленно опустил руку в карман своей потрёпанной мантии, нащупывая палочку. — Значит, ты всё-таки пошёл к нему? — Рон криво усмехнулся, вспоминая вчерашний напряжённый разговор и то, как Гарри, несмотря на все их опасения, решился на эту безумную идею. — Да. Вам надо увидеть это, — Гарри поднёс кончик палочки к виску и вытянул тонкую серебристую нить воспоминания, осторожно направив её в омут. Жидкость в каменной чаше полыхнула призрачным сиянием, и воспоминание растворилось, словно сахарная вата в воде. Рон и Гермиона переглянулись, их лица были смесью настороженности и извечного любопытства, которое всегда заставляло их идти за Гарри в самые опасные приключения. Один за другим они склонились над омутом, их очертания головы поглотил клубящийся серебристый свет. Пока сознания друзей погружались в его воспоминание, Гарри лишь сильнее вцепился в гранёный стакан с огневиски. Янтарная жидкость покачивалась, отражая пляшущие тени от камина, но не принося ни капли утешения. Он не мог стереть из памяти то выражение на лице Тома. Это был чёртов Волан-де-Морт, но как он мог выглядеть так? От него всегда исходила аура величественного, пугающего безумия, а не эта мёртвая, истерзанная пустота, от которой кровь стыла в жилах. Гарри не мог сказать, что Том сейчас не безумен, но это было безумие иного рода — безумие искалеченной души. Те синяки, которые он видел на теле Тома, были до боли знакомы Гарри, чудовищно напоминая те, что он не раз замечал на телах погибших волшебниц, ставших жертвами насилия. Отчётливые следы от пальцев, глубоко врезавшиеся в плоть, не оставляли сомнений. В его мыслях всплывали призрачные шёпоты портретов из Малфой-мэнора, которые пересказывали друг другу, как низко пал в последние годы Волан-де-Морт, потеряв не только былое могущество, но и собственную красоту, за которую его так ценили в юности. У Тома было всё: и ослепительная внешность, и огромный магический потенциал, и связи. Но Абраксас Малфой, один из ярых и некогда самых преданных последователей Реддла, всегда хранил мрачное молчание в ответ на эти разговоры, лишь сверля Поттера ненавистным взглядом со своего холста. Несомненно, портрет Абраксаса хорошо помнил Тёмного Лорда. И это было неудивительно. Гарри не был уверен, что у Тома вообще могли быть друзья, но если бы он доверял людям чуть больше, Абраксас Малфой вполне мог бы стать его самым преданным, лучшим другом. Эта мысль вызывала у Гарри горькую усмешку, сквозь которую проступала чужая, почти непонятная печаль. Из мерцающей глубины Омута Памяти медленно подняли головы Рон и Гермиона, их лица были бледны, а черты искажены смесью непонимания и смущения. Молчание повисло в воздухе, нарушаемое лишь тревожным треском поленьев в камине. — Гарри? — Гермиона первой нашла голос, её рука плавно махнула перед его лицом, пытаясь вытащить его из раздумий. Гарри повернулся к ним, удивлённо подняв брови, вырванный из собственных мрачных мыслей. Гермиона выглядела так, словно только что пережила глубочайший шок, в то время как Рон дрожащей рукой просто опустошал половину бутылки огневиски одним глотком, едва не подавившись. — Что… что с ним произошло? Эти синяки… они так похожи на… — Гермиона задумчиво потёрла рукав своего голубого свитера, её обычно цепкий взгляд теперь был затуманен замешательством. Рон с громким стуком поставил полупустую бутылку на стол, его лицо было бледным, почти зелёного цвета от потрясения. — Лучше бы он остался тем монстром, которого мы знали, — пробормотал Рон, почти рухнув в кресло, где ранее сидела Гермиона. Его голос, обычно громкий и полный жизни, теперь был почти неразличим и пуст. — Мерлинова борода… Но это… это точно Тёмный Лорд? Тот, кто наводил ужас на всю страну? Тот, кто убил столько людей? Тот, кто… кто выглядел как змея с красными глазами? Гарри, ты... ты точно уверен, что не показал нам кого-то другого? Не ошибся? Гарри медленно покачал головой, его изумрудные глаза были полны невысказанной боли, отражающей его собственные метания. — Это он, Рон. Я говорил с ним. Это был Том Реддл. Не ошибёшься. Гермиона, казалось, пыталась вдохнуть, но слова застревали в горле, каждый вдох давался с трудом. — Что… что они с ним сделали? Это… это вообще законно? — её голос был на грани шёпота, между бровей залегла глубокая складка. Она, юрист по натуре, пыталась отчаянно применить свои принципы к ситуации, которая их полностью разрушала, рушила все её представления о допустимом. — Он выглядел, как после дементора, — сказал Рон, его голос был удивительно тихим и ровным, лишенным привычной бравады, почти пустым. — Только хуже. Гораздо хуже. Будто не только эмоции высосали, но и… всё остальное. Будто его живьём… выпотрошили, оставив только боль и страх. Гарри кивнул. Он ощущал это острее, чем кто-либо. — Именно это меня и поразило. Это было не просто истощение от заключения. Это было что-то… иное, — вспомнив недавние слова Рози, Гарри лишь укрепился в своей догадке, — будто его… изменили. Гермиона вдруг резко встала с дивана, её глаза метали искры решимости, пытаясь отогнать просачивающуюся слабость. Она взяла поднос со стаканами и пустой бутылкой, её движения были резкими, почти агрессивными. — Несмотря на то, как он выглядит, это не наше дело, — произнесла она, её голос звенел от напряжения, но вернул свою обычную твёрдость, — он слишком много боли принёс людям. И, по-видимому, люди просто вернули её обратно. Это естественно. Ненависть вызывает ненависть. С этими словами Гермиона, словно пытаясь вырваться из гнетущей атмосферы, ушла на кухню, оставив Гарри и Рона в тишине. — Меня удивляет, что он прожил так долго, — Рон потёр ладонями покрасневшее лицо, пытаясь стереть увиденное. — Я тоже удивился, — Гарри прикрыл глаза, откинувшись на подушки. — Меня радует, что наше дело наконец-то сдвинется с мёртвой точки. Я уже сообщил нашим экспертам новую информацию. Оказывается, этот вырезанный символ означает раскрытие. Осталось понять, что именно он раскрывает. — Волан-де-Морт больше ничего не сказал? — послышался голос Гермионы из кухни, менее резкий, но всё ещё настороженный. — Годы в Азкабане испортили ему память, но он сказал, что вспомнит ради меня, — Гарри усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья, лишь тень усталости и цинизма. Он знал, что Том не делал ничего «ради кого-то», если это не приносило выгоды ему самому. — Только не ведись на его речи, — Рон посмотрел в сторону второго этажа, словно предчувствуя, и за секунду до того, как раздался пронзительный крик маленького Хьюго, застонал, — всё это очень странно. Ладно, дружище, пойду успокаивать эту мандрагору. — Удачи, — Гарри пожал протянутую руку друга, смотря, как тот сразу же быстрым шагом ушёл наверх, поглощённый родительскими обязанностями. Гермиона вышла из кухни, её лицо было чуть менее бледным, но глаза всё ещё горели тревогой. Она подошла к Гарри, который к этому времени уже встал с дивана и начал собираться домой. — Гарри, будь осторожен с Реддлом. Он, конечно, сейчас выглядит жалко, но он всё тот же Тёмный Лорд. Никогда не забывай, кто он такой и что он сделал. Гарри кивнул, его взгляд встретился с её, в нём читалось понимание. — Я всегда буду помнить, что Том это Тёмный Лорд. Всё-таки я его не простил за многое, и никогда не прощу, — произнёс Гарри, и Гермиона обняла его на прощание, сжимая крепче, чем обычно. В этом объятии чувствовались и беспокойство, и безмолвная поддержка. Гарри бросил в камин горсть летучего пороха. Зелёное пламя заплясало в очаге, отбрасывая причудливые тени на лицо Гермионы. — Блэк-мэнор. И исчез в зелёной вспышке огня, унося с собой не только усталость, но и новые, тяжёлые мысли.

***

Блэк-мэнор, ставший для Гарри домом вопреки всему, встретил его привычной, оглушительной тишиной, которая, казалось, впитала в себя эхо веков скорбей и тайн. Сегодня эта тишина была особенно густой, давящей, вторя опустошённости внутри Гарри после визита в Азкабан. Магические огни в витиеватых люстрах гостиной вспыхнули с лёгким шипением, осветив старинную, но дорогую мебель, затянутую в пыльные чехлы, словно в саваны давно умерших амбиций. Гарри прошёл по гостиной, его шаги гулко отдавались в высоких сводах, нарушая вековой покой. Воздух замер, словно ожидая чего-то. Раздался резкий хлопок, будто лопнула старая струна, и рядом с ним из ниоткуда возник маленький ушастый домовой эльф Кричер. Его огромные налитые кровью глаза с презрением смотрели на хозяина. — Хозяин Гарри вернулся, — голос Кричера был скрипучим, как ржавые петли старой двери, и полон едва скрытого отвращения. — Дом снова осквернён... Хозяину что-нибудь нужно? Кричер сварит чай? Подаст закуски? Или, может, приготовит ещё одну порцию той отвратительной печёной картошки, которую так любят предатели крови, что непременно явятся к ужину? Гарри отрицательно качнул головой, даже не повернувшись. Эта вечная вражда Кричера к Уизли была одним из постоянных, фоновых раздражителей его жизни в Блэк-мэноре. Его разум был слишком занят недавним шокирующим визитом в Азкабан. Он прошёл мимо эльфа, отправляясь в тёмный коридор, ведущий к библиотеке. Но остановился напротив портрета Вальбурги Блэк. Тёмные проницательные глаза на холсте уже были открыты, замечая его присутствие, и в них танцевали искорки привычного презрения. — Кого же я вижу? — Вальбурга Блэк, как всегда, была воплощением надменности, а её голос, сухой и скрипучий, словно шёл не из портрета, а из глубины склепа. — Неужели это юный Лорд Поттер, вновь пожаловавший в мои скромные пенаты после своих геройских походов? Или, не дай Мерлин, ты приволок сюда ещё один рыжий табор? Мне уже мерещились их вопли из кухни... — Здравствуйте, миссис Блэк, — Гарри сухо кивнул, облокотившись о стену напротив портрета. Его голос был лишён обычной дерзости, звучал устало и серьёзно, не желая ввязываться в привычную перепалку. — К вашему счастью, Уизли здесь нет. Я сегодня ходил в Азкабан. К Волан-де-Морту. И меня кое-что смутило. Очень сильно смутило. Гарри заметил, как портрет женщины замер, словно поражённый разрядом. Воздух вокруг неё, казалось, сгустился. Былое ехидство и злорадство, привычное выражение её лица, исчезло, сменившись чем-то иным. Чем-то, что Гарри не ожидал увидеть на её аристократическом, холодном лице: надеждой. Надеждой, граничащей с безумием, с отчаянием, хрупкой, как лёд на пороге таяния. — Реддл... жив? — Её глаза, обычно узкие и пронзительные, округлились и стали как у загнанного оленя, в них плескалась невероятная смесь ужаса и предвкушения, словно она смотрела в бездну, одновременно пугающую и манящую. Голос Вальбурги был почти неслышимым шепотом. — Да, — Гарри кивнул, его взгляд не отрывался от портрета, — я и сам не знал, что он сумел выжить в Азкабане. Все считали его мёртвым. Я видел его на самых нижних уровнях, куда дементоров не пускают. Там, где, по идее, условия должны быть... менее мучительными, — Гарри пожал плечами, наблюдая за её реакцией. На лице женщины напротив появилась облегчённая, почти болезненная улыбка. Это было похоже скорее на спазм мышц, на изломанный, жуткий оскал радости. Гарри никогда прежде не видел на лице матери Сириуса улыбки. Это было странно и пугающе. — Слава Мерлину, он жив… — выдохнула Вальбурга, прижимая веер к груди с такой силой, что костяшки её пальцев побелели. В её голосе прозвучало искреннее, глубокое облегчение, которое Гарри едва мог сопоставить с образом его заклятого врага. — Но ты сказал, что он в Азкабане? Десять лет? На нижних уровнях… — её выражение лица стремительно стало мрачным, тени вновь скользнули по холсту, когда она сжала в руках сложенный чёрный веер так сильно, что древко чуть не треснуло. — Какой он был? Расскажи мне. Подробно. Мужчина глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Описание увиденного было нелегким делом, и его собственные воспоминания начали давить с новой силой. — Исхудавший, — начал Гарри, его голос стал чуть тише, наполненный призраками мрачных камер, — на нём висит тюремная роба. Он давно не принимал ванну, если там такое вообще есть. Его волосы грязные, слипшиеся от пота и грязи, а кожа в пыли и в синяках, словно его били, но там никого, кроме охранников, нет… — Гарри по кусочкам создавал образ, и глаза Вальбурги становились с каждым словом всё шире, в них застывало что-то вроде ужаса, смешанного с извращённым сочувствием, что было совершенно невообразимо для неё, — он пугается громких звуков, словно затравленное животное, и боится своих тюремщиков. Не узнал меня… почти. Было лишь мимолётное, призрачное узнавание. Его разум находится в хаосе, словно кто-то перетряхнул все его воспоминания, перемешав их. Он едва вспомнил нужную мне информацию и… попросил рассказать, что происходит в мире. Как ребёнок, запертый в темноте. Портрет Вальбурги вздрогнул. Веер, который она сжимала, выскользнул из её ослабевших пальцев, упав на невидимый пол рамы с тихим стуком, прозвучавшим слишком громко в тишине. — Мерлин, мой бедный Том, — Вальбурга прикрыла глаза, её голос был полон неподдельной боли, древней, как сам Блэк-мэнор. Это был звук, который Гарри никогда не думал услышать от неё — почти плач. Затем она собралась с мыслями, вновь обретая свою аристократическую строгость, но оттенок трагичности, словно дымка, остался. — Что ты хочешь знать, Поттер? — Что могло сломать Реддла до такого состояния? — Гарри не стал ходить вокруг да около, его голос был прям и требователен. — Голод, холод и неприязнь людей он встречал всю свою жизнь. Вряд ли для Тёмного Лорда это могло стать решающим моментом. Он был создан из всего этого. Что могло превратить Волан-де-Морта в того, кого я видел сегодня, если там не было дементоров? Вальбурга медленно открыла глаза, и в них не было и следа былой надменности — лишь холодная, глубокая печаль, идущая, казалось, из глубины веков, отпечатанная на её лице. Она смотрела сквозь Гарри, словно видела что-то, что ему не дано было постичь, некую неизмеримую бездну. — Ты заблуждаешься, Поттер, если думаешь, что для Тома нужны дементоры, чтобы сломить его, — её голос был низким, почти шепчущим, но каждое слово прозвучало с невероятной силой, пронзая тишину Блэк-мэнора, словно ледяные осколки. — На тех нижних уровнях, куда его бросили, нет дементоров... Значит, это не та утонченная, медленная пытка, которую они предлагают, высасывая душу по капле. Это нечто куда более приземлённое, но не менее разрушительное. Гарри напрягся, полностью сосредоточившись на её словах. Этот урок, казалось, был важнее любого в Хогвартсе. — Ты забываешь, что даже самая крепкая сталь ломается от постоянных ударов. И десять лет... десять лет это не просто срок. Это вечность, когда каждый день это пытка, независимо от того, кто ты. Даже для Тома. Даже для того, кто считал себя выше всего человеческого, неуязвимым для страданий смертных, — Вальбурга сделала паузу, её взгляд был острым, словно нож, — голод, холод, абсолютная изоляция... и самое главное, Поттер, бесконечное, безысходное насилие, унижение. Они не бьют его открыто? Возможно. Но кто сказал, что насилие это только кулаки? Отсутствие надежды, постоянное давление, словесные унижения, лишение всего, что делает тебя человеком. Это всё насилие. И оно куда страшнее дементоров, когда длится так долго. Гарри почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. То, что говорила Вальбурга, было куда глубже, чем он мог представить — это была пугающая, извращённая правда о людях. Вальбурга глубоко вздохнула, её взгляд устремился в пустоту, словно она заглядывала в далёкое, пыльное прошлое, где тени были длиннее, а истина призрачнее. — Том Реддл был идеальным студентом. Лучшим из нас, — начала она, в её голосе сквозило странное восхищение, смешанное с горечью, — он был сильный, умный и… невероятно красивый. В нём было что-то такое, что притягивало всех, даже если они одновременно боялись его. Мы никогда не видели его слабых сторон. Как ты уже сказал, ни голод сороковых, ни неприязнь его однокурсников, ни даже его сиротское происхождение не могли его сломить. Он был как кремень. Он был… неуязвим, или по крайней мере, казался таким, — Вальбурга посмотрела на Поттера, и в её глазах мелькнула тень сомнения, словно она сама пересматривала свои давние убеждения. — Но в чём я уверена, так это то, что летом 1943 года, он отправился в Литтл-Хэнглтон. Не знаю, что произошло там, но после того момента он больше не был прежним. Что-то изменилось в его глазах. Тень залегла в них, которую он уже никогда не смог изгнать. Гарри замер: это было неожиданно. Ему всегда казалось, что Том с самого начала был таким, каким он его знал: эгоистичным, властным, жаждущим власти, лишенным человечности. — Сколько ему было тогда? — голос Гарри был напряжён, каждое слово казалось тяжёлым. — Семнадцать лет, — ответила Вальбурга, кивнув, — он недавно окончил Хогвартс, был полон планов и амбиций, только что вступил во взрослую жизнь. Гарри кивнул ей, пытаясь осознать эту новую грань Тома Реддла. Семнадцать лет. Возраст, когда многие его друзья только начинали свою жизнь, полные надежд и мечтаний. Он предполагал, что могло случиться с ним тогда, чтобы навсегда изменить столь мощную личность. — Том был одинок, Поттер, и никогда не делился с нами ничем сокровенным, но я однажды услышала, как он разговаривал с Нагайной на парселтанге. Это был его единственный собеседник. Я не представляю, что было бы, если бы даже змеи у него не было. Но, как видно, даже Нагайна не спасла его в конечном итоге, — Вальбурга печально покачала головой, её глаза были полны вековой горечи. — Я всегда думаю, что бы было, если бы мы, его так называемые «друзья» и сторонники, постарались наладить с ним настоящую связь после выпуска. Может быть, он бы не сошёл с ума? Гарри молчал, переваривая услышанное. Эта Вальбурга Блэк была не той фанатичной чистокровной матерью Сириуса, к которой он привык. Это была женщина, оплакивающая упущенные возможности, упущенную человечность. — И вы считаете, что этот момент в Литтл-Хэнглтоне в 1943 году... это и есть та поворотная точка? То, что навсегда изменило его, сделав неспособным к «настоящей связи»? — Гарри вернулся к теме, которая, как он чувствовал, могла быть ключом к разгадке многого. Вальбурга кивнула, её губы искривились в горькой усмешке. — Абсолютно. До этого он был... Реддлом. Гордым, амбициозным, скрытным. Но после... после он начал становиться Волан-де-мортом. Тем, кто больше не скрывал своего презрения к маглам, своей жажды бессмертия. Он начал собирать предметы, связанные с основателями Хогвартса, проявляя к ним какую-то странную, почти болезненную одержимость. До этого он просто восхищался ими как символами власти и наследия. А после, это стало... личным. Почти извращённым. Она снова опустила взгляд, словно пытаясь рассмотреть что-то в невидимых далях своего портрета. — Что именно произошло в Литтл-Хэнглтоне, я не знаю. Никто не знает, кроме него самого. Он вернулся другим. Его глаза... они стали холоднее, а в них поселилась та самая тень, о которой я говорила. Будто он совершил что-то, что нельзя сделать и не измениться. Возможно, он нашёл что-то, что искал, что-то, что дало ему власть, но взамен... отняло часть его души. Или остаток его души. Её взгляд снова встретился с взглядом Гарри, и в нём мелькнула тревога. — Я всегда думала, что там он лишился того, что делало его... полноценным. Что-то связанное с его родом, с теми, кто его породил. Литтл-Хэнглтон был домом его предков, Поттер. Там, где началась его история, там, возможно, и произошёл его... конец, как Тома Реддла. И начало, как Тёмного Лорда. Гарри почувствовал, как внутри него что-то щёлкнуло. Предки. Гонты и Реддлы. И бессмертие. Всё это складывалось в зловещую, но знакомую картину, которую он когда-то узнал от Дамблдора. Хоркрукс. Это был второй хоркрукс, созданный с помощью убийства его отца-магла. — Он создал Хоркрукс, — произнёс Гарри вслух, его голос был напряжён, а взгляд неотрывно смотрел на Вальбургу. Портрет Вальбурги вздрогнул. Её глаза расширились, и в них отразилась смесь шока, ужаса и чего-то похожего на... понимание. Она не ответила сразу, лишь медленно выдохнула, словно это слово, произнесённое вслух, было для неё одновременно открытием и подтверждением самого страшного кошмара. — Хоркрукс... — повторила она почти беззвучно, её голос был похож на шелест старых страниц. — Ох, мой бедный, безумный Том... Так вот что он искал. Так вот что он сделал. И вот почему... он стал таким. Это объясняет многое. Это объясняет... всё. Она покачала головой, на этот раз не с горечью, а с глубокой, всепоглощающей печалью. — Это самая тёмная из магий, Поттер. Она не просто разделяет душу. Она уродует её, разрушает изнутри, делая мага... менее чем человеком. Раз за разом. Если он сделал это... если он сделал это много раз... тогда не дементоры и не стражи Азкабана сломили его. Он сам сломал себя. И тюрьма лишь завершила начатое. Он сам стал своей главной пыткой, запертый в том, что осталось от его собственного разума. Гарри стоял в тишине, потрясённый. История Вальбурги разворачивалась в его сознании, переворачивая привычные представления о Томе Реддле. И этот инцидент в семнадцать лет. Всё это рисовало картину не просто жестокого гения, но кого-то, кто был сломан изнутри ещё до того, как стал разрушать мир извне. Мысль о Томе, который дрожал от страха в Азкабане, стала почти невыносима. — Вы… вы всегда думали о нём так? — спросил Гарри, его голос был глухим, почти не своим. — Что он мог бы быть другим? Что его можно было спасти? Вальбурга Блэк на портрете медленно покачала головой, её лицо вновь приняло оттенок благородной меланхолии. — Спасти? Поттер, спасение — это не та концепция, которую Том Реддл понимал. Он жаждал контроля, а не спасения. Но предотвратить его падение в полное безумие… Возможно. Если бы рядом был кто-то, кто понимал его одиночество не как слабость, а как рану. Но мы, его окружение, были слишком заняты собственными амбициями, собственным восхищением его силой. Мы кормили его гордыню, а не его душу. Он был слишком замкнут, слишком недоверчив, чтобы позволить кому-либо приблизиться по-настоящему. И он видел в любом проявлении слабости лишь повод для уничтожения. Гарри сжал кулаки, пытаясь осознать масштаб происходящего. — Ох, Том… он всю свою жизнь строил вокруг идеи собственного превосходства, уникальности, бессмертия. Он отрёкся от любви, от привязанности, от всего, что делало его человеком, считая это слабостью, гнилью. Он расщепил свою душу на части, чтобы никогда не умереть. Он думал, что стал сильнее. Но именно эта пустота, это одиночество, эта расколотая душа… стали его величайшим проклятием, — продолжила Вальбурга, её голос дрогнул, — его разум, привыкший управлять людьми, рухнул под тяжестью собственного бездействия и бессмысленности, под гнетом этих десяти лет. Он потерял не память, Поттер, он потерял свою волю. Он потерял то единственное, что он ценил больше всего — контроль над собой, над своим разумом, над своей идентичностью. Он низведён до уровня животного, которое боится каждого шороха и лишь инстинктивно цепляется за жалкие остатки жизни. — Я понял. Спасибо, миссис Блэк. За… этот разговор, — Гарри оттолкнулся от стены, в его голове было слишком много мыслей. Глаза Вальбурги блеснули, словно в них отразились далёкие, невыносимые страдания самого Волан-де-Морта. — И еще кое-что, Поттер, — её голос понизился до зловещего шепота, и взгляд пронзил Гарри насквозь, — в следующий раз, когда ты захочешь понять, что происходит в этой проклятой тюрьме, смотри не на узника. Смотри на тех, кто его приводит. Тех, кто его охраняет. Надзиратели. Они куда более жестокий народ, чем ты думаешь. Они питаются чужим страданием, они — те, кто высасывает душу медленно, по капле, без всяких дементоров. Гарри кивнул, его взгляд стал решительнее. Он посмотрел на портрет, затем отвернулся, направляясь на второй этаж в свою комнату.

***

Каждый шаг Гарри отдавался гулким эхом в тишине Блэк-мэнора, но сегодня эти звуки были не просто шумом; они вторили беспорядку в его собственных мыслях. Комната, некогда принадлежавшая Сириусу, а теперь его собственная, встретила его привычным запахом старого пергамента и пыли. Он опустился на край кровати, даже не утруждаясь зажечь все лампы, оставив комнату в полумраке, который, казалось, лучше соответствовал его состоянию. Слова Вальбурги вновь и вновь прокручивались в голове. «Мой бедный Том», «отрёкся от любви», «Том был одинок». Эти фразы, произнесённые аристократкой, которая когда-то боготворила Тёмного Лорда, звучали странно, почти немыслимо. Гарри всегда видел Волан-де-Морта как воплощение абсолютного зла, монстра, лишённого каких-либо человеческих черт. Но Вальбурга нарисовала образ не только чудовища, но и трагедии: сирота, отверженный, озлобленный, извращённо стремящийся к величию, которое в итоге разрушило его изнутри. Семнадцать лет. Гарри вспомнил себя в семнадцать. Война, смерть Сириуса, борьба за выживание, но рядом были Рон и Гермиона, Дамблдор, даже если и манипулирующий, но направляющий. У Тома не было ничего из этого. Только жажда и, как оказалось, пустота. Он вспомнил, как сам Том рассказывал ему о своих первых убийствах, о своём наследии, о своей уникальности. В то время Гарри видел в этом лишь высокомерие. Теперь... теперь это казалось криком души, отчаянным доказательством своего существования, своей значимости. «Хоркрукс» — это слово стало теперь ядром всего. Не просто тёмная магия, а многократно повторённый акт самоубийства души. Эта поездка стала не просто раскрытием тайны символа, это стало пониманием личности Тома Реддла, его истинной, изуродованной сути, которую он так старательно скрывал. Он был сломан не столько Азкабаном, сколько самим собой. И тюрьма лишь довершила работу, превратив его из гордого, саморазрушающегося Лорда в затравленное, униженное существо. И надзиратели. Последние слова Вальбурги засели в его голове, как заноза. Не дементоры, а люди. Обычные люди, питающиеся чужим страданием. Это было так по-человечески, так отвратительно. Это объясняло синяки, страх, дезориентацию. Это было куда более зловеще, чем просто магическое истощение. Гарри закрыл глаза, прижимая ладони к вискам. Впервые, он почувствовал... не сочувствие к Волан-де-Морту, нет, не к тому, кто убил его родителей и стольких невинных. Но, возможно, к Тому Реддлу. К семнадцатилетнему мальчику, который, возможно, совершил роковую ошибку в Литтл-Хэнглтоне, навсегда закрыв себя от всего человеческого. И к тому, что от него осталось — измученному, разрозненному разуму, запертому в теле, которое теперь боялось даже собственных теней. Глубокий, почти инстинктивный вздох сорвался с губ, когда он, открыв глаза, уставился в призрачную тьму своей спальни. В этом доме, пропитанном вековой магией и эхом давно минувших скорбей, иногда требовалось нечто из мира другого, чтобы заземлить, вернуть в реальность. Он протянул руку к тумбочке, нащупывая элегантный брусок холодного металла и гладкого стекла — свой новенький сенсорный телефон Apple. Владелец Блэк-мэнора, где даже пыль казалась древней, пользовался предметом, созданным маглами, и в этом контрасте было что-то глубоко ироничное. Экран вспыхнул пульсирующим светом, освещая его усталое, изрезанное тенями лицо. Он пролистал входящие сообщения. Парочка от Джинни, которая сейчас была на выездной игре в Штатах. Короткие, но уютные сообщения, словно тёплый плед на душе, спрашивающие, как прошёл день, и обещающие позвонить, как только освободится. Улыбка, чуть касающаяся губ Гарри, была искренней, но мгновенно угасла, когда он наткнулся на другие смс. От девушки, с которой он вчера ходил на свидание. Сообщения были легкомысленными, полными кокетливых смайликов и небрежных приглашений «повторить». Взгляд Гарри скользнул по ним, не задерживаясь. Он понимал, что этот легкомысленный флирт, эта поверхностная связь, не более чем отвлечение, и дальше первого свидания и секса у них не пойдёт. Он не видел смысла продолжать то, что не имело ни корней, ни будущего, особенно сейчас, когда его разум был перегружен куда более мрачными мыслями. Не было в нём ни грусти, ни сожаления, лишь чистое практическое решение. Одним твёрдым движением пальца он заблокировал её номер. Мир милой девушки Мэри, навсегда исчез из его цифрового поля зрения. Отбросив телефон, словно отталкивая саму концепцию маггловских технологий, Гарри потянулся за палочкой. Прикосновение к отполированному дереву палочки успокаивало. — Expecto Patronum! — прошептал он, и из кончика палочки вырвался ослепительно-серебристый свет. Серебряный олень материализовался посреди комнаты, неземное сияние его мощных рогов мягко прорезало мрак. Гордый и величественный, он бесшумно опустился на пол. — Передай Гавейну, — голос Гарри был твёрд, как закалённая сталь, но в нём звенела тонкая струна сарказма, едва скрываемая язвительность, — скажи ему, что мне нужно организовать ещё встречи с Волан-де-Мортом. Надеюсь, у Тома найдётся парочка свободных часов в его плотном графике. А то не знаю, наверное, у него в Азкабане целая очередь выстроилась из желающих поболтать с ним по душам. Неземное создание склонило голову, словно понимая всю тяжесть и горькую иронию сообщения. Оно беззвучно развернулось и, сияя, прошло сквозь старинную стену, унося слова к адресату. Гарри остался один в оглушительной тишине, где теперь смешивались призраки прошлого и мрачное предчувствие будущего. Предстояло много работы.

***

По холодным, облицованным грубым камнем коридорам Азкабана, где каждый шаг отдавался гулким, влажным эхом, и воздух был густым от запаха сырости, отчаяния и приглушённых криков, двигалась высокая фигура. Мужчине было около тридцати пяти, и даже в этом царстве мрака и отчаяния он выделялся своей почти вызывающей элегантностью. Его светло-каштановые волосы были аккуратно, но с лёгкой художественной небрежностью уложены, одна непокорная прядь ниспадала на висок, не в силах скрыть пронзительный блеск ледяных голубых глаз. Стройное, подтянутое телосложение выдавало внутреннюю силу, но двигался он с такой расслабленной, уверенной грацией, словно холодные камни Азкабана были его домом, а не тюрьмой. На нём был безупречный тёмный трёхчастный костюм с жилетом, сшитый, казалось, из самой тени, подчёркивающий изящную жестокость его силуэта. Белая рубашка и тёмный, идеально завязанный галстук выглядели чужеродно свежо в этом склепе. Поверх, словно крылья ночной птицы, ниспадал тяжёлый плащ из плотной тёмной ткани, окутывая его драматическим ореолом. На руках, обтягивая длинные, тонкие пальцы, блестели перчатки из идеально выделанной чёрной кожи, а в одной из них, между большим и указательным, тлела тонкая сигарета. Он неторопливо продвигался вперёд, каждый шаг выверен и спокоен, пока из полумрака бокового прохода не выступила другая фигура. Это был коренастый, крепкий мужчина с рыжими жёсткими волосами, его надзирательская форма сидела на нём плотно, а на лице возле глаз проступали первые морщины. — Готорн. Вернулся из отпуска? — голос мужчины прозвучал грубовато, с едва уловимой ноткой раздражения от чужого присутствия на его территории. Он скрестил сильные руки на груди. Натаниэль остановился. Его ледяные глаза, казалось, насквозь пронзили собеседника, прежде чем скользнуть по тёмному коридору вдаль. В конце его, из приоткрытой двери одной из тюремных камер, доносились негромкие, но отчётливые звуки: громкие смешки надзирателей и приглушённые, умоляющие стоны, которые в этом месте казались частью самой архитектуры Азкабана, впитавшей страдание. — А ты на нижних этажах какими судьбами, Николас? — Готорн поднёс сигарету к губам, медленно затянулся, и струйка дыма вырвалась сквозь тонкие, идеально очерченные губы, рассеиваясь в тяжёлом воздухе. В его голосе не было ни намёка на вопрос, лишь холодная констатация факта с едва уловимой опасной ноткой, заставляющей Николаса напрячься. Ник дёрнул подбородком, не отводя взгляда. Он был одним из самых старых и свирепых надзирателей на нижних уровнях. — А ты не должен быть у начальства? — Он попытался ответить с вызовом, но его глаза невольно метнулись к камере, откуда раздался отчётливый крик. Натаниэль неторопливо сделал ещё одну затяжку. — Том... Ну, он... — Николас запнулся, голос его стал натянутым, но не от страха, а от осознания того, что он ступает на опасную территорию, — он начал сопротивляться. Как зверь. Вот парни и решили... ну, немного поставить его на место, понимаешь? Провести «терапию», как говорится. Мы же не можем позволить, чтобы он порядки нарушал. Натаниэль склонил голову набок. На его лице появилась медленная, змеиная усмешка, от которой по спине Николаса пробежал холодок. Эта усмешка не имела ничего общего с весельем. Она была холодной, как лёд, и обещала лишь нечто зловещее. Он взглянул на свои перчатки, на тонкую сигарету, которая вдруг показалась неестественно хрупкой в его руке. — Вот как, — голос его упал до шёпота, который звучал куда страшнее любого крика, пробирая до костей. В следующий миг сигарета в его пальцах не просто погасла — она сломалась напополам с сухим, резким хрустом, словно хрупкая кость. Натаниэль не отвёл взгляда от Николаса, и в его ледяных глазах что-то мелькнуло — проблеск нечеловеческого безумия, чистой, первобытной ярости, скрытой под маской безупречности. — Я же сказал не трогать Томми. Он мой. Ник шумно сглотнул, его коренастая фигура внезапно съёжилась. Его лицо побледнело, а глаза округлились от животного, осязаемого страха. Он знал. Все знали. Никто никогда не осмеливался злить Натаниэля Готорна, потому что тот был не просто безжалостен или жесток. Он был сумасшедшим.