Искупление Тома Реддла

Гарри и Драко стояли в пустом коридоре нижнего уровня. Тусклые магические светильники отбрасывали длинные тени на каменные плиты пола. Поттер прислонился плечом к холодной стене, скрестив руки на груди. В его позе не было расслабленности, скорее напряжение хищника, готового к прыжку, но сдерживаемого железной волей. Малфой стоял напротив, чуть поодаль, засунув руки в карманы чёрных брюк. Его платиновые волосы, обычно уложенные с безупречной небрежностью, сейчас были гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб и усталые серые глаза. За закрытой дверью кабинета, в тишине, освещённой мягким светом солнца, сидел Том Реддл. Гарри чувствовал его присутствие даже сквозь толстое дерево и магические барьеры — эту странную, пульсирующую связь, которая становилась сильнее с каждым часом. Словно невидимая нить, протянутая от ошейника к его собственному запястью, слегка вибрировала и гудела, передавая чужую тревогу. — В Азкабане ему и место, Поттер, — произнёс Драко. — Это его законное и справедливое наказание. Слова упали в холодный воздух и повисли. Гарри почувствовал, как в груди остро кольнуло, словно между рёбер провернули холодный клинок. Боль была там, где заканчиваются нервы и начинается что-то, чему он до сих пор не мог подобрать названия. Ярость? Отвращение? Или тоскливое, безнадёжное понимание того, что мир, который он защищает, никогда не станет по-настоящему чистым? Он резко повернул голову и посмотрел на Драко. Но в этот миг он увидел перед собой не друга, с которым они делили хлеб и защищали друг друга в лесах Румынии, не соратника, чья холодная голова не раз спасала их от гибели. Перед ним была бесконечная череда папок с делами, которые прошли через их руки за последние годы. Сотни, тысячи страниц, исписанных сухим канцелярским языком, где человеческие трагедии превращались в строчки отчёта, а боль — в пункты обвинительного заключения. Возможно, когда-то — в той далёкой прошлой жизни, где мир ещё делился на чёрное и белое, где существовало однозначное Зло и Добро, — он сам был бы первым, кто потребовал бы пожизненного заключения для Волан-де-Морта. Он бы стоял в первых рядах, сжимая палочку, и кричал о справедливости. И не видел бы в этом никакой проблемы. Но сейчас, глядя на закрытую дверь своего кабинета, за которой остался человек с золотыми глазами и дрожащими руками, Гарри не видел в Томе Реддле того безумца из кошмаров своего детства. Он видел лишь несправедливость. Огромную, многолетнюю, пропитанную кровью и слезами — и от этого осознания у него сводило челюсти так, что зубы начинали ныть. — Азкабан… — тихо, почти на выдохе, произнёс Гарри. В его голосе прорезались опасные, звенящие нотки. — Ты хоть представляешь, во что они превратили это «место», Драко? Он не ждал ответа. Он знал, что Малфой не знает. Никто не знал. Потому что те, кто знал, либо молчали, либо были частью этой системы. Драко нахмурился, и меж его бровей пролегла глубокая складка. Он перевёл взгляд на дверь, потом снова на Гарри. В его серых глазах мелькнуло что-то, похожее на неуверенность, но он тут же подавил это чувство, возвращая лицу привычное выражение холодной отстранённости. Он не знал, что именно послужило спусковым крючком для Поттера. Может быть, всё та же фамильная безрассудность, которая заставляла Гарри бросаться в огонь, не думая о последствиях. А может быть, что-то другое — то, о чём Драко не хотел даже думать. Для Драко Малфоя, выросшего в чистокровной аристократической семье, закон всегда был просто инструментом. Отец научил его: закон можно гнуть, использовать в своих интересах, защищать своих и наказывать чужих. Главное — чтобы каждый знал своё место. Драко покачал головой. Он не понимал Поттера. Для него мир был проще: есть свои, есть чужие, есть полезные, есть опасные. Реддл — опасен и бесполезен. Его место в тюрьме. Но Гарри, кажется, забыл эту логику. Или никогда её не знал. Мысли же Поттера унеслись в тёмные, пыльные закоулки его аврорской карьеры — туда, куда он редко заглядывал по собственной воле, но куда его швыряло каждое новое дело, каждый новый труп, каждая новая история о том, на что способны люди, когда им перестают напоминать, что они — люди. В послевоенные годы, когда Тёмный Лорд исчез, а его последователи были либо уничтожены, либо заперты в камерах, их место заполнили те, кто был куда хуже него. Лишённые идеологии, лишённые даже того извращённого, пугающего величия, которое когда-то отличало Тома Реддла от простых убийц, эти люди были просто… падальщиками. Они не хотели менять мир. Они хотели только одного — брать. Рвать. Уничтожать. Без причины. Без цели. Гарри до сих пор помнил своё одно из самых первых самостоятельных дел. Тогда он был ещё зелёным новобранцем, полным веры в то, что мантия аврора — это не просто одежда, а символ защиты, справедливости и надежды. Он быстро научился, что надежда — это роскошь, которую не всегда можно себе позволить. Лес на окраине маленькой деревушки, название которой он забыл на следующий же день. Тишина, нарушаемая только хрустом снега под тяжёлыми аврорскими ботинками. На ветвях деревьев сверкал иней. И она. Девочка. Совсем маленькая. Её тело было таким крошечным, таким бледным на фоне белого, ослепительно белого снега, что казалось, будто кто-то обронил сломанную куклу и забыл её здесь, на холоде. Её руки и ноги были раздроблены и вывернуты под неестественными углами. Тонкая шея пестрела багрово-чёрными синяками — следами пальцев, которые сжимали её так сильно, что, должно быть, хрустели позвонки. Одежда валялась кровавыми лохмотьями у её ног, словно мусор, который убийца отбросил за ненадобностью. Но страшнее всего было её лицо. Там застыл вечный, кричащий ужас — тот, который не исчезает даже после смерти, потому что смерть была не избавлением, а лишь точкой в конце бесконечно длинного предложения, написанного болью. Её глаза, широко раскрытые, смотрели в серое небо, и в их остекленевшей глубине Гарри прочитал всё, что нужно знать о человеческой жестокости. Человек может делать с человеком что угодно. И чаще всего — ради забавы. Преступника поймали через неделю. Им оказался какой-то сумасшедший, который таким чудовищным способом решил принести жертву языческому богу, которого, вероятно, сам же и выдумал. Суд был быстрым. Поцелуй дементора — и всё. Конец истории. Но для Гарри эта история не закончилась. Она застряла в нём, как заноза под ногтем, и каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел этот взгляд, устремлённый в пустоту. Тот случай оставил на нём неизгладимый след. С тех пор он видел сотни трупов. Они перестали ему сниться через некоторое время, потому что разум учится защищать себя, выстраивая стены там, где раньше были открытые двери. Но они научили его главному. Тёмные Лорды были стихийным бедствием. Как ураган. Как землетрясение. Они приходили, разрушали всё на своём пути, и с ними возможно было бороться только силой, потому что с бедствием нельзя договориться, его нельзя переубедить. Но в их разрушении была своя, пугающая цель. Своя, пусть и извращённая, система. А эти… эти были просто гнилью. И она просто разъедает всё, к чему прикасается. И сейчас, зная, что надзиратели в Азкабане — те, кто поклялся охранять закон и следить за порядком, — творили с беспомощным, лишённым магии Томом всё то, что Гарри видел на сотнях других тел, он чувствовал, как его тошнит от самого слова «справедливость». — Ты думаешь, что он заслужил это за войны? — голос Гарри был глухим, вибрирующим от сдерживаемого гнева. Он говорил тихо, почти шёпотом. — Ты не видел его таким, каким видел я, Драко. Поттер замолчал, собираясь с мыслями. — Я не знаю всех деталей того, что происходило с ним на протяжении восьми лет, — продолжил он, и каждое слово давалось ему с трудом, — но я видел результаты. Его не просто наказывали. Его уничтожали. Гарри провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость. — Систематические избиения. Истощение до состояния ходячего скелета. У него начальная стадия некроза внутренних органов, Драко. Некроза! — Гарри почти выплюнул это слово. — Из-за тёмного заклинания, которое использовали на нём снова и снова. Я видел следы на его теле, которые магия просто не успевает залечить. Они въелись в него, стали частью его. Он сделал паузу, и в ней повисла тяжёлая тишина. — И это не просто раны от заклятий, Малфой, — добавил он, и его голос упал до шёпота. — Это следы сексуального насилия. Слово повисло в воздухе, обнажённое и беззащитное, как тело на снегу. — В его голове каша из обрывков памяти, из кусочков того, кем он был когда-то, — продолжал Гарри, и теперь в его голосе слышалась не только ярость, но и печаль. — Психика держится на честном слове, цепляясь за последние крохи осознанности. Я ещё удивляюсь, как он вообще держится. Как не рассыпался на куски прямо там, в камере. Драко стоял неподвижно, его лицо было белым, как мел, а глаза — двумя тёмными провалами. — Они мстили, Поттер, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал хрипло. — Весь мир хотел мести. — Месть не должна длиться восемь лет, превращаясь в садизм, — отрезал Гарри. — Месть — это вспышка. Мгновение, когда боль захлёстывает разум. А то, что происходило в Азкабане, — это было развлечение. Способ скоротать долгие тюремные смены. Гарри глубоко вздохнул. — И это я ещё не говорю о невыразимцах. Меня воротит от того, что мы позволяем им ставить эксперименты на людях. И это, скорее всего, они сделали что-то, из-за чего он выглядит сейчас так молодо. Это они выжгли в его памяти целые годы. Он замолчал, прижимаясь затылком к холодной стене, и закрыл глаза. — И я не буду отрицать, — произнёс он после паузы, и в его голосе проскользнула кривая усмешка, — поначалу я тоже повёлся на эту его… красивую мордашку. У любого, у кого есть глаза, перехватило бы дыхание. Он хорош собой, Драко. И это, как всегда, сбивает с толку. Гарри усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только усталое принятие собственной слабости в лице Реддла. — Ты представляешь? Я, Гарри Поттер, победитель Тёмного Лорда, герой Магической Британии, человек, который смотрел смерти в глаза, — я не мог сосредоточиться, потому что у моего заключённого слишком красивая шея. Это провал. Гарри открыл глаза и повернулся к Малфою. В его зелёных глазах не было ни капли веселья. — Но знаешь, что самое смешное? — продолжил он тише. — Через пару дней эта красота перестала иметь значение. Потому что я увидел его другим. Увидел человека, который боится громких звуков. Который вздрагивает, когда кто-то подходит слишком близко. Который не может спать в темноте. Драко кивнул. Его лицо снова стало непроницаемым, но в глазах застыло что-то, похожее на раздумье. — Он добровольно надел ошейник, Драко. Понимаешь? Добровольно. Это не тот Волан-де-Морт. Это не тот монстр, который убивал, не моргнув глазом. Тот, другой, скорее бы умер, чем позволил себе унизиться до рабства. А этот выбрал жизнь. Ценой собственного достоинства и вновь потеряв свободу. Поттер посмотрел на дверь и добавил почти шёпотом: — Если бы кто-то сказал мне десять лет назад, что я буду спорить с Малфоем о том, имеет ли право на жизнь Том Реддл, я бы предложил этому человеку провериться у мозгоправа. А теперь сижу здесь и чувствую себя полным идиотом. — Ты всегда был идиотом, Поттер, — беззлобно заметил Драко. — Но раньше это спасало мир. Теперь это спасает одного человека. Не знаю, хуже это или лучше. Гарри устало усмехнулся. — Но разве Реддл не заслужил того, что получил? — тихо спросил Драко, и в его голосе наконец проскользнуло сомнение. — После всего, что он сделал? Гарри на мгновение закрыл глаза. Перед его внутренним взором вспыхнули картины из прошлого, от которых кровь стыла в жилах. Маленькая девочка на снегу. Старик, плачущий над телом дочери. Молодой аврор, чья жизнь утекала сквозь пальцы тёплой липкой влагой. — Возможно, он и заслужил наказание, — прошептал Гарри, и его голос дрогнул. — Но не в таком размере. Не такую грязь. Драко, я собственными глазами видел, как ему ломали руку. А сегодня утром я увидел его воспоминания, где его насиловали и душили те, кто должен был его охранять. Я не видел ничего более ужасного со времён дела Блэр. Драко вздрогнул, и его лицо приобрело сероватый оттенок. Имя «Блэр» действовало на старших авроров как триггер. Это было их самое громкое и самое провальное дело о торговле людьми. Гарри до сих пор помнил тот рейд. Крики, вспышки заклинаний и тот момент, когда они почти прорвались к клеткам. Но организаторы оказались быстрее. Гарри видел, как на шеях девушек — совсем ещё детей — ярко вспыхнули золотистые руны на ошейниках. Протокол ликвидации. Секунда — и вместо спасенных жизней остались лишь кровавые лохмотья. Они задержали исполнителей, но верхушка ушла, оставив за собой запах крови и смерти. — Тогда мы не успели, — Гарри сделал шаг ближе, его глаза сверкнули. — Мы смотрели, как они умирают, и ничего не могли сделать. Но здесь, с Томом, я не допущу повторения. Он не станет ещё одним делом Блэр. Он тяжело выдохнул. — Если я позволю отправить его обратно в Азкабан, зная всё это, я буду ничем не лучше тех выродков. Том останется под моей опекой. И если кто-то из верхушки Министерства или твоих знакомых невыразимцев решит его тронуть… напомни им, кто именно победил Тёмного Лорда. — Ты действительно это делаешь? — голос Драко дрогнул. — Ты сравниваешь Реддла с теми девочками? Поттер, это за гранью безумия. Гарри горько усмехнулся. — Возможно, я и сошёл с ума, Драко. Но мир поступил с Томом Реддлом не по закону, а по праву победителя. Я не оправдываю Волан-де-Морта. Но тот человек, который сидит сейчас в нашем офисе, уже заплатил цену, которую никто не должен платить. И если он кому-то и должен теперь — то мне. Лично мне. Драко покачал головой. — Насчёт другого дела… — помедлил он. — Нашли совпадения по биоматериалу. Убийцей тех девушек оказался один из надзирателей Азкабана. Его имя — Мэттью. Гарри замер. Его челюсти сжались так сильно, что на скулах заиграли желваки. Значит, хищник вышел из тени тюрьмы и начал охоту в открытом мире. Мэттью. Гарри хотел что-то ответить, но в этот момент его сердце внезапно пропустило удар, а затем сжалось в тиски ледяной, парализующей боли. Это была связь. Золотой ошейник Тома, связанный с магией Гарри, передал ему волну такого сильного ужаса, что у Поттера перехватило дыхание. Плохое предчувствие, тёмное и вязкое, как деготь, заполнило его сознание. Он понял: Том там, за дверью, и он тонет. Прямо сейчас он захлебывается в своём прошлом. — Давай отложим разговор, — резко бросил Гарри, уже не глядя на друга. Его рука потянулась к дверной ручке. — Иди пообедай, Драко. Мне нужно… заняться этим. Малфой странно посмотрел на него. В этом взгляде была тревога. Он видел, как дрожали пальцы Гарри, когда тот сжимал ручку двери, и как лихорадочно загорелся его взгляд. — Смотри, как бы он не стал тобой манипулировать, Поттер, — негромко произнёс Драко, прежде чем развернуться и пойти прочь по длинному коридору. Гарри не слушал. Он уже открывал дверь. Внутри всё кричало от необходимости коснуться Тома, заслонить его собой от всего мира и никогда, ни при каких обстоятельствах не отдавать его в руки тех, кто называл себя законом. Тепло, сладко и больно — именно так сейчас стучало его сердце.

***

Гарри резко толкнул дубовую дверь и шагнул в кабинет. На секунду его ослепило яркое, почти издевательское солнце, заливавшее комнату золотом, но как только зрение вернулось, сердце аврора пропустило удар. В центре офиса стоял Реддл. Он выглядел так, словно его только что вытащили из ледяной воды: бледная кожа, лихорадочно блестящие глаза и заломленные плечи. Том до крови прикусывал нижнюю губу, а его челюсть мелко дрожала; он что-то бессвязно бормотал себе под нос. — Том? — Гарри сократил расстояние между ними наполовину. Его голос, обычно твёрдый и уверенный, сейчас звучал неестественно мягко — так говорят с раненым зверем. — Эй, посмотри на меня. Дыши. Том медленно поднял голову. И Гарри увидел его взгляд. В его глазах был страх — не тот острый, колючий ужас, который он видел в камере Азкабана, когда Том вздрагивал от каждого шороха. Нет. Этот страх был глубже. Тягучее, как смола, и холодное, как ледяная вода на дне колодца. В нём не было паники — было только тихое, смиренное понимание того, что всё хорошее когда-нибудь заканчивается. А для Тома Реддла — всегда заканчивается плохо. Весь хрупкий, почти невесомый мост доверия, который они строили последнюю неделю — по слову, по осторожному взгляду — дрогнул. Треснул. Грозил рухнуть в одно мгновение. Из-за одной фразы, произнесённой Драко за дверью. Из-за нескольких слов, которые Том, как всегда, услышал и как всегда — не смог пропустить мимо. — Ты подслушивал, — Гарри не спрашивал. Он видел, как дрожат пальцы Тома. Видел, как его взгляд мечется к двери. — Ну конечно ты подслушивал. — Не надо… — прошептал Том, но это была не просьба. Это было извинение. Перед самим собой. Перед тем, кого он предал своим недоверием. — Я не хотел. Я просто… я всегда… я не умею иначе. Поттер сделал стремительный, решительный шаг вперед, пытаясь перехватить инициативу. — Не подходи! — голос Тома сорвался на высокую, надтреснутую ноту, почти на крик. В этом звуке не было ничего от Тёмного Лорда — только затравленный ужас. Он начал пятиться, спотыкаясь о собственную тень, о невидимые пороги, о воздух, который вдруг стал слишком густым и тяжёлым. Каждый шаг давался ему с трудом, словно ноги налились свинцом. Он упёрся поясницей в край массивного стола и замер. Его трясло так сильно, что зубы отчётливо, пугающе стучали — сухой, нервный звук, от которого у Гарри заныли собственные челюсти. — Я знаю… — Том задыхался, слова вылетали комками, натыкались друг на друга, спотыкались. — Я всё слышал! Каждое слово! «Когда его полезность иссякнет… его законное место — там»! Ты думаешь, я не понял? Я всё понял, Поттер! Я всегда всё понимаю! Слишком поздно! Слишком поздно для того, кто научился читать между строк ещё в приюте, когда решалось, кому достанется лишний кусок хлеба! Его голос ломался — то взлетал до истерического крика, то падал до хриплого, надломленного шёпота. Он задыхался, хватал ртом воздух, но слова всё равно рвались наружу, как всё то, что он копил в себе многие годы. — Ты лгал мне! — выплюнул он, и каждое слово было пропитано ядом, невыносимой болью и таким отчаянием, что у Гарри сжалось горло. — Ты касался моей щеки… ты смотрел на меня так, будто я… будто я человек! Будто я имею значение! А сам просто считал дни! Считал, сколько мне осталось! До того момента, когда дверь закроется и я снова буду там — один, в темноте, в их руках! Он вслепую шарил рукой по столу, хватаясь за воздух, пока пальцы не нащупали первое, что попалось — небольшую книгу в кожаном переплёте, которую оставила Гермиона. Тяжёлую. С металлическими уголками. Он замахнулся ею, как единственным доступным оружием. Это было жалко — Тёмный Лорд, который когда-то одним словом заставлял армии падать на колени, теперь пытался защитить себя книгой. Его лицо было мокрым от слёз, которых он, кажется, даже не замечал. Золотистые глаза сверкали тем самым безумным светом. — Ты не знаешь, каково это! — его голос сорвался на крик, а потом упал до хриплого, надломленного шёпота. — Просыпаться и не помнить, кто ты. Слышать шаги в коридоре и молиться, чтобы они прошли мимо. Чувствовать их руки… их пальцы… их дыхание на своей шее… и знать, что никто не придёт. Никогда. Потому что ты — чудовище. Потому что ты заслужил. Потому что мир решил, что так правильно! Книга, которую Том в порыве швырнул в Гарри, не долетела до цели. Она замерла в воздухе, окутанная неровным, пульсирующим маревом багровой магии Поттера, которая беззвучно подхватила снаряд и мягко опустила на пол. Гарри даже не шелохнулся. Он стоял, не сводя пристального, изучающего взгляда с Тома, оценивая его боль, его страх. В его позе было пугающее спокойствие человека, который знает, что ему ничего не угрожает. Но магия контракта была лишена сострадания Поттера. Узы рабства, которые они добровольно скрепили, среагировали мгновенно. Запрет на агрессию в сторону «хозяина» вспыхнул багровым светом на золотом ошейнике. Металл раскалился — невыносимо, обжигающе, выжигая на тонкой коже алое клеймо. Том вскрикнул. Звук был тонким, полным сильной боли. Его тело выгнулось дугой от короткого, но жестокого разряда магического тока, прошедшего сквозь нервные окончания. Реддл начал оседать. Колени подогнулись, спина сломалась, и вся былая спесь, вся гордость, которую он с таким трудом собирал по кусочкам, рассыпалась в прах за одну секунду. Он хватал ртом воздух, которого в лёгких внезапно не осталось. Страх, физическая боль и накатывающая паника сомкнулись на его горле ледяными пальцами — точь-в-точь как там, в камере, когда Ник сжимал его шею и смеялся. — Пожалуйста... — Том пошатнулся, начиная оседать и его голос превратился в жалобный, невнятный всхлип. — Хозяин... прошу, пожалуйста, не отдавай меня. Я сделаю что угодно. Я найду тебе кого угодно... только не Азкабан. Только не они... только не дементоры... Слово «хозяин» сорвалось с губ человека, который когда-то мечтал покорить мир. Оно ударило Гарри сильнее чем он ожидал. В этом обращении было столько унижения, столько выжженной дотла надежды и столько отчаянной мольбы, что внутри Поттера что-то окончательно сломалось. Уступило место чему-то яростному, невыносимо собственническому. Гарри рванул вперёд быстрее, чем успел подумать. Он не дал Тому коснуться пола — подхватил его одним резким, почти грубым движением и вскинул вверх, усаживая на край тяжёлого дубового стола. Карты Лондона, плоды их многочасового труда, с сухим, злым шелестом разлетелись по полу, освобождая пространство для этой внезапной, пугающей близости. Том вскрикнул от неожиданности — коротко, испуганно, его ноги рефлекторно разошлись, пропуская Гарри в образовавшееся пространство. Их бёдра соприкоснулись. Том оказался намертво зажат между холодным деревом стола и массивным, пышущим жаром телом аврора. Ни выхода. Ни пути назад. Только Гарри — слишком близкий, слишком горячий, слишком живой. — Слушай меня, — голос Гарри был низким, вибрирующим, почти рычащим. Он навис над Томом, уперевшись ладонями в стол по обе стороны от него, заключая в ловушку. — Слушай и запоминай. Я не отдам тебя. Никогда. Понял? Ни в Азкабан. Ни невыразимцам. Никому. Он видел, как расширились глаза Тома, как по щекам текут слёзы, смешиваясь с кровью от разбитой губы. Видел, как вздымается его грудь — часто, прерывисто, словно он боится сделать полный вдох. — Ты мой, — Гарри произнёс это как приговор, как клятву, как признание, от которого самому хотелось выть. — Не Министерства. Не Малфоя. Не этих тварей, которые называли себя надзирателями. Мой. И я не отдаю то, что принадлежит мне. Никому и никогда. Он поднёс руку к шее Тома — медленно, чтобы не спугнуть, и коснулся пальцами раскалённого ошейника. Металл обжигал, но Гарри не отдёрнул руку. Он чувствовал, как под его ладонью бьётся чужой пульс — бешеный, испуганный, но живой. — Дыши, — приказал он, и в его голосе не было мягкости — только твердая сила. — Ты слышишь меня? Дыши. Я здесь. Я не уйду. И тебя никуда не заберут. Я обещаю. Том смотрел на него — затравленно, недоверчиво, жадно. Его губы дрожали, пальцы судорожно вцепились в рукава мантии Гарри, боясь отпустить, боясь, что это очередной сон, очередная жестокая иллюзия, за которой последует пробуждение в ледяной камере. — Зачем? — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, что у Гарри перехватило дыхание. — Зачем тебе это? Я не… я не стою… — Заткнись, — перебил Гарри, и его голос дрогнул — впервые за весь разговор. Он наклонился ближе, почти касаясь лбом лба Тома, и закрыл глаза. — Просто заткнись и дыши. Остальное потом. Сначала дыши. Том всхлипнул — тихо, почти беззвучно — и замер. Его пальцы всё ещё судорожно сжимали ткань мантии Гарри, вцепившись в неё так, словно от этого зависела сама жизнь. Дыхание начинало понемногу выравниваться — не потому, что он успокоился. Вовсе нет. Внутри него всё ещё бушевала буря, всё ещё кричали голоса, всё ещё тянулись ледяные руки из прошлого. Но тело слушалось не его. Оно слушалось Гарри. Потому что Гарри приказал дышать. И потому, что впервые за долгое время — за восемь долгих, бесконечных лет — Тому захотелось подчиниться не из страха, не из унижения, не из желания отсрочить боль. А из странного, почти болезненного облегчения. Из чувства, что кто-то наконец взял штурвал в свои руки, и ему больше не нужно решать, когда упасть, а когда — попытаться встать. Он замер, чувствуя, как истерика медленно отступает, сменяясь оглушительной тишиной внутри. Шок. Тот самый, который наступает после долгого крика, когда голос садится, слёзы кончаются, а тело остаётся — дрожащее, пустое, но всё ещё живое. Том поднял голову. Его глаза — покрасневшие, влажные, с золотистыми искрами, которые едва теплились в глубине — встретились с зелёными, спокойными, неподвижными глазами Гарри. И в этом взгляде он не увидел того, к чему привык. Не увидел жалости. Не увидел высокомерия. Не увидел холодного расчёта человека, который считает дни до того, как избавится от обузы. Он увидел человека, который просто решил провести черту. Здесь и сейчас. Между прошлым и будущим. Между тьмой, которая тянулась за Томом по пятам, и светом, в котором тот так отчаянно нуждался. Решимость Гарри была почти осязаемой. Она заполняла комнату — плотная, тёплая, вытесняя тени, которые ещё минуту назад сжимались в углах, готовясь наброситься. Она была как стена. Как щит. Как обещание, которое невозможно сломать, потому что его произнёс тот, кто никогда не отступал. — Ты… ты действительно это обещаешь? — прошептал Том. — Я никогда не лгу, Том, — ответил Гарри, и его голос был тихим, но твёрдым, как гранит. — Никогда. Запомни это раз и навсегда. Он медленно, очень медленно, давая Тому время отстраниться, если тот захочет, склонился вперёд. Гарри видел каждую деталь: как дрожат ресницы Тома, как на его губах ещё не засохла кровь от укуса, как по щеке медленно ползёт одинокая, запоздалая слеза. Видел, как расширяются его зрачки, как золотистая радужка темнеет от близости, как его дыхание сбивается — не от страха, а от чего-то другого. Чего-то, что они не решались называть. Теперь их носы соприкоснулись. Тепло. Кожа к коже. Дыхание к дыханию. Гарри чувствовал запах Тома — не тот, больничный, лекарственный из-за зелий, а другой. Глубинный. Свой. Что-то горьковатое и сладкое одновременно, что ударило в голову быстрее любого огневиски. И Гарри вдруг понял, что хочет вдыхать этот запах снова и снова. Что хочет прижаться носом к его шее, к ключицам, к тому месту за ухом, где бьётся пульс. — «Остановись, — приказал он себе. — Он сломлен. Он не твой. Не сейчас. Не так». Но тело не слушалось. И в этот момент связь между ними вспыхнула ярче, чем когда-либо прежде. Гарри почувствовал это всем существом — почувствовал медленную тёплую волну, разливающуюся от места их соприкосновения по всему телу. Она шла от лба, от носа, от губ, которые почти, почти касались — и опускалась ниже, в грудь, в живот, в то самое место, о котором Гарри старался не думать последние дни. Чёрт. Он хотел отстраниться. Должен был отстраниться. Но вместо этого его рука, лежавшая на затылке Тома, скользнула ниже — туда, где шея переходила в плечо, где кожа была тоньше, а пульс — громче. Пальцы сами собой надавили, притягивая Тома ещё ближе, хотя ближе уже было некуда. Реддл выдохнул — тихо, почти беззвучно — и Гарри почувствовал этот выдох на своих губах. Тёплый. Влажный. Слишком интимный для того, что происходило между ними. — Ты останешься здесь, — сказал Гарри, и его голос, который он пытался сделать твёрдым, предательски дрогнул. Слова высекались из камня, но камень этот был раскалён, — под моим надзором. В безопасности. Он чувствовал, как бьётся сердце Тома. Чувствовал, как он замер — ни вдоха, ни выдоха — словно боялся спугнуть этот момент. Словно боялся, что если пошевелится, Гарри исчезнет, а вместе с ним — это тепло, эта близость, этот странный, пугающий покой. — «Он красивый, — подумал Гарри, и мысль была острой и быстрой. — Чёрт возьми, он такой красивый, что это сводит с ума». Ресницы Тома дрожали. Губы были приоткрыты — искусанные, красные, с запёкшейся кровью в уголке. Гарри поймал себя на том, что смотрит на них. Что не может отвести взгляд. Что хочет провести по ним большим пальцем, стирая кровь, а потом — наклониться и… Нет. Он зажмурился, с силой, до боли, и сделал глубокий вдох. Чужой запах заполнил лёгкие, и Гарри понял, что это не помогает. Ничего не помогает. Потому что Том был везде — в его руках, в его дыхании, в его магии, которая сейчас пульсировала в такт чужому сердцу. — Ты… — Том начал и замолчал. Его голос был хриплым, севшим, почти неузнаваемым. — Гарри… Он произнёс его имя. Не «Поттер». Не «хозяин». Просто — Гарри. И в этом одном слове было столько невыносимого доверия, что у Поттера заныло в груди. Гарри открыл глаза. Том смотрел на него — снизу вверх, с той опасной близости, которая стирает все границы. Его зрачки расширились, почти полностью скрыв золото. На щеках горел румянец — первый, который Гарри видел на этом бледном, измождённом лице. И в этом румянце, в этом сбитом дыхании, в этой дрожи, которая больше не была дрожью страха, было что-то такое, от чего у Гарри пересохло в горле. — «Он чувствует то же самое, — понял Гарри, — или… или мне только кажется?» Он не знал. Не мог знать. Магия ошейника путала всё — где заканчивалось принуждение и начиналось настоящее, Гарри не видел границы. Но сейчас, в эту секунду, когда Том смотрел на него так, будто он был единственным человеком во всей вселенной, Гарри захотелось забыть о границах. О протоколах. О том, что правильно, а что — нет. Он хотел поцеловать его. Это желание ударило внезапно — не как волна, сметающая всё на своём пути. Гарри хотел прижаться губами к этим искусанным, дрожащим губам, хотел почувствовать их вкус — крови, слёз, отчаяния и надежды. Хотел забыть, кто они друг другу. Хотел просто быть. С ним. В этой секунде. Без прошлого, без будущего, без ошейника, который горел на шее Тома, напоминая о том, что он — собственность. — «Он не моя собственность, — с яростью подумал Гарри. — Он не вещь. Он — человек. И я не имею права». Но право было. Ошейник давал ему это право. Магия давала ему это право. И эта мысль была самой страшной из всех, потому что Гарри не был уверен, что у него хватит сил отказаться. Он отстранился. На дюйм. На два. Только чтобы видеть лицо Тома целиком, а не по частям. Гарри смотрел на влажные ресницы, на припухшие веки, на следы от слёз, которые ещё не успели высохнуть. Смотрел и чувствовал, как внутри что-то сжимается — не от жалости, нет. От осознания того, насколько хрупким может быть человек, которого мир называл монстром. — Ты будешь в безопасности, — повторил он, и его голос был хриплым. Слова давались с трудом, потому что горло сдавило знакомым спазмом. — Я обещаю. Том кивнул. Медленно. Не отводя взгляда. Его губы дрогнули в попытке улыбнуться — слабой, неуверенной, почти незаметной, — и Гарри увидел, как в его глазах загорается что-то тёплое. То самое, что он видел только раз — когда Том впервые зашёл в свою новую комнату и увидел окно, выходящее на ночной Лондон. Реддлу нравилось это. Гарри видел — нравилось. Не приказы, не власть, не ошейник, который давил на шею напоминанием о подчинении. А то, что шло от самого Поттера. Его уверенность. Его спокойная, непоколебимая сила, которая не давила, а — обнимала. Его усталость — такая же глубокая, как у самого Тома, словно они оба несли один и тот же груз, только с разных сторон. И странное, почти болезненное сочувствие, которое не было жалостью. Оно было чем-то другим. Тишина кабинета стала другой. Менее давящей. Воздух, который ещё минуту назад казался густым и липким, вдруг стал прозрачным, лёгким. Гарри вдыхал его полной грудью и чувствовал, как вместе с ним в лёгкие входит спокойствие. Тени отступили к стенам, сжались, стали меньше. Или, может быть, это Гарри своим присутствием отодвинул их — туда, где они больше не могли достать. Он чуть ослабил хватку на плечах Тома — настолько, чтобы тот мог дышать свободнее, но не настолько, чтобы он почувствовал себя брошенным. Это был тонкий баланс — между «я держу тебя» и «я не давлю». Между «ты мой» и «ты свободен». Гарри не знал, правильно ли он его нашёл. Но Том не отстранился. Не сделал резкого движения. Он просто был рядом — слишком близко, слишком горячо, слишком живо — и ждал. Ждал, что будет дальше. Глядя на его заплаканное лицо, Гарри вдруг вздохнул — тяжело, устало, но без раздражения. Он поднял руки и большими пальцами — осторожно, почти невесомо — провёл по щекам Тома, стирая влажные дорожки слёз. Движения были уверенными, но на удивление нежными. Такими, какими вытирают слёзы ребёнку, который упал и больно ушибся, но уже понял, что мир не рухнул. — Ну всё, прекращай, — тихо сказал он, и на его губах появилась слабая, мимолётная тень усмешки. В ней не было насмешки — только тепло. — Знаешь, Реддл, если бы твои фанатичные Пожиратели увидели сейчас своего Тёмного Лорда… боюсь, нам пришлось бы открывать в аврорате отделение психологической помощи для бывших террористов. У них бы просто мир рухнул. Представляешь заголовки? «Волан-де-Морт плачет в плечо Поттеру». Том издал странный звук — нечто среднее между всхлипом и коротким, нервным смешком. Этот звук был надломленным, почти болезненным, но в нём не было горечи. Только удивление. Только осознание того, что мир, оказывается, может быть не только чёрно-белым. Что можно плакать и смеяться одновременно. Что можно быть сломленным — и всё равно чувствовать, что кто-то держит тебя, не давая упасть. Он прижался лбом к плечу Гарри, закрывая глаза, и позволил себе просто быть. Не Тёмным Лордом. Не узником. Не рабом. Просто человеком, который устал. Который плакал. Который боялся. И которому, наконец, не нужно было это скрывать. — Твои шутки ужасны, Поттер, — выдохнул он в ткань мантии, и голос его был глухим, но уже без прежней дрожи. — У тебя точно нет таланта в этом. — Зато это действует, — хмыкнул Гарри, и Том почувствовал вибрацию его голоса — низкую и успокаивающую. — Ты уже не плачешь. И не пытаешься меня закидать книгами. Прогресс, Реддл. Я считаю это победой. — Ты невыносим, — прошептал Том, но в его голосе не было злости. Было только непривычная мягкость, которую он сам от себя не ожидал. — Я знаю, — легко ответил Гарри. — Ты мне уже говорил. Несколько раз. Я начинаю думать, что это твой способ говорить «спасибо». Том не ответил. Он просто стоял, прижавшись лбом к плечу Гарри, и чувствовал, как паника окончательно отступает, оставляя после себя странную, звенящую пустоту. Но в этой пустоте не было страха. Было только удивление. Удивление от того, что можно вот так — не бояться, не ждать удара, не просчитывать каждый шаг. И дышать. Просто дышать. В этом жесте — в том, как Гарри вытирал его слёзы, как он стоял, закрывая Тома собой от всего мира, как он шутил, чтобы разрядить напряжение, — зародилось что-то новое. Связь между ними — та самая, которую они скрепили магией, — окрепла. Но теперь она ощущалась иначе. Не как цепь, а как опора. Как что-то, что держит, но не душит. Что позволяет упасть, но не даёт разбиться. — Спасибо, — прошептал он так тихо, что Гарри, наверное, мог бы не расслышать. Но он расслышал. Потому что они были связаны. Потому что между ними не было больше секретов. Потому что в этой странной, невозможной связи было место даже для благодарности — той самой, которую Том никогда никому не произносил. Гарри ничего не ответил. Он просто крепче прижал Тома к себе, чувствуя, как чужое дыхание постепенно становится ровным, а дрожь — утихает. — Ну всё, Том. Ты здесь, — тихо произнёс Гарри. Он чувствовал, насколько лёгким был Реддл. Тюрьма и истощение сделали его почти невесомым — кости, обтянутые тонкой кожей, дрожали под ладонями, как крылья пойманной птицы. Гарри вдруг подумал, что, наверное, именно так чувствуешь себя, когда держишь в руках то, что мир пытался раздавить, но не смог. Не разрывая физического контакта, Гарри осторожно подхватил его под спину и колени. Том вздрогнул сначала — коротко, испуганно, но потом, словно узнав эти руки, расслабился. Он позволил себе обнять аврора за шею, уткнувшись носом в изгиб его плеча, пока тот переносил его от рабочего стола к мягкому кожаному дивану в глубине кабинета. Гарри бережно опустил его на подушки — но не отошёл. Не сразу. Секунду он просто стоял, нависая над Томом, чувствуя, как чужое дыхание обжигает его ключицу. Реддл внимательно на него смотрел. В его глазах — покрасневших, влажных, с ещё не просохшими дорожками слёз — больше не было того ужаса. Но была другая эмоция. Более тихая. Более хрупкая. Том не отпускал. Его пальцы всё ещё сжимали край мантии Гарри, как якорь, как единственную связь с реальностью, которая не хотела его убивать. Поттер усмехнулся и медленно опустился на диван, и Том, не раздумывая ни секунды, устроил голову на его бёдрах. Это движение было таким естественным, таким доверчивым, что у Гарри перехватило дыхание. Он понимал: сейчас Тому меньше всего нужно одиночество. Ему нужно было заземлиться. Почувствовать себя частью чего-то реального. Почувствовать, что он не один в этой комнате, не один в этом мире, который так долго учил его обратному. Гарри осторожно положил руку на его голову, и пальцы сами собой начали перебирать чёрные, шелковистые пряди. Волосы были мягкими — такими мягкими, что хотелось закрыть глаза и забыть, зачем он вообще пришёл сюда. Но он не мог. Потому что были дела. Потому что были тела. Потому что за стенами этого кабинета кто-то умирал, а они — двое сломленных людей — учились заново дышать. — Том, — Гарри заговорил ровным, деловым тоном, стараясь переключить внимание Реддла с его внутренних демонов на внешнюю задачу. Он знал: работа — единственное, что сейчас может вытащить Тома из самокопания. Единственное, что заставит его перестать тонуть в собственных кошмарах и снова почувствовать себя живым. Полезным. Нужным. Гарри знал это по себе: когда руки дрожат, а в голове — пустота, единственный способ не провалиться — взять себя за шкирку и делать. Что угодно. Лишь бы не думать. — После того как ты вышел из тюрьмы, через несколько дней обнаружили два тела, — продолжил он, и его голос был спокойным, почти будничным, хотя внутри всё кипело. — Девушки. Обе — молодые, красивые. Обе — убиты с особой жестокостью. Он не стал вдаваться в детали. Не сейчас. Том и так был на грани, а лишняя кровь перед глазами могла сломать ту хрупкую опору, которую Гарри так бережно выстраивал последние минуты. Реддл медленно поднял голову. Взгляд — расфокусированный, отстранённый, как у человека, который только что вернулся из очень далёкого и очень тёмного места. Но при упоминании дела в нём блеснула искра. Та самая искра, которую Гарри научился узнавать за последние дни: острый, хищный интерес человека, чей ум даже после восьми лет пыток оставался самым опасным оружием во всём Министерстве. Том сглотнул, и Гарри видел, как движется его кадык — медленно, судорожно. Он пытался вернуть голосу твёрдость. — И что? — спросил он, и в этом коротком вопросе прозвучало любопытство, которое заставляет копать глубже, задавать неудобные вопросы, видеть то, что другие пропускают мимо. — Драко подтвердил совпадение по биоматериалу, — Гарри внимательно наблюдал за реакцией Тома, следя за тем, как магическая связь между ними вибрирует от каждого слова. Как пульс. Как второе сердцебиение. — Убийца — один из надзирателей Азкабана. Он сделал короткую паузу, давая Тому время приготовиться. — Его зовут Мэттью. При этом имени Том вздрогнул. Не так, как вздрагивают от холода или неожиданности — всем телом, глубоко, судорожно, словно по нему ударили током. По связи прошла волна такого ледяного отвращения, что у Гарри перехватило дыхание. — «Он боится, — понял Гарри. — Не Мэтта. Своей реакции на него. Того, что этот страх никогда не закончится». — Мэтт... — повторил Том, и в его голосе прорезались те самые змеиные нотки, которые Гарри слышал только в самые опасные моменты. Холодные. Расчётливые. — Если мы говорим об одном и том же человеке.. Он высокий и сильный для обычного сквиба. Приехал из США — вроде, на него там завели дело об изнасилованиях студентов, но он сбежал, пока шло следствие. Говорил об этом мало. Не любил вспоминать. Том замолчал, собираясь с мыслями. Гарри видел, как он работает над собой — как дыхание становится глубже, ровнее, как он заставляет себя отстраниться от боли, возводя в голове привычные стены ментальных щитов. — «Он сильный, — подумал Гарри. — Сильнее, чем я думал. Сильнее, чем он сам о себе думает». — Он очень жесток, — продолжил Реддл, и его голос был теперь почти бесплотным — как у профессора, читающего лекцию о чём-то, что его лично не касается. Как у того Тома, который когда-то стоял у доски в Хогвартсе и объяснял первокурсникам природу тёмных артефактов. — Но не в том смысле, в котором жесток, например, Ник. Ник — садист, ему нравится причинять боль, наблюдать за страданиями. А Мэтт… Голос Тома дрогнул. Всего на секунду. Но Гарри услышал. — Скажи мне, что ты об этом думаешь как эксперт, — мягко, но настойчиво попросил Гарри, продолжая перебирать его волосы. Пальцы сами собой заправляли непослушные пряди за уши, массировали виски, успокаивали. Он знал, что это помогает. Чувствовал по тому, как Том расслабляется под его руками, как становится чуть тяжелее, чуть доверчивее. — А не как жертва. Почему он убил их? Сейчас? Том глубоко вздохнул, закрывая глаза. Гарри видел, как он работает — как отключает эмоции, как задвигает боль в самый дальний угол, как выстраивает факты в стройные ряды. Ту боль, тот страх, ту беспомощность, которые поднимались из глубины при одном упоминании имени Мэтта, он заглушал голосом разума. — Мэтту нужна власть, — сказал Том. — Он хочет чувствовать себя хозяином. Господином. Ему нужно, чтобы кто-то принадлежал ему полностью — телом, разумом, страхом. Мэтт — типичный серийный насильник с садистскими наклонностями. Вы быстро его поймаете — такие не умеют долго скрываться. Они оставляют следы, потому что хотят, чтобы их нашли. Им нужно признание. Им нужно, чтобы мир знал, кто они. Он замолчал на секунду, а потом добавил тише, почти шёпотом — так, что Гарри пришлось наклониться, чтобы расслышать: — Но убил он тех девушек из-за меня. — Из-за тебя? — Гарри нахмурился, но не прервал движения. Пальцы продолжали играться с чёрными гладкими прядями. — Я был его игрушкой, — Том произнёс это без тени самолюбования — только горькая, выжженная констатация факта, от которой у Гарри сжалось сердце. — Долгие годы он мог делать со мной всё, что хотел. Бить, насиловать, ломать — и магия меня восстанавливала. Каждый раз. Заново. Он мог повторять это снова и снова. Идеальный механизм для снятия стресса. Никто не жаловался. Никто не сбегал. Никто не умирал. Его голос дрогнул — но он продолжил. Гарри чувствовал, как каждое слово даётся ему с трудом, как он вытаскивает их из себя, из самой глубокой, самой тёмной части своей памяти. — А потом меня забрали. Его лишили игрушки. И ему пришлось искать новую. На стороне. Там, где нет магии, которая чинит поломки. Где жертвы ломаются по-настоящему — и не восстанавливаются. Гарри почувствовал, как внутри него закипает ярость. Не та, горячая, взрывная, которая толкает на необдуманные поступки. А холодная, тяжёлая, невыносимая — та, которая заставляет сжимать кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Он убивает, потому что ему не хватает тебя, — медленно сказал Гарри, проверяя эту мысль на вкус. Она была горькой, как полынь. — Ты был его идеальной жертвой. А теперь он ищет замену. — Да, — просто ответил Том. — И он будет искать до тех пор, пока не найдёт кого-то, кто сможет меня заменить. Или пока вы его не поймаете. Он поднял глаза на Гарри — в них больше не было слёз. Только холодная, стальная решимость человека, который уже не раз смотрел смерти в лицо и не собирался отворачиваться. В этом взгляде было что-то такое, от чего у Гарри перехватило дыхание. — Но есть ещё кое-что, — добавил он. — Мэтт — не лидер. Он ведомый. Кто-то его направляет. Кто-то даёт ему информацию, прикрывает, снабжает жертвами. Он — оружие. А рука, которая его держит, — кто-то другой. Гарри нахмурился. Эта мысль приходила и ему в голову, но слышать её от Тома — подтверждение самого страшного. — Думаешь, у него есть сообщник? — Уверен, — Том кивнул. — Мэтт — сквиб. Он не может использовать магию. Не может противостоять волшебницам и заметать следы. Кто-то помогает ему. Кто-то, кто был в Азкабане и знал, где искать жертвы. Тишина повисла в кабинете, тяжёлая, как свинец. Гарри чувствовал её всем телом — она давила на плечи, на грудь, на виски. — Ты думаешь, у него есть сообщник среди надзирателей? — спросил Гарри. — Наверное, — медленно сказал Том, и его глаза закрывались. Гарри понял: ещё чуть-чуть, и он уснёт. Прямо здесь, на его коленях, с его пальцами в волосах. — Я бы проверил Робина… Они близко общались. Гарри смотрел на него — на это бледное, измождённое лицо, на тени под глазами, на губы, которые наконец перестали дрожать. И думал о том, как трудно сохранять профессиональное спокойствие. — «Сосредоточься, — приказал он себе. — Дело. Девушки. Убийца. Всё остальное — потом». Но «потом» не наступало. Потому что Том был здесь. Потому что его дыхание становилось всё ровнее. Потому что Гарри не мог отвести взгляд. — Мы проверим, — сказал он, и голос его был тихим, чтобы не спугнуть эту хрупкую, почти невесомую тишину. — Робина. Всех, кто был с Мэттом в одну смену. Всех, кто мог его прикрывать. Том кивнул — едва заметно, почти во сне. — Ты молодец, — добавил Гарри, и эти слова вырвались сами собой. — Ты очень помог. Спи. Том не ответил. Он просто выдохнул — долго, тихо, расслабленно — и провалился в сон, оставляя Гарри наедине с его мыслями, с его чувствами и с телом, которое он не хотел отпускать. — «Что же ты со мной делаешь? — подумал Гарри, глядя на спящего Тома. — И что я с тобой сделал?» Он не знал ответа. И это пугало его больше, чем любой тёмный маг, чем любое проклятие, чем сам Волан-де-Морт в свои лучшие годы. Потому что Гарри привык знать. Привык быть уверенным. Привык решать всё быстро, чётко, без сомнений. А здесь, в этой тишине, с тёплым телом Тома, прижавшимся к его боку, с его ровным дыханием, которое Гарри чувствовал даже сквозь ткань мантии, — здесь не было никакой уверенности. — «А что, если я ошибаюсь? — подумал он. — Что, если он играет? Что, если все эти слёзы, это доверие — лишь ещё один слой маски? Что, если завтра он откроет глаза и снова станет тем, кем был? Тем, кто не колеблясь убивал, манипулировал, разрушал?» Гарри смотрел на спящего Тома — на его расслабленные черты, на длинные ресницы, которые отбрасывали тени на бледные щёки, на приоткрытые губы, из которых выходило тихое, спокойное дыхание. И не узнавал в этом человеке монстра. Не узнавал Волан-де-морта. А может, именно это и делало Тома Реддла самым опасным из всех, кого Гарри встречал? Не сила. Не магия. Не жестокость. А эта способность — заставлять верить. Заставлять сомневаться. Заставлять видеть в нём человека, даже когда весь мир кричит, что его там нет. — «Я не знаю, — снова подумал Гарри, и в этой мысли была такая усталость, такая пустота, что захотелось закрыть глаза и просто провалиться в сон вместе с Томом. — Я не знаю, кто ты. Не знаю, во что мы ввязались. Не знаю, смогу ли я защитить тебя. Не знаю, заслуживаешь ли ты защиты». Но одно он знал точно: он ни за что не отдаст этого человека. Ни Мэтту. Ни Министерству. Никому. Потому что Том Реддл — бывший Тёмный Лорд, его раб, его консультант, его… кто? — стал для него чем-то большим, чем просто делом. Чем-то, чему Гарри боялся даже дать название. Потому что назвать — значит признать. А признать — значит потерять контроль. А потерять контроль в его положении — значит проиграть. И Гарри не был готов проигрывать. Не сейчас. Не ему. Не Тому Реддлу. — Дядя Гарри? Тонкий, звонкий девичий голос разрезал тишину. Гарри вздрогнул всем телом, и его рука, лежавшая на голове Тома, замерла. Он резко повернул голову.