Искупление Тома Реддла

— Реддл! Голос Гермионы был резким, как удар хлыста. Он рассёк тишину кабинета, заставив магические лампы вздрогнуть и мигнуть, а тени на стенах — дёрнуться в неловком, испуганном танце. — Ты меня слышишь? Сколько тебе было лет, когда ты впервые столкнулся с культом? Том моргнул. Раз. Другой. Медленно, словно веки налились свинцом, а под ними — тяжёлая, вязкая тьма. Зрачки сузились, возвращая фокус, но взгляд всё ещё блуждал где-то между реальностью и тем серым маревом, в которое он провалился. И в этом взгляде вдруг проступило что-то чужое. Не тот холодный, колючий Реддл, который спорил с Гермионой ещё минуту назад. Кто-то другой. Моложе. Растеряннее. — Четырнадцать, — ответил он. Голос был словно чужим. Слишком тихим. В нём не было той ледяной, бархатной опасности, к которой привыкли все. Он был просто… испуганным. Будто говорил мальчишка, который всё ещё живёт в сиротском приюте на окраине Лондона. — Кажется, это было летом. Перед пятым курсом. — Кто был главой? — Гермиона не отступала. Она подалась вперёд, и её тень упала на карту, накрывая линии магических потоков, будто чёрная, густая вода. В её голосе не было жесткости — только настойчивость. Рон обернулся. Его лицо, ещё минуту назад расслабленное, почти сонное, застыло в напряжении. Драко, сидевший до этого неподвижно, откинувшись на спинку стула и делая вид, что происходящее его совершенно не касается, вдруг подался вперёд. Он опёрся локтями о колени, сцепил пальцы в замок, и его серые глаза — холодные и цепкие — впились в Тома с выражением, которое трудно было прочитать: смесь недоверия, профессионального любопытства и странного, неуютного сочувствия. Даже Робардс, который с самого начала разговора старательно делал вид, что смотрит в окно на ночной Лондон, изучая огни города, замер. Его плечи напряглись, спина вытянулась в струну, и он стоял не дыша, боясь пропустить хотя бы слово. — Это был мужчина, — голос Тома был глухим, почти безжизненным. Он нахмурился, и на переносице пролегла глубокая складка — след от усилия, с которым он вытаскивал воспоминания из той проклятой пустоты, куда невыразимцы спрятали его прошлое. Каждое слово давалось ему с трудом, будто он поднимал тяжести. — Я не помню его имени. Не помню лица. Но кажется он приходил ко мне. Часто. Очень часто. — Куда? — тихо спросила Гермиона. Она уже знала ответ. И этот ответ ей не нравился. Это можно было увидеть по тому, как побелели её пальцы, сжимающие край пергамента, как дёрнулась под глазом тонкая, почти незаметная жилка, как она закусила губу. — В приют, — Том говорил медленно, растягивая слова, будто каждое из них приходилось вытаскивать из глубокого, тёмного колодца памяти. — Обычно приходил в мою комнату. Ближе к вечеру или ночью, когда все дети уже спали, а воспитатели закрывались у себя. Он опять замолчал. Тишина стала такой густой, что можно было резать ножом. Пальцы Тома, лежавшие на столе, дрожали. Гермиона заметила это раньше других. И впервые за всё время ей захотелось не задать вопрос, не потребовать ответа, а просто — положить руку поверх этих бледных, дрожащих пальцев. Сказать: «Всё. Хватит. Мы поняли». Но она не сделала этого. — Он приходил в мою комнату и просто стоял у двери, — продолжил Том, и его голос стал тише — настолько тише, что Гарри невольно подался вперёд. — Я просыпался от того, что чувствовал его взгляд. Знаете это чувство? Когда на тебя смотрят в темноте, и ты не видишь лица, только силуэт, но твоя спина покрывается мурашками за секунду до того, как ты открываешь глаза. Робардс медленно кивнул. Он знал. Все авроры знали. — В первые несколько раз он уходил, когда я просил, — Том говорил теперь почти шёпотом. — Но позже… позже он просто стоял. Иногда мог молчать долгое время. Часами. Я лежал под одеялом, притворяясь спящим, и слушал, как он дышит. Драко побледнел. Его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки — медленно, с хрустом суставов. — Но иногда он говорил со мной, — закончил Том, и его взгляд стал расфокусированным. — Что он говорил? — спросил Рон. Голос его сел. Он прокашлялся, но смотреть на Тома не перестал. Реддл же безрадостно усмехнулся. — Чушь, — сказал он. — Про то, что я особенный. Что моя мать провела тёмный ритуал перед моим рождением — поэтому я такой. Поэтому я могу делать то, что не могут другие. Поэтому я могу говорить со змеями и всё в этом роде. Том помолчал. Провёл пальцами по пергаменту — без цели, просто чтобы занять руки. — Он постоянно говорил, что я похож на кого-то из его близких, — продолжил он, и его голос стал ещё тише, почти неразборчивым. — На кого точно — не помню. Но мне кажется, это было основной причиной его визитов. Не из-за моей силы и особенностей. Я просто… напоминал ему кого-то. Кого он потерял. Или кого хотел вернуть. По спине Гарри пробежали мурашки. Он посмотрел на Робардса. Глава Аврората побелел. Побелел так, как бледнеют только люди, которые видели слишком много и надеялись, что их уже ничем не удивить. Его челюсти сжались так, что на скулах заиграли жевалки — твёрдые, хищные, готовые перегрызть кому-нибудь глотку. — Ты был для него заменой, — сказал Гарри. Это был не вопрос. Поттер знал ответ ещё до того, как слова сорвались с губ. Он видел это в каждой детали: в том, как Том опустил плечи, в том, как замерли его пальцы, в том, как он избегал смотреть в глаза. — Возможно, — Том пожал плечами. Жест был расслабленным, почти равнодушным — таким, каким отмахиваются от надоедливой мухи. Но дрожь в пальцах выдавала его с головой. — Мне было всё равно, — продолжил Реддл. Голос его стал ровным, стеклянным — таким, каким говорят о чужой боли. — Он приходил. Он говорил. Он обращал на меня внимание. В приюте этого было достаточно, чтобы я ждал его прихода. Гарри сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — «Всё равно», — подумал он. — «Четырнадцатилетнему мальчишке всё равно, кто приходит по ночам. Лишь бы кто-то приходил. Лишь бы не быть одному. Лишь бы кто-то смотрел на него не как на грязь под ногтями». Он вспомнил себя в четырнадцать. Тоже злой. Тоже одинокий. Тоже готовый вцепиться в любого, кто протянет руку. Но у него были Рон и Гермиона. Хагрид. Сириус — потом, позже. А у этого мальчишки… у этого мальчишки был только ночной гость, который стоял у двери в темноте. Гермиона закрыла глаза. Её губы дрожали — она сжимала их так сильно, что они побелели, превратившись в тонкую, почти невидимую нить. Внутри неё поднималась волна — горячая, жгучая, невыносимая. Ей хотелось закричать. Или заплакать. Или найти того человека — даже мёртвого, даже превращённого в прах — и заставить его ответить. За каждую ночь. За каждое слово. За каждый взгляд в темноте. Особенно за взгляд. Особенно за ночь. Даже если этим ребёнком был Тёмный Лорд. Даже если этот мальчишка вырос в чудовище, которое едва не уничтожило их всех. Потому что никто — никто — не заслуживает того, чтобы просыпаться от чужого дыхания у своей постели. — И ты ждал его, — сказал Робардс. — Да, — Том поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — вызов? отчаяние? Гарри не смог разобрать. — Ждал. Сначала со страхом. Потом с нетерпением. Потому что даже страх был лучше, чем пустота. Когда тебе четырнадцать, и единственный человек, который с тобой разговаривает, приходит только ночью и только затем, чтобы стоять у двери… ты начинаешь ценить каждую секунду его присутствия. Том посмотрел на Поттера. И на секунду Гарри показалось, что перед ним — не бывший Тёмный Лорд, не консультант Министерства, не убийца. Перед ним был тот самый мальчик из воспоминаний Альбуса Дамблдора. Тот, который стоял на фоне грязной стены сиротского приюта, сжимая в кулаке краденые безделушки. Тот, который ещё не знал, что такое крестражи. Который не придумал имя Волан-де-Морт. Который не нёс на себе груз прожитых лет, выжженных имён и разделённых душ. Тот, который всё ещё ждал, что кто-нибудь — кто угодно — скажет ему, что он не один. — Он говорил, что когда-нибудь я приду к нему сам, — продолжил Том. Голос его упал до шёпота. Такого тихого, такого хрупкого, что все присутствующие невольно подались вперёд. Затаили дыхание. Боялись спугнуть это странное признание — как бояться спугнуть дикую птицу, которая случайно залетела в комнату и вот-вот улетит обратно в ночь. — Он говорил, что я сам сделаю выбор, — Том нервно прикусил губу. — Что я приползу к нему на коленях, когда пойму, что весь мир против меня. Что только он будет ждать меня с распростёртыми объятиями. — И ты пришёл? — спросил Рон. Голос его сел — сорвался на хрип, как у человека, который слишком долго сдерживал кашель. — Пришёл, — повторил Том. — Не на коленях. И не с распростёртыми объятиями. Я убил его. Но я пришёл. Потому что он был прав. Рано или поздно все, кто оставался со мной, оказывались либо мертвы, либо предателями. А он… он хотя бы был честен в своей чудовищности. Гарри смотрел на него, и в его груди, где-то под рёбрами, снова заныла та тупая, ноющая боль — чужая, не своя. Она не принадлежала ему, эта боль — она тянулась оттуда, из-за трещины в мире, которая когда-то связала их навсегда. Связь пульсировала, передавая не слова, не мысли, а что-то более глубокое. Ощущение полёта. Падения. И одиночества — такого огромного, что оно не помещалось в одного человека. Словно в Томе жило не одно существо. Словно он всё ещё был расколот на крестражи. И сейчас, сквозь трещины, сквозь гнилые щели в душе, проступал тот самый — первый. Который ещё не стал монстром. Который ещё не выбирал между бессмертием и человечностью. Который просто хотел, чтобы его не бросали. Который боялся темноты. Не в комнате — внутри себя. — Он часто предлагал забрать меня, — продолжал Том, и его голос стал ровнее — будто он рассказывал не о своей жизни, а читал вслух старую книгу. — Но я никогда не соглашался. Не только на него, но и на остальных, кто пытался. Ведь никто не знает, что происходило с детьми, которых забрали из приюта. А тогда была война — и магловская, и магическая. Люди исчезали. Умирали. А тела находили в канавах, если находили вообще. Гарри хотел подойти к нему. К этому бледному, измождённому человеку. Том стоял, опершись бедром о край стола, скрестив руки на груди — поза закрытая, защитная, почти детская. Его чёрные волосы, всегда такие гладкие, такие правильные, растрепались: тёмные прядки падали на высокий лоб, путались у висков, прилипали к бледной коже у правой скулы. — Если честно… — его голос дрогнул, — я, кажется, даже боялся, что когда-нибудь не смогу вернуться в Хогвартс. Что меня заберут — силой, обманом — и я никогда больше не увижу замок. Не увижу библиотеку. Не услышу, как ночью шумят портреты. Том задумчиво замолчал. Повисла тишина — не та спокойная, уютная тишина, когда все заняты своими мыслями. Другая. Давящая. Липкая. Такая, когда воздух становится плотным, как старая кровь, и каждое движение требует нечеловеческих усилий. В этой тишине Гарри и Робардс переглянулись. Один взгляд и они поняли друг друга без слов. Потому что оба были аврорами. Потому что оба видели достаточно дерьма за свою карьеру, чтобы знать: есть вещи, которые никогда не должны случаться с детьми. Никогда. Ни под каким предлогом. И сейчас, в эту секунду, перед их мысленным взором складывалась картинка. Медленно. Страшно. Неумолимо. Взрослый мужчина зачем-то приходил по ночам к ребёнку в сиротский приют. Стоял в комнате, пока тот спал. Дышал. Смотрел. Ждал. Рассказывал ему небылицы — про силу, про особенность, про тьму, которая ждёт. Уговаривал уйти с ним. Соблазнял. Манипулировал. Продавливал волю ребёнка. Снова. И снова. И снова. — Сколько лет это продолжалось, Реддл? — спросил Робардс. — Он преследовал меня годами, — ответил Том. Он не замечал их реакции. Или делал вид, что не замечает. Голос его стал ровнее, спокойнее. Взгляд прояснился, стал жёстче — как у человека, который наконец решил вытащить на свет всё, что гнило внутри десятилетиями. — Он приходил даже в Хогвартс. Приносил мне подарки. От которых я не мог отказаться, знаете? Потому что они были нужными. Книги, которых не было в библиотеке. Одежду — тёплую, хорошую. Канцелярию — нормальные перья, чернила, пергамент, а не обрывки, которые удавалось купить за гроши. Внезапно Том улыбнулся. Это была странная улыбка. Она была… грустной. И тёплой. Как воспоминание о доме, которого никогда не существовало. Будто он вспомнил хоть что-то приятное. — Даже дневник мне подарил. Гарри внезапно понял, о каком дневнике идёт речь. Его бросило в холод — тот самый липкий, невыносимый холод, который он чувствовал только в присутствии крестражей. Он резко поднял голову и посмотрел на Рона. Потом на Гермиону. Потом на Драко. Они тоже поняли. Рон побелел. Его лицо, всегда румяное, всегда живое, стало серым — как пепел. Гермиона вцепилась в край стола так, что побелели костяшки, а её глаза расширились, став огромными, почти детскими. Драко медленно выдохнул — долго, шумно, как человек, который только что понял, что его собственный страх перед Тёмным Лордом был лишь верхушкой айсберга. — Он даже посмел угрожать мне на шестом курсе, — продолжал Том, иногда поднимая взгляд на Гарри. — Я тогда как раз сделал свой первый крестраж и не боялся его больше. Старался игнорировать. Но он был странным. И я почему-то не мог никак от него отделаться. Но в какой-то степени… — его голос дрогнул, — мне льстило внимание главы такой большой организации. Даже если он был главой культа. Гарри почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Не та позывная, что бывает от отравленной еды, — глубокая, та, что поднимается от вида чужой боли, которую невозможно остановить. Она поднялась откуда-то изнутри — из того места, где жили все его собственные кошмары, перемешанные теперь с кошмарами Тома. Гарри смотрел на Тома и не видел перед собой бывшего Тёмного Лорда. Он видел мальчишку. Себя. Злого, потерянного, готового вцепиться зубами в любого, кто предложит хоть каплю внимания. Того, кто не понимал, почему с ним происходит всё это дерьмо. Того, кто просыпался по ночам в холодном поту и не знал, кому рассказать о кошмарах. Но у него, у Гарри, были Рон и Гермиона. Они ворвались в его жизнь, как ураган, — шумные и невозможно живые. Они не дали ему сгинуть в одиночестве, когда тьма сгустилась слишком сильно. У него был Сириус. Взрослый, который пришёл и сказал: «Я твой крёстный. Я должен был быть рядом. Я буду». И Гарри поверил. Впервые в жизни — поверил, что кто-то останется. А у Тома… У Тома не было никого. Только ночной гость, который приходил в темноте и говорил красивые слова. Который смотрел на него не как на грязь под ногтями — как на сокровище. Как на нечто ценное. Как на то, за чем стоит охотиться. А вдруг Том мог ему поверить? Гарри не хотел думать об этом. Не хотел представлять, каково это — быть настолько одиноким, что даже появление хищника кажется подарком судьбы. Но мысли лезли в голову, липкие, невыносимые, и он не мог их остановить. — Ты говоришь об этом так спокойно, — сказала Гермиона. Её голос дрожал. Она сжимала кружку с остывшим кофе так, что та жалобно скрипела. — Как будто это было… нормально. Том поднял на неё глаза. В его взгляде мелькнуло что-то — удивление? раздражение? — но быстро погасло. — Ты ведь был ребёнком, — сказал Гарри. — Я был уже взрослым! — Реддл нахмурился, и по его лицу пробежала тень раздражения. Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не тот мороз, что бывает от сквозняка, — другой, глубокий, противный, тот, что поднимается откуда-то изнутри, когда ты слышишь слова, которые не должен слышать никто. Когда человек, которому сделали больно, пытается убедить тебя, что боли не было. — Я уже даже работал, — продолжал Том, и его голос стал резче, острее. — В этом нет ничего странного. Не он единственный, кто предлагал мне такое. Просто он был настойчивее остальных. У Гарри пробежал холодок по спине. Ледяной, липкий, невыносимый. Он почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом, как по позвоночнику стекает капля ледяного пота. «Уже даже работал». Том говорил это так, будто пытался оправдать того человека. Будто искал для его действий нормальное, взрослое объяснение. Будто сам не верил в то, что говорил, но заставлял себя. — Это неправильно, — подал голос Драко. В его тоне не было привычной насмешки, только холодная, твёрдая уверенность. — В любом возрасте. В любое время. Это всегда неправильно. Драко сидел на диване, вцепившись в подлокотники. Его лицо было белым — не бледным, а именно белым, как снег. В серых глазах плескалось что-то, чего Гарри никогда не видел у Малфоя: не жалость, нет. Понимание. Тёмное, личное, выстраданное понимание. Том закатил глаза. Этот жест — такой подростковый, такой знакомый из воспоминаний — выглядел чужеродно на лице Тёмного Лорда. Но в нём было что-то… детское. Обиженное. — Было другое время! — Реддл скрестил руки на груди. — Другие нравы. Дети взрослели раньше. — Разве не было никого, кто сказал бы тебе, что это неправильно? — спросила Гермиона. Она поджала губы — так, как делала всегда, когда пыталась сдержать эмоции, которые вот-вот готовы были выплеснуться наружу. Её глаза блестели. Не от слёз — от гнева. От того холодного, праведного гнева, который она носила в себе со школьных времён. Она была матерью. И каждую ночь, засыпая, она боялась. Боялась, что её дочь, а теперь и сын, могут попасть в такую ситуацию. Могут остаться одни в темноте с тем, кто пришёл не с добром. Она предпочитала реже думать о таком — слишком больно, слишком страшно, слишком близко к кошмарам, которые она носила в себе с войны. Но сейчас, глядя на Тома, она не могла не думать. — Никого, — ответил Том. Просто. Без горечи. Без жалости к себе. Как констатация факта. — Я всегда был один. Теперь его взгляд был прикован к чему угодно, только не к лицам людей вокруг. К трещине на полу. К высохшему кофейному пятну на пергаменте. К собственным дрожащим пальцам. Только не к ним. Ни за что. — Дети в приюте ненавидели меня. Взрослые избегали. Смотрели сквозь, как сквозь грязное стекло. — Он помолчал, сглотнул. — А он… он приходил. Робардс тихо выругался. — Когда ты убил его? — спросила Гермиона и в её голосе не было осуждения. Его золотистые глаза встретились с её карими. И в этом взгляде не было ни торжества, ни сожаления. — Когда окончил Хогвартс. Но… — он запнулся, и его голос потерял твёрдость, — я не помню, где это произошло. Кажется, я был слишком в ярости, чтобы запомнить. Он замолчал. И вдруг его пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в кулак. Не в ярости. Не в угрозе. А так, как сжимаются руки у человека, который пытается удержать себя на плаву, когда всё вокруг идёт ко дну, а под ногами — только пустота. — Я не помню его лица, — сказал Том. Его голос дрогнул. Впервые за весь вечер. Не надломился, нет — просто дрогнул, как струна, которую слишком сильно натянули и вот-вот отпустят. — Я убил человека, и я не помню его лица, — он смотрел на свои пальцы, побелевшие костяшки, тонкие нити крови под ногтями. — Я не знаю, было ли это возмездием. Или… — он запнулся, подбирая слова, которые не хотел произносить, — или я просто хотел, чтобы он перестал приходить. В кабинете стало тихо. Так тихо, что Гарри услышал, как бьётся его собственное сердце — глухо, тяжело, где-то в самом основании горла. Он стоял у стены, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрел. Смотрел на этого странного, чужого, такого близкого и такого далёкого человека, который когда-то был его врагом, а теперь сидел перед ним, сжимая в кулаке остатки собственного достоинства. Он отлепился от стены. Сделал шаг вперёд. Один. Самый трудный. — Том, — сказал Гарри. Том резко поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? настороженность? может быть, надежда, которую он тут же задушил на корню. — Мы можем помочь тебе с провалами в памяти, — продолжил Гарри. Его голос был тихим, но твёрдым. Таким, каким он говорил на допросах, когда нужно было, чтобы человек услышал и поверил. — Драко разбирается в этом лучше, чем любой целитель в Мунго. Он изучал ментальные блоки, работал с отцом, с жертвами Империуса. Если кто-то может войти в твою голову, не разрушив окончательно всё… — Гарри перевёл взгляд на Драко, который замер на диване, не сводя глаз с Тома, — это он. Тишина стала ещё плотнее. Драко медленно выдохнул — так выдыхают ныряльщики, достигшие поверхности после долгого погружения. Он не ожидал, что Гарри предложит его помощь. Не ожидал, что тот вообще вспомнит на что он способен. Том резко повернулся к нему теперь всем телом. Это было не просто движение — это был разворот хищника, которого загнали в угол. Каждая мышца его тела напряглась, плечи вздёрнулись, пальцы вцепились в край стола с такой силой, что побелели суставы. В его глазах вспыхнуло что-то — не гнев, нет. Гнев был бы привычен. Понятен. Предсказуем. А это было другое. Страх. Голый, животный страх, который не спрятать ни за маской ледяного превосходства, ни за насмешливой улыбкой. Отчаяние. Такое глубокое, такое древнее, что, казалось, оно росло в нём с самого рождения — с той секунды, как его мать умерла, оставив одного в холодном родильном зале. И ещё что-то, чему Гарри не мог подобрать названия. Что-то очень старое, очень глубокое, очень человеческое. То, что Том Реддл всю жизнь выкорчёвывал из себя, как сорняк. То, что он называл слабостью. То, что сейчас ударило на поверхность, прорвав все плотины, все крестражи, все стены, которые он выстроил за десятилетия. А потом всё погасло. Как свеча, которую задули резким, нетерпеливым движением. Как угли, на которые плеснули ледяной водой. Глаза Тома опустели — стали серыми, мёртвыми, как зимнее небо перед снегопадом. — Нет, — сказал он. Одно слово. Короткое, как удар хлыста. Как дверь, которую захлопнули перед лицом того, кто пытался войти. Как приговор, вынесенный самому себе. — Том, послушай… — начал Гарри, делая шаг вперёд. — Я сказал — нет. Голос Тома сорвался. Сорвался — это слово срывалось с его губ с хрипом, с надрывом, с той неприкрытой, беззащитной дрожью, которую он никогда бы не позволил себе при свидетелях. И он сам это услышал. Глаза его расширились на долю секунды — в них мелькнул ужас человека, который потерял контроль над собственным голосом. Это был не тот холодный, ледяной тон, которым он осаживал Гермиону. Это было что-то другое. Живое. Дрожащее. Почти уязвимое. И от этого становилось страшно. Он замолчал. Сглотнул — гортань его дёрнулась, болезненно, судорожно, как у человека, который пытается проглотить колючий ком, застрявший в горле. Заставил себя дышать ровнее — вдох, выдох, ещё раз. Каждое движение давалось ему с трудом, как будто он поднимал тяжести, которые были ему не по силам. Как будто воздух вокруг стал густым, как смола, и каждый глоток стоил нечеловеческих усилий. — Я не позволю копаться в своей голове, — сказал Том, и теперь его голос был тихим. Слишком тихим. Мёртвым. — Не позволю никому. Никогда. В кабинете повисла тишина. Гулкая. Тяжёлая. Как свинец. Никто и никогда не спорил с Гарри Поттером — особенно в таком тоне. Все знали, каким вспыльчивым бывал этот человек. Знаменитый шрам, легендарная битва, годы аврората — всё это превратило мальчика, который выжил, в мужчину, которого опасались даже враги. Опасный в гневе. Непредсказуемый в ярости. И сейчас, когда Гарри стоял напротив Тома, сжав кулаки и не отводя глаз, никто в комнате не мог предсказать, что случится в следующую секунду. Но Гарри не двинулся с места. Не повысил голоса. Не обнажил палочку. Он просто смотрел. И в его взгляде не было жалости — Том не вынес бы жалости. Не было осуждения — Том привык к осуждению. Не было того холодного, профессионального любопытства, с которым авроры разглядывают подозреваемых. Было что-то другое. То, от чего невозможно спрятаться. Твёрдое, как сталь. И тёплое, как огонь в камине, который не гаснет даже в самую лютую стужу. Никто в комнате не дышал. Рон замер с открытым ртом. Гермиона прижала ладонь к груди. Драко, сидевший в кресле, подался вперёд, не в силах оторвать глаз. А Гарри и Том стояли друг напротив друга. Два бывших врага. Два осколка одной войны. Два человека, которые не умели просить о помощи — и не умели отказывать. И тишина между ними была красноречивее любых слов. — Том, — Гарри сделал шаг вперёд. Один. Медленный, осторожный, как к хищнику, который замер перед прыжком. — Ты сам согласился нам помочь. Помнишь? Том дёрнулся. — Это был твой выбор, — продолжал Гарри, не давая ему вставить слово. — Твоё решение. А теперь ты отказываешься. — Я не… — начал Том, но Гарри перебил его. — А что ты делаешь? — голос Гарри стал жёстче, но не потерял тепла. — Разве нет? Нам нужна твоя память. Твои воспоминания. А ты не хочешь, чтобы их помогли восстановить. Даже не пытаешься. Ты готов сидеть и гнить в этом дерьме, пока оно не сожрёт тебя изнутри? Том прикусил губу — так сильно, что на бледной коже проступила белая полоса. Он опустил глаза в пол. Он выглядел не как бывший Тёмный Лорд. Он выглядел как мальчишка, которого загнали в угол и лишили последней защиты — молчания. — Но я не хочу… — голос его сорвался. Не на крик — на хрип. На тот самый детский, беззащитный звук, который он никогда никому не позволял услышать. — Том, — Гарри сделал ещё шаг. Теперь их разделяло меньше метра. — Мне всё равно нужно будет забрать у тебя копии воспоминаний. С лицами тех людей, которые над тобой издевались. Дело уже завели, осталось только предоставить доказательства. Том резко поднял голову. Его глаза — золотистые, потухшие, пустые — вдруг распахнулись. В них впервые за весь вечер мелькнуло что-то живое. Удивление. Недоверие. И ещё что-то, похожее на робкую, испуганную надежду. — Их… правда будут судить? — неуверенно спросил он. — Да. — Я думал… — Том запнулся, сглотнул. Его кадык дёрнулся, болезненно, судорожно. — Это твоя проблема, Том, — Гарри почти улыбнулся. — Ты слишком много думаешь. О том, что будет больно. О том, что никто не поверит. О том, что тебя предадут. А иногда нужно просто сделать шаг. Том неловко пожал плечами — жест, в котором смешались растерянность и упрямство. — Том, — Гарри шагнул к нему. — Выбора у тебя нет. — Выбор есть всегда, — Том поднял голову, и его золотистые глаза сверкнули в полумраке. В них мелькнуло что-то — вызов, страх, отчаяние, — но под всем этим зияла чёрная, бездонная пустота. — И ты не можешь меня заставить. Ты не станешь. Я знаю. Гарри замер. В кабинете повисла тишина — такая, что слышно было, как потрескивают магические лампы, как Рон нервно сглатывает. — Не стану? — переспросил Гарри, и в его голосе появилось что-то новое. Тихая, опасная уверенность. — Нет, — ответил Том, но в его голосе не было прежней стали. Гарри почувствовал это раньше, чем увидел. Связь под рёбрами натянулась, загудела, забилась в такт чужому сердцу и Поттер вдруг понял: слова больше не помогут. Всё, что нужно сказать, уже было сказано. Остальное решала тишина. Гарри не произнёс ни слова. Не шевельнул рукой. Не сделал ни единого жеста, который мог бы выдать его намерения. Он только посмотрел на Тома. Долгим, тяжёлым взглядом — от которого невозможно спрятаться, под которым трескаются маски и рассыпаются стены. Взглядом, который видел слишком много. И связь между ними вспыхнула. Это было не прикосновение. Не приказ. Не то, что можно объяснить словами «магия» или «ритуал». Тихий, почти неслышный импульс — как первый удар сердца после долгой остановки. Он прошёл по золотому ошейнику, пробежал по тонкой, невидимой нити, соединяющей их, и вонзился в сознание Тома, как тонкая, холодная игла. Ошейник на секунду раскалился — не больно, но ощутимо, как чужое дыхание на шее. Металл пульсировал, жил, дышал в такт чужой воле. И Том почувствовал, как что-то просачивается сквозь его защиту, сквозь годы выстроенных стен, сквозь ледяную пустоту, которую он носил внутри. Чужая воля. Она втекала в него, вливалась в зловещие колодцы, которые он выскребал в себе годами, прячась там от всего мира. Заполняла глубокие, кровоточащие раны бесконечными ночами одиночества. Это было не тепло. Скорее — ледяная, живая вода, которая просачивалась в трещины и замерзала там, разрывая плоть изнутри. А может, расплавленный свинец. Том не знал. Он знал только, что каждое нервное окончание вопило, сотрясаясь от чужого вторжения. Том не мог дышать. Не мог двинуться. Не мог отвести взгляд от зелёных глаз, которые смотрели на него с той стороны связи — близко, слишком близко, так близко, как никто не подходил. Как никто не смел подойти. Как никто не выживал после того, как подходил. «Отвечай на вопросы» Голос Гарри прозвучал у него в голове — чётко, ясно, без единого шороха, без намёка на человеческую мягкость. Не вслух. Внутри. Там, где не было защиты. Там, где не скроешься за маской ледяного презрения. Там, где Том был абсолютно один. И где ему некуда было бежать. Том вздрогнул всем телом. Его глаза расширились, зрачки сузились до чёрных точек, в которых утонуло золото. Пальцы вцепились в стол с такой силой, что ногти оставили глубокие борозды в дереве. «Сколько тебе было лет, когда ты впервые ударил другого ребёнка?» Вопрос упал в сознание Тома, как раскалённое железо в открытую рану. Перед внутренним взором вспыхнула картина — не воспоминание, нет. Живая, пульсирующая реальность, от которой нельзя было отгородиться. Серая стена, грязный двор, запах угля и мочи. Мальчишка — тот, кто смеялся над ним. Смеялся, показывал пальцем, повторял за старшими «ублюдок», «проклятый», «никчёмный». И его собственный кулак, сжатый в ударе. Хруст — такой отчётливый, сладкий, как первый глоток воды после долгой жажды. Кровь брызнула из разбитого носа, орошая серый асфальт алыми каплями. Мальчишка закричал. Но Том слышал не крик. Он слышал тишину, которая наступила после — глубокую, звенящую, полную. Тишину, в которой он впервые почувствовал вкус власти. «Десять», — пришёл ответ. Не голосом. Не мыслью. Пульсом. Ударом сердца, которое никогда не билось так сильно. И в этом ударе было всё — боль, стыд, и та тёмная, сладкая гордость, которую он не мог заглушить. Которую не хотел заглушать. Новый вопрос упал в сознание Тома, как раскалённый прут в живую плоть. «Сколько раз ты хотел убить меня?» Том сглотнул. Кадык дёрнулся на тонкой, бледной шее, обтянутой золотым ошейником. Во рту пересохло — язык прилип к нёбу, горло свело судорогой. Он попытался закрыться. Отгородиться. Выстроить привычные стены — из ледяного презрения, из каменного безразличия, из многолетней привычки не чувствовать. Но ошейник не пускал. Он сжимался, давил, вжимался в кожу, напоминая: никаких стен. Никакой защиты. Честность. Абсолютная, беспощадная честность — без права на уловку, без права на молчание, без права на ложь. И тогда внутри него что-то подняло голову. Это было не воспоминание. Не мысль. Не боль. Нечто иное. Оно шевельнулось в глубине его сознания, разлепило веки, потянулось, как хищник, зачуявший добычу. И Том почувствовал, как его собственная воля отступает, как чужой, ледяной голос поднимается из тёмной воды, занимая место там, где только что был он сам. Правда хлынула из него, как кровь из перерезанной вены. Тёмная, липкая, невыносимая. Образы вспыхивали один за другим — зелёная вспышка Авады в пустынном зале, крик, застрявший в горле, лицо Гарри, искажённое болью, его падающее тело, его закрывающиеся глаза. Но теперь эти образы не принадлежали Тому. Они принадлежали ему — тому, другому, кто смотрел изнутри холодными, красными глазами. «Сотни, — пришёл ответ. Не голосом Тома. Чем-то более низким и шипящим. — Тысячи. Каждый раз, когда ты выживал. Каждую ночь. Каждый раз, когда ты смотрел на меня с этой своей надеждой. Я хотел вырвать твоё сердце. Смотреть, как оно бьётся в моей руке. И смеяться». Гарри не дрогнул. Он стоял напротив, сжав кулаки, не отводя глаз, не отступая ни на шаг. Его лицо было белым, но он не отводил взгляда. Только кивнул. Как человек, который принимает правду — любую, даже самую чудовищную. Как человек, который знает: это было. И это никогда не исчезнет. А внутри Тома то, что подняло голову, медленно, нехотя, улеглось обратно. Свернулось в тёмном углу сознания, прикрыло глаза, затихло. Но не уснуло. Не забыло. И Том знал — оно будет ждать. Как ждало всегда. Следующего раза. Следующей трещины. Следующей возможности вырваться наружу. «Что с тобой делали невыразимцы?» Вопрос ударил наотмашь, без предупреждения. Том не успел сказать ни слова — воздух вокруг него сгустился, стал вязким, как смола, тяжелым, как вода над утопленником. А потом рвануло. Вспышка. Алая, густая, злая — магия, вживленная в его плоть, вырвалась из ниоткуда. Она обвилась вокруг его головы, как корона из раскаленных шипов, пульсируя в такт его сердцу, но будто бы чужому. Том не успел понять, кто задает ритм. Внутри что-то захлопнулось — глухо, железно, беспощадно. Старый запрет, забытый, впаянный в нервные узлы. Тот самый, что должен был молчать, пока он не коснется запретной грани. Какую черту он переступил? Какое слово, какое имя, какой обрывок памяти попытался вытащить на свет? Он не помнил. Знал только боль. Острую, режущую, как будто кто-то вогнал раскаленный нож в горло с внутренней стороны и провернул. Том вцепился в край стола — пальцы побелели, суставы жалобно хрустнули, ногти заскрежетали по дереву. Он попытался закричать и не смог. Голос пропал. Не сел, не сорвался. Исчез. Будто его вырезали вместе с голосовыми связками. Из носа хлынула тонкая, но ровная алая струя, мгновенно свернувшая к верхней губе, залившая рот металлическим привкусом. Кровь закапала на рубашку, на пергаменты, на карту Лондона, расплываясь багровыми пятнами по пульсирующим магическим линиям. Том смотрел на эти пятна и не узнавал себя. Тело била мелкая, лихорадочная дрожь. Голову разрывало изнутри, как будто кто-то пытался выдавить глаза через затылок. В ушах звенело — сплошной, высокий, невыносимый звук. А магия всё искрилась вокруг, алая, густая, липкая, как запекшаяся кровь на лезвии ножа. И в этом алом мареве Том вдруг увидел то, что пытался забыть. Свои воспоминания. Те самые, что он так отчаянно прятал. — Том? — Гарри шагнул к нему, но Том отшатнулся, вскинув руку. — Не подходи, — попытался сказать он, но вместо слов из горла вырвался только беззвучный хрип. Том прижал ладонь к шее, чувствуя, как под пальцами бьётся испуганный пульс. Гермиона выпрямилась, её лицо побледнело. — Что это? — Это «Протокол Молчания», — раздался сухой, бесстрастный голос Гавейна Робардса. Глава Аврората теперь стоял, прислонившись к дверному косяку, и наблюдал за происходящим с тем тяжелым видом человека, который видел слишком много министерских тайн, чтобы они его удивляли. — Стандартная мера для сотрудников Отдела Тайн, — продолжил Робардс, потирая усталые глаза. — И для тех «гостей», которым не посчастливилось увидеть или услышать в их подвалах то, что не предназначено для человеческих ушей. Невыразимцы вживляют это заклятие прямо в магическое ядро. Если субъект пытается выдать информацию под грифом «Абсолютно секретно» или даже просто воскресить её в памяти — протокол срабатывает мгновенно. В кабинете повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, хриплым дыханием Тома. Алая магия, похожая на сплетение колючей проволоки, всё еще искрилась вокруг его головы, постепенно впитываясь обратно в кожу. Том не шевелился, из носа продолжала течь кровь — густая, темная, она казалась почти чёрной в свете магических ламп. — Это же бесчеловечно! — Гермиона вскрикнула, её голос сорвался от ярости и отвращения. Она смотрела на Тома, который медленно, словно через силу, сглотнул кровь, смешанную со слюной. — Они не просто стерли ему память, они превратили его разум в минное поле! Гарри, если они пошли на такое, значит, Невыразимцы что-то затевают. — Они точно что-то знают, — поддержал её Рон, отходя от стены. Его лицо было бледным, а взгляд — прикованным к алому венцу, который только что едва не лишил Реддла головы. Робардс лишь медленно поднял плечи в безразличном, почти механическом жесте. На его лице не отразилось ни тени возмущения. — Они всегда что-то затевали, — глухо отозвался он. — Это их естественное состояние, как для дементора — холод. Отдел Тайн живет по своим правилам со времен основания Министерства. Для них «Протокол Молчания» это просто предохранитель. Как запор на двери в хранилище. Они не смотрят на Тома как на человека, Грейнджер. Для них он опасный очевидец. Они просто решили всё радикально. Гарри не вступал в спор. Он чувствовал, как по их связи с Томом передается волна затухающей боли. Он видел, что Реддл его не слышит. Том всё это время смотрел только вниз. Его взгляд был прикован к карте Лондона, расстеленной на столе. Он наблюдал, как тяжелые алые капли срываются с его губ и разбиваются о пергамент. Кап. Кровь попала на Вестминстер. Кап. Она расплылась по докам, соединяясь с темным пятном от кофе Гермионы. Он чувствовал лишь глубокое, тошнотворное унижение. Величайший маг своего времени, человек, который когда-то повелевал смертью, теперь был настолько беспомощен, что не мог даже распоряжаться собственными мыслями. Его тело предавало его по приказу каких-то анонимных чиновников из подвала. Он видел свою кровь на карте и думал о том, что она — единственное, что в нем осталось настоящего. Она была ярче мерцающих точек убийцы. Она была живым доказательством того, что за этой маской идеальной статуи всё еще скрывается плоть, которую можно истязать бесконечно. Том медленно поднял руку и тыльной стороной ладони вытер кровь под носом, размазывая её по бледной, почти прозрачной щеке. Алая полоса растеклась по коже, как трещина на древнем, выбеленном временем мраморе. В его золотистых глазах, когда он наконец поднял их на Гарри, не было мольбы. Не было просьбы о пощаде. Только ледяная, выжженная пустота человека, который только что осознал худшее: его разум — это его собственная камера пыток. Гарри больше не мог этого выносить. Острая вспышка боли и стыда, пришедшая через их магическую связь, отозвалась в его собственном теле фантомным жжением — будто кто-то провёл раскалённой проволокой под рёбрами. Он медленно, не делая резких движений, подошёл к Тому, достал из кармана чистый платок — белый, сложенный треугольником, — и мягко прижал его к носу Реддла. Ткань мгновенно пропиталась кровью, тёплой и липкой. Том резко вздрогнул. Его рефлексы, отточенные годами паранойи — сначала в приюте, потом в Хогвартсе, потом в Азкабане, — сработали мгновенно. Он дёрнулся назад, золотистые глаза вспыхнули затравленным огнём, пальцы вцепились в край стола, готовые если не защищаться, то хотя бы смягчить удар. Но Гарри не убрал руку. Не отступил. Он стоял, не двигаясь, и платок всё так же прижимал к чужому лицу, чувствуя, как дрожат чужие губы под его пальцами. Прошла секунда. Другая. Том обмяк. Медленно, почти незаметно для окружающих, он прижался щекой к ладони Гарри, к той самой, которая держала платок. Это было минутное капитулирование перед слабостью. Перед тем, что он отказывался признавать даже в себе: ему не всё равно. Ему не всё равно, кто держит его. — Я устал, — шепнул Том. Голос его был надломленным, хриплым, как шорох сухих листьев под ногами. Как звук, который издаёт человек, у которого не осталось сил даже на то, чтобы врать. Гарри серьёзно кивнул. В его зелёных глазах не было жалости — только принятие. И твёрдая решимость. — Я знаю. На сегодня всё. Время позднее, нужно закругляться. Одним властным, почти небрежным взмахом руки Поттер послал волну магии по столу. Пятна крови и кофе исчезли мгновенно — будто их никогда и не было. Пергамент стал безупречно чистым, как будто ничего не случилось. Как будто несколько минут назад человек, которого боялась вся Британия, стоял здесь, истекая кровью, и не мог произнести ни слова из-за запрета, вживлённого в его собственное тело. Гарри обернулся к друзьям и Робардсу. Его взгляд не допускал возражений — в нём была та самая сталь, которая когда-то толкала мальчишку на подвиги, а теперь давила на окружающих сильнее любого заклинания. — Расходимся, — сказал он глухо. — Завтра продолжим. Том медленно отстранился, его лицо было мертвенно-бледным, под глазами залегли синие, почти чёрные тени. Он избегал встречаться взглядом с кем бы то ни было. — Мне нужно… отойти. В уборную, — выговорил он, и голос его сел, превратившись в надтреснутый хрип. — Хорошо, — кивнул Гарри. — Не теряйся. Он не пошёл за Томом. Остался. — Я должен поговорить с вами, — сказал он Рону, Гермионе и Драко, понижая голос. — Останьтесь. Том вышел в коридор, и мир тут же поплыл перед глазами. Стены Министерства казались зыбкими, а магические лампы — слишком яркими, выжигающими сетчатку. Он помнил, что общий туалет был где-то в конце коридора, но сознание путалось. На мгновение он замер, не понимая, какая из одинаковых дубовых дверей ведет в его временную комнату, а какая — в бесконечные отделы. Ориентиры стерлись, превратившись в серый лабиринт. Добравшись до уборной, он едва не врезался в косяк. Внутри было прохладно и пахло стерильной чистотой. Том вцепился в края фаянсовой раковины, глядя на свое отражение, которое двоилось и дрожало. Он открыл кран и плеснул в лицо ледяной воды. Раз, еще раз. Вода обжигала кожу, но не приносила ясности. Голова раскалывалась. Его тошнило — мелко, изнуряюще, как бывает при сильном сотрясении мозга. Магический откат от «Протокола Молчания» выжал его досуха. Том упёрся лбом в холодную поверхность зеркала, тяжело дыша. Вода стекала по его лицу — по бледному, почти прозрачному лбу, по острым, как лезвие, скулам, по впалым щекам, где под тонкой, иссушенной кожей проступали синеватые прожилки вен. Она смешивалась с остатками крови, которую он не успел смыть, и розоватыми ручейками стекала на шею, задевая золотой ошейник. С каждой секундой кафель под ладонями становился всё теплее или это его пальцы леденели? Он больше не чувствовал разницы. Осталась только тошнота, головокружение и липкая, беспомощная ярость на тех, кто запер его в этой клетке. В клетке из собственного тела и чужих запретов. — Дракл… — сорвалось с его губ беззвучным проклятием. Сзади послышались шаги. Тихие, уверенные, спокойные. Том не поднял головы. Он был слишком слаб, чтобы играть роль Тёмного Лорда, и слишком измучен, чтобы скрывать своё состояние. Его плечи обвисли, голова отяжелела, и он знал — если отпустит раковину, то просто рухнет на этот ледяной кафель, как мешок с костями. Шаги приблизились. И он с почти детской уверенностью подумал: это Поттер. Только у Поттера хватало наглости следовать за ним по пятам. — Уходи, Поттер… — прохрипел Том, не открывая глаз. — Я справлюсь сам. Дай мне… одну минуту. — Прошу прощения? Голос был чужим. Более резким. Холодным. Лишённым той специфической смеси раздражения и заботы, к которой Том начал привыкать. Словно удар хлыста — отрезвляющий, беспощадный. Том с трудом заставил себя выпрямиться, разжал онемевшие пальцы, вцепившиеся в край раковины, и медленно, с мучительной осторожностью повернулся. Перед ним стоял Итан Сентри. Один из старших авроров. Заместитель Робардса. Вечно собранный, вечно безразличный, с лицом, напоминающим застывшую маску служебного долга. Высокий, поджарый, с идеальной осанкой. Серебристо-серые волосы — коротко стриженые, безупречно уложенные — холодно блестели в свете тусклых магических ламп. Его черты казались выточенными из слоновой кости: высокий лоб, прямые брови, тонкий нос, чуть скошенный подбородок. Губы — узкие, бледные, сжатые в линию, которая не выражала ровно ничего. Но главное — глаза. Светлые, почти прозрачные, в серовато-голубом оттенке которых не было ни тепла, ни сочувствия. Сентри замер на пороге и его взгляд быстро скользнул по фигуре Реддла — по бледной, перепачканной водой и остатками крови коже, по дрожащим рукам, по золотому ошейнику, который тускло мерцал в свете ламп, фиксируя каждую деталь с той методичной, пугающей тщательностью, которая въелась в привычку годами аврорской работы. Том смотрел на него. Секунду, другую. Потом его глаза медленно потухли. Не от страха. Не от стыда. От разочарования. От глупой, почти детской обиды на самого себя: за то, что поверил, за то, что расслабился, за то, что на секунду позволил себе подумать, что кто-то придёт. Что Гарри придёт. — Мистер Реддл, — Сентри не повысил голоса. Он даже не изменил позы. Но в его интонации проскользнуло что-то, похожее на едва заметное, холодное удивление. — Вы ожидали кого-то другого. Том не ответил. Он отвернулся к раковине, снова вцепился в её край и посмотрел в зеркало на своё отражение — чужое, бледное, разбитое. И на отражение Сентри за его спиной — неподвижное, как статуя. — Я ищу Робардса, — ровно произнёс Сентри, не сдвинувшись с места. — Он ещё в кабинете? Том открыл рот, чтобы ответить. И тут же понял, что не может. Вместо слов из горла вырвался глухой, тошнотный спазм. Желудок сжался в тугой, болезненный комок, и Том резко наклонился над раковиной, чувствуя, как внутренности выворачиваются наизнанку. Пальцы побелели, вцепившись в мокрый, скользкий фаянс. Дышать стало невозможно — воздух застревал где-то в глотке, не доходя до лёгких. Сентри не двинулся. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и наблюдал за мучениями Тома с тем же холодным, отстранённым спокойствием, с которым изучал бы отчёт о происшествии. Ни спешки. Ни паники. Ни фальшивого участия. Просто констатация факта: человеку плохо. Это не его проблема. Том наконец выпрямился, вытирая рот тыльной стороной дрожащей, влажной ладони. В горле саднило, глаза слезились, из носа снова закапало — тонкой, почти незаметной алой струйкой. Он даже не пытался её остановить. — Понял, — сказал Сентри, и в его голосе вдруг появилась едва заметная, почти неуловимая усмешка. Не злая, не насмешливая. Скорее понимающая. Та, что появляется у человека, который видел слишком много мучений, чтобы удивляться, но всё ещё способен замечать чужую боль. — С делом тот же тупик? Ничего не нашли? Том поднял на него мутный, затуманенный болью взгляд. Он хотел возразить. Хотел сказать, что помнит обрывки, тени, силуэты. Что он пытается . Что он не специально. Но слова застревали в горле, как заноза. Из горла вырвался лишь беззвучный хрип, и Том снова согнулся, прижимая ладонь ко рту, чувствуя, как к горлу подкатывает очередная, пустая волна тошноты. Сентри молчал. Секунду, другую. Потом он шагнул к рулону бумажных полотенец, неторопливо оторвал несколько квадратов и протянул Тому, не касаясь его. — Вытритесь, — сказал он. — И возвращайтесь в кабинет. Поттер, наверное, уже волнуется. Том взял полотенца дрожащими, непослушными пальцами. Бумага жалобно зашуршала, но ему удалось промокнуть лицо — стереть холодный пот, стереть остатки крови, стереть следы собственной слабости, которые так отчаянно хотелось спрятать. — Спасибо, — прошептал он одними губами. Голоса не было — лишь беззвучное, хриплое движение, жалкий обрывок звука, который умер, не родившись. — Не за что, — отозвался Сентри, и в его голосе проскользнуло нечто, почти невесомое. — Продержитесь ещё немного, Реддл. Может быть, станет легче. Том поднял на него глаза. В золотистых зрачках, ещё минуту назад пустых, как выжженная пустошь, мелькнуло что-то — удивление? Недоверие? Или просто тоска по человеку, который не ждёт от тебя подвигов? Сентри не стал дожидаться ответа. Развернулся и вышел, и его шаги зазвучали по коридору. Ни лишних слов, ни пустых обещаний, ни фальшивого участия. Просто сделал, что мог. И исчез за поворотом, оставив после себя лишь звук удаляющихся ботинок и запах терпкого одеколона. Том остался один. Он смотрел на дверь, закрывшуюся за заместителем главы авроров, и чувствовал, как внутри затихает тошнота, уступая место тяжёлой, свинцовой усталости. Она разливалась по венам, заставляя каждое движение даваться с трудом. Реддл вздохнул и выпрямился, заставляя себя держаться прямо, и, пошатываясь, направился к выходу. Ноги слушались плохо: подкашивались, путались, цеплялись за невидимые пороги, словно пол под ним превратился в зыбкую трясину. Но он шёл. Потому что надо было возвращаться. К Гарри. К той странной, пугающей, нелогичной жизни, которая у него вдруг появилась. И которую он, как ни странно, начинал ценить. Даже не надеясь, что она продлится долго.