Искупление Тома Реддла

Магические лампы горели приглушённо — видимо, кто-то из ночной смены решил сэкономить магию, оставив коридор в полумраке. Свет был тусклым, желтоватым, и он почти не рассеивал темноту, а лишь подчёркивал её, превращая стены в размытые, текучие пятна. Гарри стоял перед дверью комнаты Тома. Он стоял здесь уже несколько минут — может быть, пять, может быть, пятнадцать, — и за это время коридор успел поглотить его тень, растворить в своей серой, безликой тишине. Лоб аврора касался прохладной деревянной поверхности, пальцы сжимали край косяка так сильно, что костяшки побелели, а под ногтями заныла тупая, незначительная боль. Поттер помнил, как Том вернулся в офис. Как он замер на пороге, когда Гарри бросил короткое: «Иди в комнату, я скоро приду». Как в его золотистых глазах мелькнуло что-то — обида? Нет, не обида. Что-то более хрупкое, более детское. Растерянность человека, который только начал привыкать к тому, что его не прогоняют, и вдруг снова оказался за дверью. Поттер только потом заметил, как сильно дрожал Том. Как он был бледен. Как его губы сжались в тонкую линию, когда он кивнул и вышел, не сказав ни слова. А Гарри остался. С Роном. С Гермионой. С Драко. С ними, с его настоящей семьёй, с теми, кто был рядом всегда, кто прошёл с ним через ад и не предал. Он разговаривал с ними, но краем сознания всё время тянулся к той тонкой, невидимой нити, что связывала его с душой Тома. И сейчас, стоя перед дверью, Гарри поймал себя на мысли, что не понимает, когда именно их отношения стали настолько… странными. Странными — хорошее слово. Нейтральное. Безопасное. Потому что правда была слишком громкой. Слишком пугающей. Их отношения были неестественными. С самого начала — с того момента, как Гарри впервые увидел Тома в камере Азкабана — в них было что-то неправильное. Сломанное. Вывернутое наизнанку. — «Он мой враг, — думал Гарри, прижимаясь лбом к прохладному дереву. — Он убил моих родителей. Он хотел убить меня. Он — Волан-де-Морт. Тёмный Лорд. Чудовище, которого боялась вся Британия.» А ещё он человек, который вздрагивает от громких звуков. Который не может спать в темноте. И эта двойственность разрывала Гарри изнутри. Как можно ненавидеть кого-то за то, что он сделал, и одновременно хотеть защитить его от всего мира? Как можно помнить каждое его преступление и всё равно стоять под дверью в три часа ночи, перебирая в голове слова извинений? Гарри не знал ответа. Он вообще ничего не знал об этих отношениях — о том, что они такое, куда ведут, есть ли у них будущее. Они были построены на обломках. На войне, которая закончилась. На ненависти, которая почему-то не хотела умирать, но и не могла оставаться прежней. На магической связи, которая делала их взаимоотношения ещё более запутанными. Иногда Гарри казалось, что он не понимает, где заканчивается его собственная воля и начинается влияние ритуала Уз. Когда Том смотрит на него с этим странным, тёплым выражением в золотистых глазах — это искренность? Или страх? Или просто рефлекс сломленного человека, который цепляется за единственного, кто не ударил? А когда Гарри принудил его через связь — это была необходимость? Или первый шаг по скользкой дорожке, с которой не вернуться? В голове роились слова — десятки, сотни вариантов извинений, которые нанизывались друг на друга, спутывались, обрывались, не успев родиться. «Прости, я был не прав». Слишком сухо. «Мне жаль, что я принудил тебя». Слишком жалко. Слишком похоже на оправдание. Том не выносил жалости — он сам говорил это, криво усмехаясь и отводя взгляд. Жалость была хуже ненависти. Она была сродни презрению. «Я больше никогда так не сделаю». Слишком похоже на обещание, которое он не мог гарантировать. Потому что дело было важнее. Потому что, если бы ситуация повторилась, если бы на кону стояли жизни людей, Гарри знал — он сделал бы это снова. И это знание жгло его изнутри. Связь под рёбрами тихо пульсировала, как второе сердцебиение. Но в ней Гарри чувствовал отголоски чужой обиды. Она была негромкой, неострой — скорее, тупой ноющей болью, которую Том, наверное, сам до конца не осознавал. Или осознавал, но предпочитал молчать, потому что привык, что до его боли никому нет дела. Том не злился. Вот что пугало Гарри больше всего. Если бы Том злился — если бы он кричал, обвинял, швырялся проклятиями, — это было бы привычно. Предсказуемо. Понятно. Гарри знал, как отвечать на злость. Он вырос на ней. Но Том был… разочарован. И это ощущалось хуже. Потому что разочарование означало, что Том от него чего-то ждал. Что у Тома были какие-то ожидания — о том, как Гарри должен себя вести, о том, что между ними происходит. А когда Гарри их нарушил, Том не разозлился. Он просто… ушёл в себя. — «С каких это пор Тому Реддлу есть до меня дело?» — подумал Гарри, и эта мысль была такой горькой, что он почти услышал её вкус. — «С каких пор мне есть до него дело?» Вот в чём была неестественность. В том, что они оба — Гарри Поттер и Том Реддл, герой и злодей, спаситель и палач, — вдруг оказались в одной лодке, и ни один из них не знал, куда грести. Они не были друзьями. Слишком много крови, слишком много смертей, слишком много лет ненависти разделяли их, чтобы можно было просто взять и забыть. Они не были врагами. Не теперь, когда Гарри видел Тома сломленным, плачущим, молящим о пощаде. Не теперь, когда Том доверял ему то, чего не доверял никому — свою слабость, свою боль, свою жизнь. Они не были любовниками. Хотя иногда — в такие моменты, как сегодня, когда Том смотрел на него с этим странным, тёплым светом в глазах, — Гарри казалось, что грань между «никогда» и «почему бы и нет» становится слишком тонкой. Они не были хозяином и рабом — по крайней мере, не в том смысле, который вкладывали в эти слова законы Министерства. Гарри не хотел власти над Томом. Он хотел… он хотел, чтобы Том перестал бояться. Чтобы он научился спать по ночам. Чтобы он перестал вздрагивать от каждого шороха. И это желание — такое простое — было самым неестественным из всего. Потому что желать добра Тому Реддлу было неправильно. Это противоречило всему, во что Гарри верил. Всему, за что он боролся. Всему, что он потерял. А он всё равно желал. И ничего не мог с собой поделать. Гарри тяжело вздохнул — так, как вздыхают перед прыжком в холодную воду, зная, что будет больно, но понимая, что по-другому нельзя. Он выпрямился, оторвал лоб от двери, провёл ладонью по лицу — по щетине, по шраму, по усталым, воспалённым глазам. И постучал. Три коротких, неуверенных удара. — Войдите, — раздалось из-за двери. Голос Тома был ровным и обманчиво спокойным. Поттер толкнул дверь и шагнул внутрь. Воздух в комнате был тёплым, насыщенным паром из ванной — дверь туда оставалась приоткрытой, и оттуда тянуло влажностью и свежестью. Том сидел на кровати. Он поджал под себя одну ногу — так по-домашнему, так расслабленно, что это выглядело почти непривычно. Почти неправильно на человеке, который ещё несколько недель назад спал на бетонном полу, скованный цепями. Вторая нога касалась пола, босая ступня упиралась в мягкий ворс ковра, и Гарри почему-то задержал взгляд на её бледной, почти прозрачной коже, на синеватых нитях вен, на тонких, хрупких косточках пальцев. На Томе была свободная тёмно-синяя пижама, которая была размера на два больше, чем нужно, и застёгивалась на три пуговицы — слишком низко, слишком открыто. Ткань разошлась на груди, обнажая бледную, ещё влажную после душа кожу, ключицы, выступающие острее, чем следовало бы, и золотой ошейник, который обхватывал тонкую шею. Ошейник мерцал в полумраке — тускло, почти приглушённо, но Гарри видел каждую деталь: гравировку «Собственность Гарри Поттера», тонкие руны, пульсирующие в такт чужому сердцу, и то, как металл нагревается там, где соприкасается с кожей. А по шее, обходя ошейник, стекали капли воды. Медленно. Лениво. Они оставляли за собой влажные, блестящие дорожки, спускаясь к ключицам, к ложбинке между ними, к краю расстёгнутой пижамы, скрываясь в темноте ткани. Гарри перевёл взгляд. Слишком быстро и резко. И тут же почувствовал, как кровь приливает к щекам. Волосы Тома были влажными — почти мокрыми. Тяжёлые чёрные пряди падали на плечи и спину, оставляя на тёмно-синей ткани пижамы расплывающиеся влажные пятна, которые медленно увеличивались, впитываясь в мягкий хлопок. Он вытирал их белым махровым полотенцем. Оно было большим, пушистым, и Том почти терялся в нём, когда проводил по волосам. Лицо Тома было спокойным, как гладь озера глубокой осенью, когда вода становится тёмной, неподвижной и скрывает под собой всё, что должно оставаться на дне. Но Гарри чувствовал его кожей, через ту самую тонкую, неразрывную нить, что тянулась от ошейника к его собственному магическому ядру. Связь пульсировала — тихо, почти незаметно — и в этой пульсации читалось напряжение. А потом Том поднял глаза. Гарри увидел, как его брови чуть сдвинулись к переносице — неуловимое, почти незаметное движение, которое он научился читать за последние недели. Реддл насупился. Секунда и выражение лица снова стало ровным, но осадок остался. Гарри понял: Том ждал чего-то. Может быть, слов. Может быть, объяснений. Может быть, просто того, что Гарри не будет молчать. А он вошёл и замер как истукан, не издав ни звука. Просто стоял, впитывая запах травяного шампуня, рассматривая влажные пятна на пижаме и капли воды, стекающие по бледной шее. Ни слова. Ни жеста. Только связь под рёбрами, которая передавала чужое ожидание. Это ожидание — тихое, терпеливое, почти детское. Будто ребёнок, который затаил дыхание, надеясь, что взрослый первым пойдёт на уступку. Будто Том снова оказался в приюте, у закрытой двери, и ждал, когда кто-нибудь — кто угодно — войдёт и скажет, что всё в порядке, что он не один, что его не бросят. И это понимание ударило Гарри сильнее любого упрёка. Сильнее криков, слёз, проклятий. Потому что тихое ожидание — оно страшнее. В нём нет защиты. Нет гнева, за который можно спрятаться. Есть только надежда — хрупкая, почти раздавленная годами одиночества, но всё ещё живая. И она смотрела на Гарри золотистыми глазами из-под влажных, ещё не высохших ресниц. Гарри улыбнулся. Улыбка вышла кривой, виноватой, с той особенной теплотой, которая появляется, когда понимаешь, что облажался, но человек напротив всё равно готов тебя выслушать. В ней не было оправданий — только признание собственной неправоты и робкая надежда, что это признание чего-то стоит. — Прости, — сказал Гарри, и голос его прозвучал тише, чем он хотел — почти шёпотом, который едва нарушил тишину комнаты. Он шагнул вперёд. Один шаг. Маленький. Неуверенный. Но он пересёк невидимую границу, отделявшую порог от того пространства, где начиналось пространство Тома. — Я поступил отвратительно. Я не должен был принуждать тебя через связь. Слова повисли в воздухе. Гарри смотрел, как Том замер. Всего на мгновение. Полсекунды — крошечный, почти неуловимый отрезок времени, которого хватило, чтобы полотенце застыло в руке, чтобы золотой ошейник на секунду вспыхнул ярче и тут же погас, возвращаясь к привычному тусклому мерцанию. А потом Том выдохнул. Незаметно. Негромко. Выдох, который Гарри уловил только потому, что связь передала ему вибрацию чужих лёгких, чужой груди, чужого облегчения. И плечи Тома чуть опустились — расслабляясь, опадая, будто он тоже всё это время носил невидимую тяжесть и только сейчас позволил себе её сбросить. — Всё в порядке, — коротко сказал Том, пожимая плечами. Жест был почти небрежным, почти равнодушным. Но Гарри видел, как дрогнули его пальцы на полотенце, как он сжал ткань, а потом медленно, нарочито неторопливо разжал, возвращая себе контроль над телом, которое всё ещё не до конца ему подчинялось. В его голосе не было прощения. Не было и осуждения. Только констатация факта: это случилось, это было больно, но я здесь, и ты здесь, и мы всё ещё разговариваем. Том снова принялся вытирать волосы — неторопливо, почти лениво, водя полотенцем по чёрным прядям, которые уже начинали подсыхать, завиваясь в мелкие, непослушные кольца у висков и на затылке. Движения его были расслабленными, даже какими-то домашними — такими, какие бывают только в полном одиночестве, когда никто не смотрит. Но Гарри смотрел. И Том знал это. — На самом деле я и правда не ожидал такого, — добавил Реддл, и уголки его губ чуть дрогнули в неуловимой полуулыбке. — Но… ты меня впечатлил. Гарри прищурился. Впечатлил — не то слово, которое он ожидал услышать. Не «прощаю», не «мне было больно», не «как ты мог». Впечатлил. Словно речь шла о дуэли или сложном магическом трюке, а не о том, как Гарри, сам того не желая, вторгся в чужое сознание, воспользовавшись связью, которую Том не выбирал. В голосе Тома, в этом коротком, почти небрежном «но» промелькнуло что-то странное. Изумлённое признание чужой силы. Той самой, которую он привык считать своей исключительной прерогативой. Признание, что кто-то, а именно Гарри Поттер, его вечный враг и невольный хозяин, оказался способен на такое, чего Том от него не ждал. Гарри показалось, или в этих золотистых глазах действительно мелькнуло восхищение? — Я и себя впечатлил, — устало сказал Гарри, проходя в комнату. Он опустился на край кровати, рядом с Томом, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела, но не настолько, чтобы вторгаться в личное пространство. Матрас прогнулся под его весом, и Том чуть качнулся, но не отстранился. Полотенце упало с плеч на колени, открывая влажные, чуть вьющиеся пряди у висков, и Гарри поймал себя на мысли, что хочет дотронуться до них. Убрать за ухо. Провести пальцами по ещё мокрой, прохладной коже. Он не сделал этого. Вместо этого он уставился на свои руки — лежащие на коленях, шрамы на костяшках, мозоли от палочки, грубые, обветренные пальцы, которые умели быть и нежными, и беспощадными. Он смотрел на них и вспоминал, как сильно они дрожали несколько часов назад — мелко, противно, безвольно, — когда он, сам того не желая, вторгся в чужое сознание, воспользовавшись связью, которую Том не выбирал. — Никто не должен заставлять тебя, — продолжил Гарри, и голос его был глухим, почти безжизненным. — Это неправильно. Тишина. Том повернулся к нему. Движение было плавным, почти ленивым — он не спешил, наслаждался каждой секундой, растягивал момент, как кошка, потягивающаяся на солнце. Его лицо оказалось в опасной близости от лица Гарри — так близко, что Поттер видел каждую ресницу, отбрасывающую крошечную тень на бледную кожу, каждый блик золота в глубине радужек. — Почему же? — спросил он, и голос его был низким, бархатным, с той особенной, вибрирующей интонацией, от которой у Гарри пробежали мурашки по спине — от копчика до затылка, волна за волной, оставляя после себя только жар и лёгкое головокружение. — Разве ты не мой хозяин? Гарри впился взглядом в его губы. Эти губы — бледные, чуть припухшие после горячего душа, с едва заметной трещинкой посередине нижней, которую Том иногда покусывал, когда задумывался, — изгибались в улыбке, которую Гарри уже начинал узнавать. Опасной. Манящей. Той самой, которая когда-то сводила с ума половину Хогвартса — профессоров, студентов, даже призраков, говорят, теряли дар речи, когда он проходил мимо. А теперь, спустя десятилетия, она сводила с ума его. Гарри Поттера. Мальчика, Который Выжил. Человека, который должен был ненавидеть эту улыбку до глубины души. Но он не ненавидел. Жар поднялся откуда-то из груди — из того самого места, где пульсировала связь, где магия Тома сворачивалась у его ядра, как уставший зверь. Он разливался по шее, по щекам, по кончикам ушей, заставляя кожу гореть. Гарри чувствовал, как кровь приливает к лицу, как становится трудно дышать — не от страха, не от гнева, не от той привычной тяжести, которая сопровождала его всю жизнь. От того, что происходило между ними. В этой хрупкой, почти нереальной тишине, где не было ни войны, ни Министерства, ни пророчеств — только они двое. Он неловко потёр шею — жест, который выдавал его с головой, выдавал всё его смущение, всю его растерянность, всё то, что он так старательно прятал за маской уверенного аврора. А потом провёл ладонями по волосам, взъерошивая их, запуская пальцы в тёмные, непослушные пряди, пытаясь собраться с мыслями, которые разбегались, стоило Тому посмотреть на него так. — Я… — Гарри запнулся, прокашлялся, чувствуя себя мальчишкой на первом свидании, а не взрослым аврором, прошедшим через две войны. — Давай забудем об этом казусе. — Ладно, хозяин, — легко согласился Том, и в его голосе зазвенели те самые, знакомые нотки — насмешливые, тёплые, чуть хрипловатые, от которых у Гарри перехватывало дыхание. Поттер поднял глаза. Том смотрел на него с выражением невинности — такой наигранной, такой преувеличенной, что любой другой на месте Гарри рассмеялся бы в голос. Эта невинность была картонной, фальшивой, нарочито-идеальной — как декорации в дешёвом театре. Но в золотистых гладах, в их сияющей, живой глубине, плясали чёртики. Те самые, которые появлялись, когда Том знал, что делает, когда он наслаждался каждым мгновением, каждой секундой чужого замешательства, каждой каплей того смущения, которое так старательно прятал Гарри. Он не просто дразнил. Он наслаждался. — Ты издеваешься? — спросил Гарри, но в его голосе не было злости. Было только усталое, тёплое, почти нежное бессилие перед этим человеком. — Нет, что вы, хозяин, — Том покачал головой, и влажная прядь упала на лоб, прилипнув к бледной, ещё чуть влажной после душа коже. Его лицо было воплощением невинности — ресницы опущены, губы сложены бантиком, щёки чуть порозовели. Невинность была такой идеальной, такой безупречной, что фальшь была очевидна с первого взгляда. И от этого — ещё забавнее. — Я сама покорность. Гарри смотрел на него. На эту улыбку — тёплую, опасную, манящую. На эти сияющие, насмешливые глаза, в которых горели золотые искры, отражая свет магических ламп. На то, как Том сидел на кровати, босиком, с мокрыми, ещё не успевшими высохнуть волосами, в пижаме, которая была ему чуть великовата, и чувствовал себя… дома. Не в Министерстве, не во временном убежище, не в очередной клетке. А дома. Впервые за долгие годы. Впервые за всю свою жизнь. И это ощущение — чужое, незнакомое, почти забытое — передавалось через связь, пульсировало под рёбрами Гарри, согревая его изнутри. И Гарри улыбнулся в ответ. Улыбка вышла широкой, искренней, с той тёплой хрипотцой, которая появляется, когда усталость отступает перед чем-то более важным. Когда все защиты, все маски, все «я в порядке» рассыпаются прахом, оставляя только то, что есть на самом деле. — Ты невыносим, — сказал Гарри. — Знаю, — просто ответил Том, пожав плечами. Будто речь шла о погоде или о том, что трава зелёная. Будто это было очевидным фактом, не требующим доказательств. В его голосе звенело веселье — тихое, ленивое, как у кота, который наконец дождался, чтобы его почесали за ухом. Он явно наслаждался этой игрой, этим перебрасыванием словами, этим странным, неправильным, но таким желанным вниманием. — И я это повторю. И не раз, — сказал Гарри, стараясь, чтобы голос звучал строго, но уголки его губ предательски ползли вверх. Поттер откинулся на кровати, падая спиной на мягкое одеяло, и уставился в потолок. Тени от магических ламп сплетались в причудливые, постоянно меняющиеся узоры — вот профиль горгульи, вот карта Лондона, вот их сплетённые силуэты. Гарри смотрел на них, но не видел. Он чувствовал только Тома рядом — его присутствие, его тепло, его запах. И это было… хорошо. Это было спокойно. — Том, — позвал Гарри. Голос его был тихим, почти сонным. — М? — отозвался Том. Он смотрел на свои руки, но Гарри видел краем глаза, как дрогнули его ресницы — он слушал. Гарри помолчал, собираясь с мыслями. Он думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад он не мог представить, что будет лежать на кровати Тома Реддла и беспокоиться о его безопасности. Ещё несколько лет назад он сам хотел бы заточить Тома в Азкабан и выбросить ключ. А теперь... — Пока ты здесь один, — продолжил Гарри, и в его голосе проскользнула та самая, аврорская нотка, которая появлялась, когда он инструктировал новобранцев. Но сейчас она была мягче, теплее, почти домашней. — Постарайся реже выходить в коридор один. Особенно когда меня нет рядом. Он не смотрел на Тома. Боялся, что увидит в его глазах насмешку — или, что хуже, понимание. Понимание того, что Гарри Поттер, герой магической Британии, победитель Тёмного Лорда, волнуется. Переживает. Боится. Хотя сам себе в этом до конца не признавался. Боялся, что однажды вернётся из командировки, откроет дверь, а за ней будет пусто. Или хуже — чьи-то чужие руки, чужое присутствие, чужое насилие, от которого он не сможет защитить. — Ты переживаешь? — спросил Том. В его голосе не было привычной едкости. Исчезла колкая насмешка, которой он обычно прикрывал свои слабости. Скорее удивление. Как будто сама мысль о том, что кто-то может о нём волноваться, была для него чужеродной, непривычной, но не неприятной. Как тёплая вода после ледяного душа. Как мягкая пижама после тюремной робы. — Нет… — Гарри запнулся, чувствуя, как тепло разливается где-то под рёбрами, пульсируя в такт чужому сердцебиению. Но Гарри знал: Том чувствует его ложь так же отчётливо, как он сам — чужую обиду, страх, надежду. Они были слишком связаны, чтобы врать друг другу. Даже в мелочах. — Точнее, да, — выдохнул он, сдаваясь. Признавая то, что так долго отрицал. — Хоть здесь и есть охранные чары, и Сентри будет присматривать… но всё равно. Будь аккуратен. Он наконец повернул голову. Том сидел рядом, поджав под себя одну ногу, и смотрел на него сверху вниз. На его лице не было насмешки. Не было привычной холодной отстранённости. Только внимательное, спокойное ожидание — и что-то ещё. Что-то тёплое, глубокое, почти нежное, что Гарри боялся назвать, потому что назвать — значит признать. А признать — значит потерять контроль. А он и так уже его потерял. В тот самый момент, когда постучал в эту дверь. Или раньше — когда впервые увидел Тома в камере Азкабана. Или ещё раньше — когда тот стоял перед ним в пламени Хогвартса, и Гарри вдруг понял, что не хочет его смерти. — Я буду, — тихо сказал Том. — Я не дурак, Поттер. Я знаю, что здесь есть те, кто хотел бы меня уничтожить. Я не собираюсь облегчать им задачу. Гарри кивнул. Он знал, что Том умён. Знал, что он выжил в Азкабане не только благодаря магии, но и благодаря хитрости, терпению, умению просчитывать шаги вперёд. И всё равно — волновался. Потому что это был Том. Его Том. И мысль о том, что с ним может что-то случиться, пока Гарри будет далеко отсюда, заставляла его внутренности сжиматься в тугой, болезненный узел. — Смотри у меня, — сказал Гарри, стараясь придать голосу шутливую нотку, но получалось плохо. Слишком много правды было в этих словах. — Если вернусь и узнаю, что ты выходил в коридор без охраны… — Что? — Том чуть приподнял бровь, и в его глазах мелькнул знакомый, дразнящий огонёк. — Накажешь меня, хозяин? Гарри закатил глаза, чувствуя, как жар снова приливает к щекам. — Ты невозможен. — Вы уже говорили, — парировал Том, и в его голосе звенело веселье. Гарри улыбнулся. Широко, искренне, с той тёплой хрипотцой, которая появлялась, когда усталость отступала перед чем-то более важным. Перед этим. Перед ними. Он протянул руку. Пальцы Гарри коснулись волос Тома — влажных, тяжёлых, ещё не успевших высохнуть после душа. Они скользнули в чёрную густоту, и Гарри почувствовал, как магия откликается на его желание — не приказ, не требование, не принуждение, от которых он поклялся отказаться. А просто тихое, тёплое «пусть будет так». «Пусть ему будет тепло». «Пусть он знает, что я рядом». Из кончиков его пальцев вырвались искры: красные, как кровь, как аврорская мантия, как тот самый огонь, который горел в нём всякий раз, когда он думал о Томе. Они пробежали по чёрным прядям, впитывая влагу, превращая её в лёгкий, почти невесомый пар, который тут же растворился в воздухе, наполняя комнату тонким, едва уловимым ароматом озона и нагретой кожи. Волосы Тома, секунду назад мокрые и тяжёлые, ставшие мягкими, шелковистыми, рассыпались по плечам и спине живыми, блестящими волнами — чёрными, как смоль, и такими же глубокими. Том вздохнул. — Спасибо. Гарри не сразу убрал руку. Его пальцы замерли в волосах Тома, перебирая мягкие, чуть вьющиеся пряди у затылка. Он чувствовал подушечками тепло чужой кожи — уже не ледяной, не больнично-стерильной, а живой, тёплой, почти горячей. Чувствовал лёгкое биение пульса там, где шея переходила в плечо, где тонкая кожа скрывала то, что Том так долго прятал от всех. И чувствовал, как Том постепенно расслабляется под его прикосновением — не сразу, не полностью, а мышца за мышцей, будто тело само отвыкло от доверия и теперь училось заново. Как кот, который долго жил на улице, шипел на каждую протянутую руку — и наконец решил, что его не обидят. Потом Гарри вздохнул — глубоко, с сожалением, с той неохотой, которая появляется, когда не хочется отпускать, но понимаешь, что надо, — и убрал руку. Пальцы скользнули по чёрным прядям в последний раз, задержались на секунду у виска, коснулись края ошейника — и упали. — Я уезжаю завтра, — сказал Гарри, возвращаясь к деловому тону. Он старался, чтобы голос звучал ровно, буднично, как при обсуждении плановой операции. — Командировка. На пару дней. Том молчал. Только его пальцы — тонкие, бледные, с идеально овальными ногтями — чуть сжали край одеяла. В этом жесте, почти незаметном, было всё: напряжение, которое он не хотел показывать; страх, который он не признавал даже перед собой; и что-то ещё — что-то, напоминающее собственничество. Будто он боялся, что Гарри уедет и не вернётся. Или вернётся другим. Или вообще забудет, зачем уезжал. — Поэтому, — Гарри посмотрел на него, стараясь, чтобы взгляд был твёрдым, уверенным, хотя внутри всё дрожало, — отдохни. Подумай о деле, если хочешь. Или не думай — твоё право. И я попрошу Сентри зайти. Даст тебе какие-нибудь книги. Развлечёшься. Домовики будут приносить еду. Том не ответил. Только смотрел на Гарри — внимательно, изучающе, как смотрят на карту перед опасным путешествием, стараясь запомнить каждую деталь, каждый изгиб, каждую возможную ловушку. В его золотых глазах что-то мерцало — вопрос, который он не решался задать. Или ответ, который боялся услышать. Или просто то, что он сам не мог до конца понять — слишком новое, слишком непривычное, чтобы встроить в привычную картину мира, где всё делилось на полезное и опасное, на врагов и союзников, на тех, кто останется, и тех, кто уйдёт. Гарри лёг поудобнее. Он вытянулся на покрывале, закинув руки за голову, и снова уставился в потолок — туда, где тени продолжали свой бесконечный, завораживающий танец. Матрас был мягким, продавленным именно так, как нужно — не слишком жёстким, не слишком утопающим. Одеяло пахло лавандой и чем-то ещё. Тем особенным, тёплым, почти неуловимым запахом, который уже начинал ассоциироваться у него с Томом. Запахом, который оставался на подушках, на простынях, на пижаме, которую Том носил по вечерам. Запахом, который Гарри ловил на себе, когда возвращался в свою пустую комнату, и который делал её чуть менее пустой. Гарри закрыл глаза на секунду — всего на секунду, — позволяя усталости взять верх. Веки тяжелели, дыхание становилось глубже, граница между явью и дрёмой истончалась, превращаясь в едва заметную линию. Но тут же он снова открыл их — потому что почувствовал, как кровать прогнулась рядом. Том залез на кровать с ногами. Он двигался бесшумно, по-кошачьи грациозно — так, как умеют только те, кто годами учился не издавать лишних звуков, кто выживал благодаря тишине и незаметности. Теперь он нависал над Гарри, опираясь на руки по обе стороны от его плеч, замыкая его в кольцо из своих рук и своего присутствия. Волосы Тома, высушенные магией Гарри, мягкой чёрной волной падали на плечи, касаясь щёк Поттера, когда Том чуть наклонял голову. Пряди скользили по его коже, оставляя за собой лёгкое, почти невесомое прикосновение и Гарри казалось, что он чувствует каждую из них, каждую отдельную, чёрную, блестящую нить. Его глаза светились. Буквально — золотистым, мягким, тёплым светом, который, казалось, исходил из самой глубины радужек, согревая всё вокруг. — Ты надолго? — спросил Том. Голос его был тихим, почти шёпотом — таким тихим, что Гарри пришлось затаить дыхание, чтобы расслышать. — Постараюсь за день управиться, — ответил Гарри, стараясь не смотреть на его губы. Получалось плохо. Очень плохо. Потому что губы Тома были так близко. И мужчина просто смотрел на Гарри в упор, и его губы были расслаблены, чуть приоткрыты, приглашающе — случайно или нарочно, Гарри не знал. И не хотел знать. — Нам нужно лишь расследовать место и понять, причастны ли вампиры или нет, — продолжил он, надеясь, что голос звучит ровно, буднично, не выдавая того, что творится у него внутри. — В место, куда мы едем, нет специалистов. Глухая деревушка. Том чуть склонил голову набок — грациозно, плавно, как делают кошки, когда прислушиваются к чему-то, что слышат только они. Чёрная прядь, непослушная и шелковистая, упала на лоб, коснувшись его брови, и Гарри почувствовал непреодолимое желание убрать её. Провести пальцами по чужому лбу, заправить волосы за ухо, коснуться края ошейника, который туго обхватывал тонкую шею. Он не пошевелился. — Вампиры? — переспросил Том, и в его голосе зазвучал интерес — тот самый, живой, острый, хищный интерес, который делал его лицо почти красивым. Почти — потому что красивым оно было всегда, просто сейчас в нём появилось что-то ещё. Жизнь. Любопытство. — Иногда они вылазят и наводят беспорядки, — пояснил Гарри, радуясь смене темы, возможности отвлечься от этих губ, от этих глаз. — Конечно, после заключения договора всё стало проще, но не все упыри готовы подчиняться. Том задумчиво нахмурился. Меж его бровей пролегла тонкая, едва заметная складка — та самая, которая появлялась, когда он прокручивал в голове сложные магические формулы, вспоминал забытые ритуалы или пытался собрать воедино обрывки собственной памяти. — Договор же заключили… в пятьдесят первом? — уточнил он, и в его голосе не было вопроса — скорее, проверка себя, попытка нащупать почву под ногами в том прошлом, которое так старательно выжигали из его памяти Невыразимцы. — Да. Ты хорошо помнишь это, — Гарри улыбнулся краем губ. В его голосе прозвучало нечто среднее между удивлением и уважением. Том помнил то, что было важно. Помнил договоры, даты, имена — всё, что касалось власти, влияния, магии. И забывал то, что делало его человеком — боль, страх, унижение. Или не забывал, а прятал так глубоко, что сам переставал находить. — Ну конечно, — Том усмехнулся, но усмешка вышла странной. Она была… смущённой. Почти виноватой. Как у человека, которого поймали на чём-то неожиданном — на том, что ему небезразлично. На том, что он помнит не только из расчёта. — Это ведь… Он запнулся. Гарри замер, ожидая продолжения. Тишина тянулась секунду, другую, третью. Том молчал. Его глаза — золотистые, сияющие, такие близкие, что Гарри видел в них собственное отражение, — вдруг расширились. А на бледных, почти прозрачных щеках проступил едва заметный румянец. Румянец. На Томе Реддле. Гарри пришлось моргнуть — раз, другой, третий, — чтобы убедиться, что ему не показалось, что это не игра света, не отблеск магических ламп. Румянец был настоящим. Он разливался по высоким скулам, по кончикам ушей, по той тонкой коже, где шея переходила в плечо, и делал Тома не Тёмным Лордом, не бывшим безумцем, не рабом с ошейником на шее — а просто… человеком. Смущённым. Растерянным. Почему-то прекрасным в этой своей неуклюжей уязвимости. — Ну… — Том отвёл взгляд в сторону. Резко, почти испуганно, как будто боялся, что Гарри увидит в его глазах что-то, чего не должен. Он смотрел на стену, на шторы, на собственные пальцы, лежащие на одеяле, на что угодно — только не на Гарри. И это было так нехарактерно, так… человечески, что у Поттера перехватило дыхание. — Я… — Ты что? — Гарри приподнялся на локтях, недоумённо глядя на него. В его голосе не было насмешки — только искреннее, жадное любопытство. Ему хотелось знать. Хотелось заглянуть за эту маску, за эту стену, которую Том так старательно выстраивал десятилетиями. Хотелось увидеть то, что он прятал ото всех. Том покраснел сильнее. Теперь это было заметно даже в тусклом, приглушённом свете ламп — лёгкий, розоватый оттенок, разлившийся по высоким скулам, по кончикам ушей, по бледной шее, туго обтянутой золотым ошейником. Ошейник мерцал — то ли отражая свет, то ли пульсируя в такт чужому сердцу, которое вдруг забилось чаще. Он явно хотел сказать что-то — и так же явно не мог заставить себя. — Я… чуть-чуть помог наладить взаимодействие с ними, — выдавил он наконец, и голос его звучал приглушённо, почти виновато. Слова вырывались с трудом, будто каждое из них приходилось вытаскивать из самой глубины, из того места, где пряталось всё, что он не хотел показывать. — Но только ради своей выгоды, — добавил он быстро, слишком быстро, словно оправдываясь. — Мне нужно было уменьшить волнения в стране. Гарри смотрел на него, не веря своим глазам. Том Реддл — Тёмный Лорд, который когда-то смеялся над понятием «общее благо», который презирал слабость и милосердие, который строил свою империю на страхе и крови, — помогал налаживать дипломатические отношения с вампирами. И стеснялся этого. Стеснялся так, что отводил взгляд и краснел, как школьник, которого поймали на добром деле. Стеснялся так, что его пальцы дрожали, сжимая край одеяла. — Ты… — Гарри начал и замолчал, не находя слов. Внутри него смешалось всё — удивление, восхищение, что-то тёплое и огромное, что не помещалось в груди. — Что? — Том наконец посмотрел на него, и в его золотых глазах плескалось что-то — вызов пополам со смущением. — Думаешь, я сразу стал Тёмным Лордом и начал всех убивать? Нет, Поттер. Власть не берётся из ниоткуда. Её нужно строить. Кирпичик за кирпичиком. И иногда для этого приходится… помогать. — Помогать вампирам? — уточнил Гарри, и уголки его губ предательски поползли вверх. В голосе его звенели смешинки — тёплые, почти ласковые. — Помогать стране, — поправил Том, и в его голосе вернулась привычная, колючая нотка. Но она была мягче, чем обычно. — Уменьшать хаос. Чтобы потом, когда я приду к власти, мне не пришлось разгребать чужое дерьмо. — Конечно, — Гарри кивнул с самым серьёзным видом, хотя внутри него всё смеялось — легко, свободно, почти счастливо. — Исключительно ради выгоды. Ни капли альтруизма. — Ни капли, — подтвердил Том, но щёки его всё ещё розовели, а взгляд метался, не в силах остановиться на лице Гарри дольше, чем на секунду. Он явно хотел уйти. Хотел вырваться из этой комнаты, из этого разговора, из этой странной, душащей близости, которая заставляла его говорить то, что он не планировал говорить. Хотел сбежать от собственной уязвимости, от того, как Гарри смотрит на него — слишком пристально, слишком тепло, слишком видяще. Том дёрнулся. Резко, порывисто — как пружина, которая наконец распрямилась. Он отстранился и сел, собрался встать, уйти, скрыться в ванной, за шторой, за любой дверью, за любым барьером, лишь бы не чувствовать этого взгляда на своей коже. Его лицо горело, шея горела, ошейник, казалось, раскалился докрасна, хотя Гарри не приказывал ему ничего. — Я… — начал он, не зная, что сказать, не зная, как объяснить это внезапное, дикое желание исчезнуть. — Мне нужно… Он не договорил. Потому что Гарри схватил его за руку. Пальцы Поттера сомкнулись на его запястье — крепко, уверенно, не оставляя ни малейшего шанса на освобождение. Хватка была стальной, но не грубой — скорее, отчаянной. В ней чувствовалось что-то собственническое, что-то такое, от чего у Тома перехватило дыхание. — Не уходи, — тихо сказал Гарри. В его голосе не было приказа — только просьба. Твёрдая, как сталь, и в то же время хрупкая, как стекло. — Не надо. Том замер. Время остановилось. Он стоял, полуобернувшись к выходу, с зажатым запястьем в чужой руке, и чувствовал, как пульс бешено колотится под пальцами Гарри. Чувствовал, как тот, наверное, считает каждый удар — испуганный, сбивчивый, не подчиняющийся воле. Чувствовал, как его собственное тело предаёт его, отказываясь уходить, оставаясь здесь, в этой комнате, в этой близости, от которой хотелось одновременно бежать и остаться навсегда. А потом Гарри потянул. Рывок был неожиданным — мягким, но настойчивым. Том потерял равновесие, и мир вокруг него кувыркнулся. Секунда— и он уже лежал на спине, прижатый к мягкому одеялу, с Гарри, нависающим сверху. Кровать глухо скрипнула под их весом. Том оказался заперт. Гарри стоял на коленях по обе стороны от его бёдер, прижимая его к постели. Одна рука всё ещё сжимала запястье Тома, прижатое к подушке над головой. Вторая упёрлась в матрас рядом с его плечом, замыкая клетку. Их разделяли считанные дюймы — Гарри нависал над ним, тяжёлый, горячий, пахнущий дождём и порохом, и Том чувствовал его дыхание на своих губах. В золотистых глазах Тома плескалась паника. Его грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью пижамы. Ошейник пульсировал — ярко, требовательно, в такт бешеному ритму двух сердец. — Пусти, — выдохнул Том, и голос его сорвался — предательски, постыдно сорвался, превратившись в хрип. Он попытался вырваться — дёрнул запястьем, дёрнул вторым, но Гарри держал крепко. Слишком крепко. Или, может быть, Том сам не хотел вырываться достаточно сильно. — Нет, — сказал Гарри, и в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Только спокойная, твёрдая уверенность. — Ты никуда не уйдёшь. — Я не… — Том сглотнул, и кадык его болезненно дёрнулся. — Я не собирался… Я просто… Он не знал, что сказать. Слова путались, обрывались, не успев родиться. Потому что Гарри был слишком близко. Потому что его тело, прижатое к кровати чужим весом, вдруг перестало слушаться — и не хотело слушаться. Потому что внизу живота разливался жар, которого он не чувствовал годами. Потому что ошейник горел, и магия Гарри перетекала в него, смешиваясь с его собственной, и Том не мог понять, где заканчивается один и начинается другой. — Ты чего так стесняешься? — спросил Гарри, и в его голосе появилась лёгкая, почти ласковая насмешка. — Это ведь ты — Тёмный Лорд. Тот, кого боялась вся Британия. А краснеешь, как девочка на первом свидании. — Я не краснею! — выпалил Том, но щёки его горели, и они оба знали, что это ложь. — Краснеешь, — спокойно возразил Гарри, и его пальцы — те, что сжимали запястье Тома, — чуть погладили внутреннюю сторону его руки. Там, где кожа была тонкой, почти прозрачной, и пульс бился так сильно, что, казалось, вот-вот прорвёт её. — И меня интересует причина. Покажи мне. Том замер. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым, пропитанным электричеством и желанием. Он чувствовал каждое движение Гарри — как тот чуть наклоняет голову, как его дыхание становится глубже, как его зрачки расширяются, захлёстывая зелень радужек чёрной, бездонной водой. Как Гарри наклоняется и прижимает лоб к его лбу. Кожа к коже. Тепло к теплу. Их дыхание смешалось в единый, прерывистый ритм. Ошейник на шее Тома вспыхнул — ярко, ослепительно, пульсируя золотым светом, который заливал комнату, отражался от стен, от потолка, от их лиц. Связь под рёбрами натянулась, загудела, забилась в такт двум сердцам, сливающимся в один бешеный ритм. — Гарри… — прошептал Том, и это было не сопротивление. Это была капитуляция. Гарри наклонился ниже. Их носы соприкоснулись. Том чувствовал его дыхание на своих губах — тёплое, прерывистое, пахнущее мятой и чем-то ещё, от чего кружилась голова. — Покажи мне. Пожалуйста, Том. Том судорожно сглотнул. Было жарко — не от ламп, не от одеяла, а от чего-то другого, что разгоралось между ними, как пламя между двумя сухими поленьями. Он внимательно посмотрел в глаза Гарри — и всё вокруг поглотила зелень. Не та зелень, что была в глазах Поттера — живая, тёплая, знакомая. Другая. Глубокая. Бесконечная. Зелень древнего леса, куда не ступала нога человека. Зелень изумрудов, в которых спят проклятия. Зелень воды над утёсом, где море встречается с небом и нельзя понять, где заканчивается одно и начинается другое. Гарри провалился в неё. Сначала он увидел зелёное марево — густое, живое, пульсирующее. Оно обтекало его со всех сторон, тёплое, как летний воздух перед грозой, и в то же время прохладное, как утренний туман над озером. В этом мареве не было ни верха, ни низа, ни начала, ни конца. Только цвет. Только ощущение. Только зов. А потом он почувствовал ветер на своих щеках. Не сквозняк из коридора, не дыхание Тома. Другой ветер — древний, солёный, пахнущий дальними странствиями и забытыми тайнами. Он пришёл из ниоткуда и уходил в никуда, касаясь кожи, как чужие пальцы, и оставляя после себя лёгкую, едва уловимую дрожь. Ветер принёс с собой шёпот. Гарри не мог разобрать слов — они были слишком тихими, слишком далёкими, слишком странными. Они шелестели, как сухие листья под ногами, как страницы старых книг, которые никто не открывал столетиями. А потом, прямо перед его лицом, промелькнуло белое кружево. Оно возникло из ниоткуда — сотканное из лунного света и утренней росы, из первых снежинок и последних вздохов осени. Кружево парило в воздухе, невесомое, почти призрачное, переливаясь серебром в зелёном мареве. Гарри вытянул руку — не думая, не сомневаясь, просто повинуясь инстинкту. Его пальцы почти коснулись его. Он почувствовал текстуру — мягкую, прохладную, живую. Кружево дрогнуло под его пальцами, как крыло бабочки, как ресница спящего, как то, что не предназначено для чужих рук. И растворилось. Гарри перестал чувствовать своё тело — только взгляд, только сознание, только жажду увидеть то, что ему показывали. А потом зелень расступилась. Он стоял в комнате, которой не знал. Воздух здесь был холодным, пахло старым деревом, воском и чем-то ещё — неуловимым, терпким, как кровь. Высокие окна выходили на ночное небо, усыпанное звёздами, но звёзды эти были чужими — слишком яркими, слишком близкими, слишком неправильными. Где-то вдалеке горел камин, но его свет не грел — только отбрасывал длинные, дрожащие тени на стены, заставленные книгами в кожаных переплётах. И в центре этой комнаты, в этом неестественном, зыбком свете, стояли двое. Первого Гарри узнал сразу. Молодой Том Реддл, которому на вид было года двадцать четыре, Гарри не мог сказать точно. Его чёрные волосы были аккуратно зачёсаны, лицо — безупречно, холодно, красиво. На нём была тёмная мантия, дорогая, идеально сидящая, и в руке он держал палочку — не угрожающе, скорее, как украшение, как продолжение его воли. Но глаза… глаза Тома были не золотыми. Они были алыми. В них не было той теплоты, которую Гарри привык видеть в своём Томе. В них была только сталь. Только расчёт. Только холодная, бесконечная жажда. Второй стоял в тени, у самого края света, который отбрасывал камин, — и тень эта была его стихией. Она не скрывала его, а скорее, подчёркивала, делая частью себя, как будто он родился из неё и когда-нибудь обязательно вернётся обратно. Длинные светлые волосы свободными, почти невесомыми прядями падали на плечи, переливаясь в неровном свете пламени то серебром, то пеплом, то цветом старой слоновой кости. Они были такими бледными, что казалось, будто сам свет струится по ним, не в силах задержаться, скользя дальше — к острым, чуть выступающим скулам, к тонкой линии подбородка, к бледным, почти прозрачным губам, которые чуть заметно изгибались в ленивой, опасной усмешке. Черты его лица казались выточенными из того же материала, что и лунный свет — изящными, хрупкими, но в этой хрупкости чувствовалась сила. Не грубая, не животная, а другая — древняя, терпеливая, как у существ, которые живут дольше, чем положено смертным. Уши его были заострёнными — не той грубой, хищной формы, что у гоблинов, а утончёнными. Глаза — самое страшное и самое прекрасное в его лице. Они были светлыми, почти прозрачными, с глубокими, бездонными зрачками, которые, казалось, вбирали в себя весь свет вокруг. В них читались века — не годы, не десятилетия, а целые эпохи. В них была мудрость, которая не приходит с книгами, и печаль, которая не лечится временем. И ещё что-то — то, что заставляло молодого Тома, который никогда ничего не боялся, напрячься и крепче сжать палочку. Что-то, что делало их присутствие в одной комнате почти интимным — как будто они делили не воздух, а нечто большее. Как будто между ними уже была история, о которой Гарри ничего не знал. На мужчине была чёрная рубашка — простого кроя, но из такой тонкой, струящейся ткани, что она казалась второй кожей. Она облегала его стройную, почти аскетичную фигуру, подчёркивая каждое движение, каждый изгиб тела, которое было одновременно и гибким, и сильным. Брюки — такие же чёрные, облегающие, — заканчивались у щиколоток, открывая бледную, почти прозрачную кожу, просвечивающуюся в тех местах, где свет камина касался её. В ушах его поблёскивали серьги. Одна — с ярким, алым камнем, который пульсировал в такт каминному пламени, то вспыхивая, то затухая, как живой уголёк. Другая — длинная металлическая подвеска, тонкая, изящная, с едва заметными рунами, выгравированными на её поверхности, — тихо звенела при каждом его движении, издавая звук, похожий на далёкий колокольчик. Он стоял, прислонившись к книжному шкафу, скрестив руки на груди, и смотрел на молодого Тома. Но в его позе было что-то ещё — расслабленность человека, который может позволить себе вольности. Которому не нужно доказывать свою силу, потому что она и так очевидна. Воздух вокруг него был холоднее, чем в остальной комнате — Гарри почувствовал это кожей, хотя находился лишь в видении. От этого человека веяло могильным холодом, тем самым, который бывает в склепах, куда веками не заходило солнце. Но в этом холоде не было угрозы. Была только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость того, кто живёт слишком долго. И ещё что-то — странная, почти болезненная нежность, которую он, казалось, прятал глубоко внутри, за слоями веков и потерь. Когда он заговорил, его губы двигались плавно, почти лениво, как у человека, который давно отвык спешить. Голос был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой — не больной, а той, которая появляется от долгого молчания. — Если ты поможешь мне, — сказал он, и слова его были тягучими, как смола, — то я заключу договор. Он ведь тебе нужен? — Да, — ответил молодой Том, и в его голосе не было ни капли сомнения. Только холодная, железная уверенность. Гарри перевёл взгляд на Тома и только сейчас заметил кольцо на его пальце. Чёрный камень тускло поблёскивал в свете камина, отбрасывая крошечные, дрожащие блики на его бледную кожу. Гарри узнал его сразу. Крестраж. Кольцо Гонтов. Тот самый артефакт, который когда-то чуть не убил Дамблдора. Поттер вздохнул и не мог отвести взгляд от чёрного камня, пульсирующего в такт пламени. Никто не мог представить, какую силу несло это кольцо. Никто, кроме него. — Но какие условия? — спросил Том, и в его голосе появилась осторожность. Хищная, расчётливая осторожность человека, который привык торговаться. Блондин улыбнулся. Улыбка его была медленной, почти ленивой, и в ней не было ни тепла, ни угрозы — только странное, почти усталое удовлетворение. — Умный, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на одобрение. — Ты должен мне помочь. — Помочь? — Том нахмурился, и меж его бровей пролегла та самая тонкая, едва заметная складка, которую Гарри так хорошо знал. Блондин сделал шаг ближе. Один. Плавный. Бесшумный. Его длинные светлые волосы колыхнулись, и алая серьга вспыхнула ярче, пульсируя в такт его сердцу или в такт чему-то другому, более древнему. — Как ты знаешь, — сказал он, и голос его упал до заговорщицкого шёпота, — я всего лишь наследник короны. Никак не король. И ещё долго им не стану. Он замолчал, давая словам осесть. Том смотрел на него — пристально, не мигая, как смотрит змея на добычу, прежде чем броситься. — И чем я могу помочь? — спросил он, и в его голосе прозвучала насмешка. — Вряд ли я справлюсь с несколькими сотнями упырей. Блондин усмехнулся — тихо, почти беззвучно. Алая серьга вспыхнула в такт его усмешке. — Я удивлён, — сказал он. — Ты недооцениваешь себя. Том закатил глаза. Жест был таким знакомым, таким человеческим, что у Гарри на секунду перехватило дыхание. Этот жест — его Том делал так же. Точно так же. Спустя десятилетия. — Давай ближе к делу, — сказал молодой Том, скрещивая руки на груди. В его позе было нетерпение. И любопытство. И то странное, почти болезненное напряжение, которое возникает, когда стоишь на пороге чего-то важного. Блондин кивнул — медленно, почти торжественно. Его светлые глаза потемнели, став цветом старого серебра. — Мой отец скоро женится, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала эмоция — отвращение. Глубокое, древнее отвращение того, кто слишком долго смотрел, как старые короли берут себе новых невест. — На какой-то девчонке. Скорее всего, очередная игрушка. Надоест через пару десятилетий — он её сожрёт. Или выбросит. Какая разница. — И? — Том напрягся. Гарри видел, как его пальцы сжали палочку — не угрожающе, а скорее, инстинктивно. Как будто он готовился к прыжку. Блондин резко шагнул к нему. Быстро. Бесшумно. Как тень, которая вдруг решила стать хищником. Теперь они стояли так близко, что их разделяло только дыхание. Том не отступил, но Гарри видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев. Блондин протянул руку к его лицу — медленно, почти невесомо, и Том замер. Воздух между ними стал густым, тяжёлым, пропитанным электричеством и чем-то ещё. Чем-то, что Гарри не мог назвать. Чем-то, что делало эту сцену почти неприличной в своей интимности. — На таких торжествах обычно почитают традиции, — сказал блондин, и его голос упал до шёпота. — Вампиров будет мало. Пятнадцать гостей. Может, двадцать. Охраны нет. Отличная возможность убить Короля. Рука его почти коснулась щеки Тома — замерла в дюйме от бледной кожи. Гарри видел, как Том сглотнул. Как дёрнулся его кадык. — Как? — спросил Том, и в его голосе не было страха. Только холодный, расчётливый интерес. — Хочешь ворваться и убить всех? — Нет, — блондин улыбнулся, и в его улыбке было что-то хищное. Что-то опасное. — Приду не я. Он коснулся рукой щеки Тома. Прикосновение было лёгким — почти ласковым, почти интимным. Пальцы его — длинные, бледные, холодные — скользнули по скуле, по краю челюсти, по губе, которую Том тут же закусил. — Не трогай меня! — Том отстранился. Резко, почти испуганно. Его щёки вспыхнули — Гарри видел этот румянец, такой же яркий, как на лице его Тома несколько мгновений назад. Блондин не обиделся. Он убрал руку — медленно, нехотя, — и его губы дрогнули в улыбке. Не злой. Не насмешливой. Почти… печальной. — Ты идеально подходишь, — сказал он. Том нахмурился. — Чему подхожу? — спросил он, и в его голосе прозвучало раздражение. И ещё что-то — то, что Гарри не мог разобрать. Смущение? Стыд? — К тому, — блондин сделал паузу, и его светлые глаза потемнели, — чтобы войти через парадную дверь. — Что? — Том опешил. Впервые за весь разговор его лицо потеряло маску ледяного спокойствия. Блондин шагнул к нему снова. Теперь они стояли грудь к груди. Том не отступил. Не оттолкнул. Он стоял и смотрел в эти светлые, прозрачные, бесконечные глаза и в его взгляде не было страха. Было что-то другое. Что-то, что заставило Гарри затаить дыхание. — Ты красив, — сказал блондин, и его голос упал до шёпота. — У тебя правильное лицо. Правильная фигура. Правильная… кровь. Никто не заподозрит. Никто не остановит. Он поднял руку — снова, — и на этот раз Том не отстранился. Пальцы блондина коснулись его подбородка, приподняли, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты войдёшь туда как... Внезапно воспоминание помутилось. Края картины поплыли, затягиваясь зеленоватой дымкой, как старые чернила в воде. Гарри почувствовал, как видение ускользает — комнату заволокло маревом, фигуры стали размытыми, голоса — далёкими, почти неразличимыми. Он открыл глаза. Комната вернулась не резко, не рывком, а мягко, как волна, накатывающая на берег. Стены, кровать, лампы, тени на потолке. Всё было на своём месте. Всё было так, как прежде. Но что-то изменилось. Что-то стало глубже, острее, настоящее. Гарри лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Тома. Тот спал. Его лицо было бледным — бледнее обычного, с лёгкой синевой под глазами, которая появлялась, когда он слишком долго не спал или слишком много думал. Дыхание было прерывистым, тяжёлым, с едва уловимым свистом — не больным, а усталым, как у человека, который только что пробежал длинную дистанцию и наконец позволил себе остановиться. Он перетрудился. Гарри знал это по тому, как напряжены были его плечи даже во сне, как брови были чуть сдвинуты к переносице — даже в забытьи он продолжал решать задачи, которые никто ему не ставил. Очевидно, воспоминание было слишком старым, слишком глубоким. И он не смог удержать его дольше. Оно вырвалось, рассыпалось, оставив после себя только обрывки — лица, голоса, холод каминного света. Гарри смотрел на спящего Тома и чувствовал, как в груди разливается странная, тягучая тяжесть. Не боль. Не жалость. Что-то другое — то, что появляется, когда видишь человека беззащитным и понимаешь, что он доверяет тебе эту беззащитность. Добровольно. Не потому, что ошейник заставляет. А потому что хочет. Том сжимал его руку. Пальцы Тома лежали на запястье Гарри, переплетаясь с его пальцами в странном, почти невесомом захвате. Не требовательном. Не собственническом. А просто держащем. Как будто Том боялся, что если отпустит, Гарри исчезнет. Растает, как утренний туман, оставив его одного в этой кровати, в этой комнате, в этой странной, новой жизни, к которой он только начал привыкать. Гарри осторожно, стараясь не разбудить, освободил свою руку. Пальцы Тома дёрнулись во сне — ища, хватаясь за пустоту, — и Гарри на секунду почувствовал укол совести. Но потом он обнял Тома за плечо и прижал его к своей груди. Движение было мягким, почти невесомым. Гарри боялся, что Том проснётся, испугается, оттолкнёт. Но Том не проснулся. Он только вздохнул — еле слышно, почти беззвучно, — и уткнулся носом в грудь Гарри, как кот, который наконец нашёл самое тёплое место в доме. Его дыхание стало глубже, ровнее, и напряжение в плечах начало отпускать — медленно, неохотно, как будто тело отвыкло от покоя и теперь училось ему заново. Гарри закрыл глаза. И вновь вопросы роились в голове, как пчёлы в потревоженном улье. Что за договор? Кто этот блондин? Почему Том позволил ему касаться себя? Почему не оттолкнул потом? Гарри видел, как молодой Том отстранился, как вспыхнули его щёки, как он сказал «не трогай меня». Но он не ударил. Не проклял. Не ушёл. Он остался и смотрел на блондина так, как смотрит человек, который не привык, чтобы кто-то подходил к нему так близко. И главное, что произошло потом? Убил ли Том Короля? Получил ли свой договор? Гарри открыл глаза и посмотрел в потолок, где тени от магических ламп всё так же плясали свой бесконечный танец. Зная историю — и то, что договор с вампирами всё-таки заключили, — это наталкивало только на одни мысли. Том сделал это. Том убил Короля. И получил то, что хотел. А блондин… блондин стал королём. И теперь, спустя десятилетия, их договор всё ещё действовал. Или не действовал. Или действовал, но иначе. Гарри выдохнул — долго, шумно, с той особенной усталостью, которая появляется, когда понимаешь, что ответы придётся искать самому. Но не сейчас. Сейчас была только эта комната. Только эта тишина. Только Том, доверчиво прижавшийся к его груди. Он посмотрел на Тома — на его расслабленное лицо, на длинные ресницы, которые отбрасывали крошечные тени на бледные щёки, на чуть приоткрытые губы, из которых выходило ровное, спокойное дыхание. Том выглядел так, будто впервые за долгие годы ему ничего не снилось. Ни кошмары. Ни камеры. Ни надзиратели. Только тёплая, мягкая темнота, в которой можно было просто быть. Гарри осторожно, стараясь не потревожить, высвободился из-под него. Том чуть нахмурился во сне, его пальцы снова дёрнулись, ища Гарри, но потом он выдохнул и замер, свернувшись калачиком на том месте, где только что лежал Гарри. Как будто хотел сохранить его тепло. Гарри накрыл Тома одеялом. Движения его были медленными, он поправил край одеяла у плеч, укутал Тома так, чтобы тот не замёрз, заправил выбившуюся прядь чёрных волос за ухо. И замер. Том был красивым. Не той холодной, пугающей красотой, которая у него была, а другой. Красотой человека, который спит, и во сне не нужно защищаться. Не нужно строить стены. Не нужно доказывать, что ты сильный. Можно просто быть — уязвимым, хрупким и настоящим. Гарри смотрел на него и вдруг, поддавшись порыву, который он не мог объяснить ни логикой, ни магией, ни даже той странной связью, что пульсировала у них под рёбрами, — наклонился. Его губы коснулись лба Тома. Поцелуй был лёгким, почти невесомым — как первый снег, как утренний ветер, как то, что не задерживается, но оставляет после себя ощущение. Губы Гарри почувствовали тепло чужой кожи. — Спи, — прошептал Гарри. — Я вернусь. Том не ответил. Только улыбнулся во сне — едва заметно, уголками губ, — и чуть плотнее завернулся в одеяло, как будто знал, что Гарри позаботился о нём. Гарри выпрямился. Он стоял у кровати, глядя на спящего Тома, и чувствовал, как в груди разливается странное, почти болезненное тепло. Он уезжал сегодня. В командировку. На два дня. И когда Том проснётся, его уже не будет. Кровать будет пустой. Одеяло — остывшим. И только связь под рёбрами будет напоминать, что Гарри где-то там, далеко, но всё ещё рядом. — Береги себя, — тихо сказал Гарри, хотя знал, что Том не слышит. — Пожалуйста. Он развернулся и вышел в коридор. За окнами поднимался рассвет — бледный, серый, с лёгкой розоватой полоской на горизонте, где ночь встречалась с утром, не желая уступать. Магические лампы в коридоре горели приглушённо, устало, как люди, которые отработали свою смену. Гарри шёл по коридору, и его шаги гулко отдавались в тишине. Он думал о блондине с заострёнными ушами. О договоре, который был подписан кровью. О Томе, который убил Короля и получил то, что хотел. И о том, что некоторые тайны имеют свойство возвращаться. Особенно когда их пытаются похоронить.