We Are Nothing

Even a scattered darkness can harbor a single, relentless light.

***

      — Нет, — прошептал Чимин, отдёргивая руку. Он поднялся со стула, чувствуя, что ноги дрожат. Он не мог остаться ни секунды дольше. — Я… Я не могу.       Он сделал несколько шагов назад, спотыкаясь. В глазах Чонгука не было ни удивления, ни злости. Лишь легкая ирония. Он словно предвидел этот исход. Чимин отвернулся и быстрым шагом направился к выходу.       Его сознание разрывалось на части. Он бежал не от Чонгука, а от самого себя. От своих потаённых желаний, от манящей, но опасной неизвестности. Толкнув дверь, он вылетел на ночную улицу. Свежий воздух обжёг легкие.       Он бежал, не разбирая дороги, ощущая на своей спине пронзительный взгляд Чонгука, который, как он знал, был прикован к нему. Бежал до тех пор, пока дыхание не перехватило, а в боку не закололо острой болью. Только когда он оказался в лабиринте узких, грязных переулков, где не было ни ярких вывесок, ни посторонних глаз, он позволил себе остановиться. Прислонившись к холодной стене, он судорожно хватал ртом воздух.       Сердце колотилось, как раненная птица, стремясь вырваться из груди. Чимин закрыл глаза, пытаясь унять дрожь, но тщетно. Образ Чонгука стоял перед ним, отчетливый и неотступный. Его взгляд, полный насмешливой проницательности, преследовал Чимина, заставляя его чувствовать себя разоблаченным, слабым.       Он прислонился лбом к шершавой стене, вдыхая затхлый воздух переулка. Здесь, вдали от него, он мог наконец-то позволить себе быть честным. Честным хотя бы с самим собой. Он хотел Чонгука. Отчаянно, всепоглощающе, до боли в костях. Но это желание казалось ему предательством — предательством самому себе, своим принципам, всему, во что он верил.       Чимин опустился на корточки, обхватив голову руками. Он задыхался от внутреннего конфликта, раздираемый между влечением и страхом. Страхом потерять себя, страхом быть отвергнутым, страхом открыть дверь в мир, который он не понимал и боялся понять.       Он сжал волосы в пальцах, будто пытаясь вырвать из головы все мысли разом, но они только теснее закручивались вокруг горла, как петля.       — Глупо… Господи, как же глупо… —сорвалось с его губ почти беззвучно.       Чимин выдохнул, опуская руки, и уставился в землю. Асфальт был мокрый, скользкий, будто отражал его собственную растерянность. Он чувствовал, как внутри поднимается горькая волна стыда — вязкая, обжигающая.       — Это всё… ошибка, — произнёс он, будто пытаясь убедить сам себя. — Глупая шутка. Нелепость.       Не стоило лайкать ту фотографию. Не стоило думать, что Чон Чонгук вообще заметит его среди сотен других.       Не стоило отвечать ему, когда пришло то дерзкое, короткое сообщение, от которого у него по коже побежали мурашки.       Не стоило приходить в этот бар.       Каждый шаг, который он сделал в сторону Чонгука, сейчас казался ему предательством здравого смысла. Чимин чувствовал, как что-то внутри сжимается, будто он вот-вот лопнет от осознания собственной наивности.       — Я идиот… — прошептал Чимин, с горечью усмехнувшись. — Какой же идиот…       Он поднялся, тяжело опираясь рукой о стену. Ноги дрожали, но он заставил себя сделать шаг. Потом второй. Он почти убеждал себя, что всё это можно стереть — как плохой сон, как неловкий момент, который никто не видел. Завтра он проснётся, пойдёт в школу, выпьет кофе в автомате, как обычно, и всё станет таким же, как было.       Чонгук исчезнет из его мыслей. Этот вечер растворится. Он забудет его. Должен забыть.       Нужно уйти. Просто уйти. Пока не стало хуже.       Он судорожно сглотнул и ускорил шаг. Бар остался позади, как ловушка, в которую он сам же и сунул голову.

***

      Утро наступило слишком быстро. Слишком ярко, слишком громко — будто мир нарочно пытался выбить из Чимина остатки ночи, втиснуть его обратно в рутину.       Он стоял перед зеркалом в ванной, пытаясь привести себя в порядок. Глаза красные, под ними — тени, будто он не спал неделю. Он провёл пальцами по щеке, ощущая собственную усталость. В отражении ему мерещилась тень — тёмные, насмешливые глаза Чонгука, и от этого у Чимина внезапно пересохло во рту.       — Перестань… — прошептал Чимин отражению, но оно только смотрело обратно, слишком честно.       Он натянул форму — белую рубашку, тёмные брюки, школьный пиджак. Рубашка сидела неровно: пальцы дрожали, когда он застёгивал пуговицы. На секунду Чимин закрыл глаза, вдыхая воздух, пропитанный запахом моющего средства и ночным холодом, который до сих пор не успел выветриться из квартиры. Ему казалось, что он вешает на себя маску — ровную, спокойную, послушную. Маску, под которой внутри всё трещало.       Дорога до школы прошла в полусне. Асфальт хрустел под ногами, прохожие сновали туда-сюда, автомобили шумели — жизнь текла, как всегда, и только он чувствовал себя чужим, выброшенным за борт. Его телефон несколько раз вибрировал в кармане — уведомления из чата класса, школьные объявления — и каждый раз сердце болезненно вздрагивало, будто он ждал чего-то. Или кого-то.       Но там не было имени Чон Чонгука. И это каким-то образом было даже хуже.       Когда школьное здание выросло перед ним, высокое и неумолимое, у Чимина перехватило дыхание. Он замедлил шаг, будто надеясь, что стены сами растворятся и ему не придётся заходить внутрь. Но они стояли на месте — серые, безразличные.       Во дворе толпились ученики. Кто-то смеялся. Кто-то пил утренний энергетик. Пары обсуждали домашнее задание, мальчишки перекидывались мячом. Всё было слишком привычным. И только одно в этом дне было чужим: мысль, что Чонгук тоже где-то здесь.       Он почти облегчённо выдохнул.       В коридоре было шумно. Ударяли шкафчики, щёлкали замки, кто-то громко спорил. Чимин вошёл в поток людей, стараясь стать невидимым. Его плечи свело от напряжения — слишком много голосов, слишком много лиц, и каждый взгляд, казалось, прожигал его насквозь.       — Чимин! Доброе утро!       Он вздрогнул. Его друг Минсу подошёл к нему, держа в руках картонный стаканчик с кофе.       — Ты как будто призрака увидел, — сказал Минсу, прищурившись. — Всё ок?       — Да, — отозвался Чимин слишком быстро. — Просто… не выспался.       Минсу протянул ему стакан.       — Держи. Ты выглядишь так, будто тебе это нужно больше, чем мне.       Чимин попытался улыбнуться, но получилось натянуто. Он взял кофе, и горячая поверхность будто обожгла ладонь — приятно.       Они пошли по коридору. Минсу болтал о контрольной, о новой теме по математике, о том, как учитель литературы опять потерял журнал. Чимин отвечал односложно, кивал, делая вид, что слушает. На самом деле, он чувствовал себя так, словно его голова набита ватой, а каждое слово Минсу проходило мимо, не задевая сознания. Он пил кофе, ощущая его горький, спасительный вкус, который чуть-чуть прояснял мысли.       Первый урок, второй, третий… Часы тянулись мучительно медленно, но именно эта привычная монотонность начала выполнять свою работу. К середине учебного дня, когда в воздухе уже витал запах обеда и нарастающего шума перемен, Чимин почувствовал, как напряжение немного отпускает. Он всё ещё был далек от своего обычного состояния, но маска держалась крепко. Он даже смог ответить на пару вопросов учителя по истории, пользуясь тем, что его знания были почти идеальными.       Когда прозвенел звонок на большой перерыв, Чимин вздохнул с облегчением. Он вышел из класса, стараясь не смотреть по сторонам. Коридор был почти пуст — все уже ринулись в столовую. Чимин опустил взгляд вниз, разглядывая потертый линолеум, и ускорил шаг. Ему нужно было просто добраться до столовой, взять свой обед и пережить этот день.       Но судьба, казалось, решила иначе. На самом повороте к столовой, где коридор резко сужался, Чимин врезался во что-то твердое. Его лоб с силой ударился о чью-то грудь, и перед глазами вспыхнули звёзды. Чимин едва не потерял равновесие — ноги резко подкосились, и он почти рухнул назад, но сильная рука мгновенно обхватила его за талию. Пальцы сомкнулись плотно, уверенно, притягивая ближе, не оставляя ни сантиметра между их телами.       Тёплое дыхание коснулось его уха.       — Привет, сладкий.       У него по коже пробежали мурашки от того, как низко и хрипло прозвучал этот голос. Чимин резко вдохнул, но дыхание сбилось, будто его кто-то ударил в солнечное сплетение.       Он вскинул руки, пытаясь отпихнуть Чонгука, но его ладони лишь упёрлись в твёрдую грудь. Он не сдвинулся ни на миллиметр.       — Пусти… — выдавил Чимин, чувствуя, как жар подступает к лицу. — Пусти меня.       — Не думаю, — ответил Чонгук, чуть наклоняя голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Его взгляд был слишком внимательным, слишком прожигающим, слишком… притягательным. — Что ты так? Вчера вечером ты был намного милее.       У Чимина перехватило дыхание. Слова ударили сильнее, чем любой толчок. Их слышать было мучительно.       — Это… это всё ошибка… — прошептал он, глядя куда угодно, только не на Чонгука. — Глупость. Этого… не было. Ты… ты просто играешь.       Чонгук усмехнулся.       — Ошибка? — он наклонился ещё ближе, так что их носы почти соприкоснулись. — Тогда почему ты дрожишь?       Чимин резко выдохнул. Он снова попытался вырваться, толкаясь изо всех сил, но парень даже не шелохнулся. Чонгук лишь чуть сильнее сжал его талию, заставляя Чимина прижаться к нему плотнее.       — Ты правда думаешь, что я забуду? — голос звучал тихо, но от этого только опаснее. — Что мы просто разойдёмся, как будто вчерашней ночи не было?       — Именно так, — сорвалось у Чимина. Он поднял глаза — Притворись, что ничего не было. Я… хочу забыть.       — Хочешь? — Чонгук чуть наклонил голову, будто рассматривая его реакцию. — Забудешь? Просто так?       Он провёл пальцем по линии его талии — легко, почти невесомо, но это свело дыхание Чимина в тугой, болезненный узел.       — Ты врал бы убедительнее, если бы не краснел так сильно, — прошептал Чонгук.       Чимин хотел провалиться сквозь землю. Хотел исчезнуть, раствориться в воздухе, только бы не стоять так близко — не чувствовать его тепло, не слышать этот издевательский голоса.       — Чонгук, — Чимин попытался, чтобы голос звучал твёрже, но он предательски сорвался. — Отпусти.       Чонгук смотрел на него долго, так внимательно, что у Чимина пересохло во рту.       — Наивный, — пробормотал Чонгук, прежде чем его пальцы сжали талию Чимина сильнее. Он дёрнул его на себя — резко, неожиданно — и толкнул в сторону, припечатав спиной к стене. Воздух выбило из лёгких, и Чимин не смог сдержать короткий, болезненный стон.       Чонгук приблизился вплотную, ограничив любое движение. Он упёрся ладонью в стену над головой Чимина, заключая его в ловушку. От него исходил жар, запах его одеколона смешался с запахом кофе, и Чимин почувствовал, как мир вокруг него сужается, оставляя только Чонгука.       — Забыть, говоришь? — прошептал Чонгук, наклоняясь так, что его губы почти касались уха Чимина. — Вчера ты, сладкий, смотрел мне в глаза с такой уверенностью, с такой жаждой, когда спрашивал, что же будет дальше. Где сейчас эта твоя храбрость? Или она закончилась вместе с моим виски?       Его дыхание обжигало, и Чимин почувствовал, как мурашки бегут по его шее. Он попытался сделать вдох, но голос Чонгука, низкий и хриплый, обволакивал его, не давая сосредоточиться.       — А как же было мило наблюдать за тобой, когда ты убегал, — продолжал Чонгук, и в его голосе прозвучало удовольствие. — Такой аккуратный мотылек, который внезапно обнаружил, что ему слишком жарко. От кого ты бежал, Чимин? От меня, который обещал дать тебе то, что ты ищешь? Или от своего собственного желания, которое кричит, что ты хочешь стать моим?       Чимин сжал челюсти. Он не мог говорить. Любое слово было бы признанием. Чонгук медленно убрал ладонь со стены и, всё так же неторопливо, провел ею по груди Чимина, поверх ткани пиджака и рубашки. Это было нежное, но абсолютно властное касание, которое заставило Чимина закусить губу. Он почувствовал, как под пальцами Чонгука бешено колотится его сердце.       — Здесь, — прошептал Чонгук, чуть надавливая на то место, где билось сердце. — Здесь страх и похоть звучат как ритм. Это всего лишь две звенья одной цепи, Чимин. Ты думаешь, что сбежал от меня, но ты сбежал от себя. От того, кто хочет эту опасность и этот хаос.       Его рука медленно скользнула ниже, касаясь живота, и Чимин почувствовал, как его тело инстинктивно отзывается на это движение, несмотря на весь его страх.       — И что же будет, если я отпущу руку ниже? — Чонгук говорил едва слышным шепотом. — Поверь мне, сладкий, там я найду для себя нечто гораздо более интересное, чем твои идеальные оценки. И ты не сможешь солгать ни мне, ни себе о том, как сильно ты этого хочешь.       Чимин зажмурился. Он ненавидел себя за то, что тело его предавало, за то, что все слова Чонгука попадали точно в цель. Он чувствовал себя пойманным — в угол.       Чонгук чуть отстранился, изучая лицо Чимина. В его глазах читалось торжество — короткое, мимолетное. Он знал, он видел слабость Чимина, его борьбу, и это наполняло его какой-то животной радостью.       — Тогда… что мы будем делать, Чимин? — прошептал Чонгук, и его пальцы, словно случайно, чуть сильнее надавили на живот Чимина. — Признаешься, что тебе это нужно? Или продолжишь играть в недотрогу, пока я не решу, что с тебя хватит притворства?       Чимин открыл глаза. В них больше не было растерянности. Только отчаяние. И неожиданная, необъяснимая злость. Его тело дрожало, но теперь это была не только паника, но и ярость — ярость на Чонгука, на самого себя, на весь этот неконтролируемый хаос, в который он оказался втянут.       — Ты… ты больной! — выдохнул Чимин, его голос был едва слышен, но в нём звенела стальная нотка. Он попытался оттолкнуть Чонгука, но тот лишь сильнее прижал его к стене, не давая сдвинуться ни на сантиметр. — Оставь меня в покое! Я не хочу ничего общего ни с тобой, ни с твоими играми!       Чонгук слегка наклонил голову, и его губы тронула медленная, опасная улыбка. Эта улыбка была не добродушной, а скорее хищной, полной скрытого ликования. В его глазах вспыхнул огонёк, который Чимин не мог понять, но который заставил его сердце пропустить удар.       — Больной? — прошептал Чонгук, и в его голосе прозвучали нотки веселья, настолько же жуткие, насколько и притягательные. — Возможно. Но знаешь, что самое интересное, сладкий? Ты притягиваешься к этой моей «болезни» сильнее, чем к своей так называемой «нормальности». Твои глаза говорят мне это. Твоё дрожащее тело кричит об этом.       Его взгляд скользнул по губам Чимина, и в этом взгляде было что-то обещающее и угрожающее одновременно. Чимин не успел даже вдохнуть, не то что ответить.       Чонгук наклонился. Резко. Без предупреждения.       И его губы с силой накрыли губы Чимина.       Это был не нежный поцелуй. Губы Чонгука были жёсткими и горячими, с привкусом кофе и чего-то горького. Чимин почувствовал, как его голова оглушительно закружилась. Он попытался сопротивляться, сжал кулаки и упёрся ими в грудь Чонгука, пытаясь оттолкнуть, но это было бесполезно. Чонгук лишь усилил напор, его губы двигались настойчиво, властно, не оставляя Чимину никакого шанса на отступление.       Чимин задыхался. Не от недостатка воздуха, а от шока, от натиска. В его сознании боролись отвращение и жгучее, постыдное желание, которое, к его ужасу, начинало отзываться на поцелуй Чонгука. Его тело, которое так яростно сопротивлялось всего секунду назад, теперь предательски ослабло, а пальцы, которые били Чонгука в грудь, разжались, почти повиснув.       Поцелуй был долгим, всепоглощающим. Чонгук, казалось, высасывал из него весь воздух, всю волю, оставляя лишь пустоту. Когда Чонгук наконец отстранился, Чимин почувствовал, как его ноги окончательно подкосились. Если бы не стена за спиной, он бы рухнул.       Его губы горели, болели, а вкус Чонгука остался во рту — горький, пьянящий, запретный.       Чонгук смотрел на него без единой эмоции, лишь его глаза блестели диким огнем. Он поднял большой палец и медленно вытер угол рта Чимина.       — Видишь, сладкий, как тебе это нужно. Не отрицай очевидное.       Чимин молчал, словно онемел. Он не мог ни говорить, ни двигаться. Слова Чонгука, поцелуй, его близость — всё это парализовало его, сковало по рукам и ногам. Он чувствовал себя марионеткой, дёрганной за ниточки чужой волей. Внутри бушевал ураган противоречивых чувств: отвращения, страха, злости и… чего-то ещё, чего-то тёмного и притягательного, что он боялся признать даже самому себе.       Чонгук, наслаждался его замешательством. Он смотрел на Чимина, как на диковинную бабочку, пойманную в сеть — с любопытством и предвкушением. Провел костяшками пальцев по щеке Чимина, словно извиняясь за грубость поцелуя, но в этом жесте не было раскаяния.       — Не переживай, — прошептал Чонгук, наклоняясь к самому уху Чимина. — Я научу тебя, как получать удовольствие от своих желаний. Как перестать бояться. Как… сдаться. Ты ещё скажешь мне спасибо за ту ночь. И за этот поцелуй.       С этими словами Чонгук отстранился, оставив Чимина тяжело дышать, прислонившись спиной к холодной стене.       Он подмигнул Чимину и неспешно пошёл прочь, растворяясь в коридоре, словно демон, явившийся из ночного кошмара. А Чимин остался стоять, парализованный и раздавленный, с горящими губами и дурным предчувствием в сердце.

***

      Чонгук вышел из здания школы так, будто его выталкивало что-то изнутри — грубое, яростное, нетерпеливое. Коридоры за его спиной гудели голосами, смехом, но всё это ощущалось настолько далёким, будто он только что вынырнул из воды и воздух вокруг был слишком острым. Он провёл рукой по волосам, пытаясь выровнять дыхание.       На губах всё ещё был вкус.       Он провёл тыльной стороной пальцев по нижней губе, будто хотел стереть след. С каждой секундой ощущение глубже впечатывалось в сознание, дразня рецепторы, заставляя кровь пульсировать быстрее. Он усмехнулся сам себе, но усмешка вышла резкой, нервной. В ней было что-то от зверя, загнанного в угол, который готов броситься на любого, кто приблизится.       Интересно, понял ли Чимин, что это всё — не случайность? Что он — не ошибка, не минутная слабость? Или тот всё ещё пытается убедить себя в обратном? Эта мысль почему-то задела Чонгука, словно кто-то посмел усомниться в его намерениях. Он не был монстром, он просто… принимал то, что предлагала жизнь. Или брал силой, если жизнь была недостаточно щедра.       Чонгук уверенно пошёл к заднему двору школы. Здесь воздух всегда стоял тяжелее — запах табака въедался в кирпич, в землю. Здесь, в этой затхлой атмосфере, он чувствовал себя в своей тарелке. Проще быть собой — или тем, за кого он себя принимал, за маску, которую так тщательно шлифовал годами. Он достал сигарету. Зажигалка щёлкнула в ладони, вспыхнула пламенем. Когда огонь коснулся кончика сигареты, она загорелась ярко, жадно, словно отражала его собственное состояние. Жажда, которая разъедала его изнутри, не находя выхода.       Первая затяжка была глубокая, обжигающая. Дым разошёлся по лёгким, оставляя за собой горький привкус. Он закрыл глаза, давая телу секунду да передышки. Но перед глазами вспыхнуло лицо Чимина. Улыбка, которую он дарил только друзьям, блеск в глазах, когда он подмечал какую-то общую шутку, легкий румянец на щеках после смеха. Он моргнул, стараясь прогнать это наваждение, но образ не исчезал. Слишком… красиво. Эта красота его раздражала. Она выглядела невинной, как фарфоровая фигурка, которую хочется то поднять бережно, то уронить просто ради того, чтобы посмотреть, как она разобьётся. В этом, наверное, и крылась его проблема. Он не знал, чего хотел на самом деле — уберечь или уничтожить.       Он сделал ещё одну глубокую затяжку, задерживая дым в легких. Выдох. Дым медленно выплыл, образуя серые, расплывчатые кольца, которые тут же растворились в воздухе. Как и его собственные неясные мысли.       Действительно, логика всегда была слабым местом в его внезапных порывах. Встреча с Чимином, вся эта игра с сообщениями и ночным барам, не имела под собой никакой рациональной основы. Он не искал серьезных отношений. Он не искал любви. Он не искал даже простой интрижки — для этого у него были сотни других, более доступных вариантов.       Но Чимин… Чимин был вызовом. Он был закрытой дверью, за которой, как Чонгук чувствовал, пряталось нечто умопомрачительно ценное. Он был той нетронутой частью мира, которую грязь Чонгука ещё не успела коснуться.       Его собственное прошлое было настолько тёмным и сложным, что он подсознательно избегал всего, что пахло свежестью и простотой. Но Чимин был исключением. Глядя на его идеально накрахмаленную рубашку, на его боязливые, но честные глаза, Чонгук чувствовал двойное желание: глубоко вдохнуть эту невинность и тут же выплюнуть её, задушив собственным цинизмом.       Он хотел увидеть, как Чимин ломается. Как этот идеальный фасад трескается, обнажая сырое, человеческое нутро. Но зачем? Разве не затем, чтобы доказать самому себе, что все одинаковы? Что чистоты не существует? Что правила — это просто иллюзия, которую легко разрушить?       Чонгук знал, что он плохой. Но эта плохость не была просто маской хулигана. Это была его защита. Его способ выживания. Он привык брать, привык причинять боль, потому что только так он чувствовал контроль над своей жизнью.       Но сейчас, когда он вспоминал, как Чимин дрожал под его рукой, как его сладкий рот отвечал на грубый поцелуй, в груди Чонгука сжималось не только удовольствие. Было там что-то острое, неприятное, похожее на укол совести, но он тут же отмахнулся от этого чувства, как от назойливой мухи.       Это не совесть. Это просто инстинкт хищника, который не хочет портить свою добычу слишком быстро.       Он прислонился спиной к стене. Сигарета уже догорела до фильтра. Чонгук выбросил окурок. Его взгляд был прикован к главному входу школы, скрытому за углом. Он знал, что делает, и знал, что не остановится. Но за этой уверенностью всегда стоял и страх.       Чонгук родился в богатой семье. Это звучало как привилегия, но на деле было тюрьмой, обтянутой золотом и ложью. Его отец, крупный бизнесмен, был человеком жестким, бездушным и неприступным. В их огромном доме всегда царила атмосфера отчуждения, где чувства были неуместной роскошью.       Единственным лучом света, единственным настоящим в этом мире, была его мать. Она была единственным человеком, кто по-настоящему ценил Чонгука, кто видел в нем не наследника и не продолжение отцовского дела, а просто своего сына. Она умела смягчать его бунтарский дух, гасить его внутренний пожар одним лишь прикосновением.       А потом, несколько лет назад, она умерла. Резко. Несправедливо.       Смерть матери разорвала Чонгука на части. Это был конец его детства, конец его веры в то, что в этом мире может быть добро. Он почувствовал себя преданным. Его отец, который для него всегда был никем, кроме источника денег и постоянного давления, даже не скорбел по-настоящему. Он просто заполнил пустоту в доме работой.       Именно тогда, Чонгук принял самое важное и самое разрушительное решение: он больше не хотел любить.       Любить означало быть слабым. Любовь причиняла боль, оставляя после себя лишь зияющие раны. Чтобы выжить, чтобы защититься от этой невыносимой боли, он решил не чувствовать. Не привязываться.       И тогда он ушел в ММА.       Это был выход для всей той ярости, всего того горя и чувства беспомощности, которые разъедали его изнутри. На ринге, в жестоком, честном обмене ударами, он находил контроль. Там боль была физической, понятной. Он отдавался этому хаосу, наслаждаясь тем, как его тело кричит от нагрузок.       Отец был против его увлечения. Считал это недостойным занятием для наследника бизнес-империи. Но Чонгуку было плевать. Он находил удовлетворение в каждом сломанном носе, в каждой пролитой капле пота. Это была его личная война, его способ выразить протест против всего мира, который отнял у него самое дорогое. И постепенно, по мере того, как его кулаки становились всё более умелыми, а его репутация в подпольных боях росла, он почувствовал, как вокруг него формируется стена. Стена из безразличия и жестокости.       Школа, с её фальшивыми улыбками и лицемерными правилами, тоже стала для него полем боя. Здесь он мог играть роль плохого парня, подтверждая свой статус, запугивая тех, кто казался слабее. Он наслаждался властью, которую ему давала эта маска, и использовал её, чтобы держать всех на расстоянии.       И вот теперь Чимин. Тот, кто посмел проникнуть под эту броню, вызвал в нём странную реакцию. Он был как инородное тело, застрявшее в его системе, вызывающее раздражение, но и невыносимое любопытство. Что будет, если сломать эту невинность? Он сможет испытать хоть что-то? Доказать себе, что его мёртвая душа ещё способна на эмоции, пусть и через чужую боль?       Чонгук знал, что это неправильно. Знал, что он играет с огнем. Но этот огонь его манил. Манил своей опасностью, своей запретностью. Он захотел увидеть, как Чимин умоляет. Просит пощады. Узнать, есть ли предел его терпению.       Он стряхнул с себя остатки раздумий. Нет. Он не был психопатом. Он просто хотел… разобраться. В себе, в Чимине, в этой странной игре, которую он сам же и затеял. Он достал из кармана телефон. Холодный металл привычно лег в ладонь. Чонгук пролистал контакты, найдя имя Чимина. Оно горело в списке, непривычное и яркое.       Он не собирался ждать конца уроков. Нетерпение было слишком сильным. Оно скребло под кожей, требуя немедленной реакции.       Чонгук быстро напечатал сообщение. Его палец завис над кнопкой «отправить». Что именно он должен был ему написать? Угрозу? Приглашение? Насмешку? Всё это было слишком очевидно. Он хотел удивить. Он хотел заставить Чимина думать о нем.

JeonJ:

Ты отрываешь моё сердце, Кэти! Ты разбиваешь его!