THE GOLDEN CAGE BURNS
1 декабря 2025 г., 13:36
The deepest cut is always from the knife you wield yourself.
***
Их отношения были странными. Неправильными. Построенными на желании и какой-то извращенной форме зависимости. Это был не здоровый союз двух любящих сердец, скорее — опасный эксперимент, в котором оба участвовали, полностью осознавая возможные последствия. Чимин понимал, что это безумие, что он играет с огнем, но не мог остановиться. Чонгук был его наркотиком, его личным сортом яда, от которого сносило крышу. Их встречи всегда были яркими, взрывными, переполненными эмоциями. Чимин знал, что эта связь не приведет ни к чему хорошему, что рано или поздно всё рухнет, погребая их под обломками. Чимин не просто не мог уйти — он не хотел. С каждым днём эта болезненная тяга пускала в нём корни всё глубже, сплетаясь с нервами, заменяя собой здравый смысл. Их пропитанные адреналином встречи и ночные переписки, полные двусмысленных намёков, стали его единственной отдушиной. В мире, где он задыхался от ожиданий учителей, бесконечных экзаменов и масок приличия, Чонгук стал его кислородом — отравленным, но жизненно необходимым. Никто не знал. Абсолютно никто. Эта тайна легла на дно его души тяжёлым, но драгоценным камнем, который он оберегал с фанатичной преданностью. Наён, уверенная, что её совет в библиотеке сработал и Чимин «взялся за ум», даже не подозревала, что, кивая ей за обедом, он мысленно прокручивает в голове касания чужих грубых рук и жадные поцелуи в темноте склада. Тэхён, поглощённый своим ярким миром и вечеринками, не замечал той новой, глубокой тени, что залегла в глазах друга — тени человека, познавшего запретный плод. И, тем более, ничего не знал Хосок. Мысль о том, чтобы рассказать Хосоку, вызывала у Чимина приступ физической тошноты. Друг, который так яростно оберегал его, который ненавидел всё, что олицетворял Чонгук, и презирал этот мир насилия и порока, просто не понял бы. Он бы попытался «спасти», вытащить, очистить. Но Чимин больше не хотел быть чистым. Поэтому он молчал. Он стал искусным лжецом, профессионально натягивая улыбку при встрече с друзьями и придумывая оправдания своим исчезновениям. Он запер свой хаос внутри, никому не позволяя прикоснуться к тому, что творилось у него в жизни, и наслаждался своим падением в одиночку. Вечерами, когда город погружался в сон, а учебники на столе становились лишь бессмысленными наборами букв, начиналась их настоящая жизнь. Телефон, спрятанный под конспектами, вибрировал — коротко, требовательно. Этот звук действовал на Чимина как спусковой крючок, мгновенно учащая пульс. Он оглянулся на закрытую дверь своей комнаты, убеждаясь, что родители спят, и медленно, с дрожью в пальцах, достал смартфон. Экран вспыхнул в темноте, освещая его лицо призрачным голубым светом.JeonJ:
Твоя шея. Я всё ещё вижу на ней свои следы, даже если ты замазал их тональником. Ты плохо стараешься скрывать то, кому принадлежишь.
Чимин закусил губу, чувствуя, как жар приливает к щекам. Он инстинктивно коснулся того места под ухом, где действительно расцветал темный синяк — метка, оставленная Чонгуком прошлой ночью. Он быстро напечатал ответ, пальцы порхали над клавиатурой телефона, игнорируя здравый смысл. J_M: Я старался. Просто кто-то слишком жадный и не умеет сдерживаться. Ответ пришёл мгновенно, словно Чонгук держал телефон в руке, ожидая именно такой дерзости.JeonJ:
Сдерживаться? С тобой? Ты сам просил меня не останавливаться, сладкий. Твой голос до сих пор звучит у меня в голове. Хочешь, напомню, как именно ты умолял?
Чимин прочитал сообщение, и уголки его губ дрогнули, медленно растягиваясь в улыбке. Он откинулся на спинку стула, прижимая телефон к груди. Сердце стучало так громко, что казалось, его слышно во всем доме. Он чувствовал себя живым. В эти моменты, в этой переписке, он не был примерным учеником Паком. Он был для Чонгука, его наваждением, его собственностью. И это осознание, вопреки всему, дарило ему извращенное чувство защищенности. Телефон снова завибрировал.JeonJ:
Ложись спать. Завтра я хочу видеть тебя бодрым. И не смей надевать водолазку. Я хочу видеть, как ты нервничаешь, пытаясь спрятать моё искусство от лишних глаз.
Чимин тихо рассмеялся в тишину комнаты, проводя большим пальцем по имени на экране. — Больной ублюдок, — прошептал он с нежностью. Пальцы быстро набрали ответ, пропитанный той самой дерзостью, которая просыпалась в Чимине только в такие моменты — когда их разделяли километры и экраны. J_M: Спать? Даже не надейся. У меня совсем другие планы на эту ночь. Три точки появились на экране почти сразу, пульсируя в такт его участившемуся сердцебиению.JeonJ:
И чем же таким важным ты занят, что смеешь спорить со мной?
Чимин прикусил губу, сдерживая нервный смешок. Это была игра. Опасная, скользкая игра, в которой он балансировал на краю пропасти. Ему хотелось подразнить Чонгука, вывести его из этого равновесия. Заставить его воображение работать так же лихорадочно, как работало его собственное. Он набрал сообщение, даже не задумываясь о последствиях, воспринимая это как невинную провокацию. J_M: Думал подрочить. Говорят, помогает расслабиться, если кто-то другой не справляется со своими обязанностями. Отправив сообщение, Чимин пересел на кровать и уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как горят уши. Это была шутка. Глупая, пошлая шутка, брошенная, чтобы показать зубы. Он ожидал в ответ смайлик, или очередную колкость, или, может быть, просто «Спокойной ночи». Но телефон замолчал. Минута. Две. Экран погас. Чимин нахмурился, снова активируя его. Неужели Чонгук обиделся? Или, что хуже, просто потерял интерес? Внезапно телефон в его руках завибрировал — не как от сообщения, а как от входящего видеозвонка. Сердце Чимина пропустило удар и рухнуло куда-то в желудок. Он в панике сбросил вызов. Нельзя. Родители за стеной. Это слишком рискованно. Но тут же пришло сообщение. Текст был коротким, и от него веяло холодом, который мгновенно протрезвил Чимина.JeonJ:
Ты не будешь делать это без меня. Снимай майку.
Чимин замер, глядя на светящиеся буквы. Шутка закончилась. Чонгук воспринял его слова буквально. Более того — он воспринял их как приглашение. Следом прилетело второе сообщение, еще более требовательное.JeonJ:
И эти свои короткие шорты. Я знаю, что ты в них. Снимай всё. Прямо сейчас. И включи камеру. Если сбросишь ещё раз — я приеду и помогу тебе лично. И тогда родители точно проснутся.
Чимин уставился на экран, и воздух в комнате, казалось, стал разреженным. Чонгук не блефовал. Этот безумец действительно мог приехать, выломать дверь или устроить сцену под окнами, наплевав на спящий район и родителей за стеной. Руки тряслись. Чимин судорожно нашарил на столе наушники, едва попадая штекером в разъем телефона. Родители не должны слышать ни звука. Когда телефон завибрировал снова, высвечивая входящий видеозвонок, Чимин глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в коленях, и провел пальцем по экрану. Соединение установилось мгновенно. Чонгук был в полумраке. Он сидел, откинувшись в том самом кожаном кресле в своем «штабе», где они часто проводили время вместе. Единственным источником света, казалось, был экран его собственного телефона, который подсвечивал острые скулы и темные, непроницаемые глаза. Он выглядел абсолютно спокойным, в то время как Чимин чувствовал, что его вот-вот разорвет от паники и возбуждения. — Хороший мальчик, — прозвучал голос Чонгука в наушниках. Он был тихим, низким и обволакивающим, словно он стоял прямо за спиной. — Я уже начал думать, что мне придется заводить мотор. Чимин сглотнул, глядя в камеру. На маленьком окошке своего изображения он видел себя — растрепанного, с пылающими щеками, в простой белой растянутой футболке. — Ты сумасшедший, — прошептал Чимин, но в его голосе не было злости. Только сбивчивое дыхание. — А ты мой, — просто парировал Чонгук. — Камера ниже. Я хочу видеть не твоё испуганное лицо, а то, что ты прячешь. Чимин поколебался секунду, кусая губу, а затем, повинуясь этому гипнотическому тону, чуть опустил телефон, упирая его в стопку книг на столе. Ракурс изменился, захватывая его торс и бедра. — Майку, — скомандовал Чонгук. Тон не терпел возражений. — Медленно. Я хочу видеть каждый сантиметр. Чимин поднял руки. Пальцы зацепили край белой ткани. Он чувствовал себя странно — выставленным напоказ в собственной спальне, в полной тишине дома, зная, что за километры отсюда Чонгук пожирает его взглядом через пиксели экрана. Он потянул футболку вверх. Ткань скользнула по коже, открывая плоский живот, ребра, грудь с еще чувствительными сосками. Чимин стянул её через голову и отбросил куда-то в темноту комнаты. На экране Чонгук подался вперед. Его глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку. — Красивый, — выдохнул он. — Теперь шорты. Чимин замер. Это был последний барьер. — Чонгук… — начал он, чувствуя, как стыд смешивается с острым, болезненным желанием. — Ты сам сказал, что хотел заняться этим, — перебил его Чонгук, его голос стал хриплым, давящим. — Ты хотел трогать себя. Так делай это. Но сначала избавься от лишнего. Я хочу видеть, как ты стоишь передо мной. Абсолютно голый. Дрожащими пальцами Чимин коснулся резинки своих пижамных шорт. Он медленно, мучительно медленно стянул их вниз, переступая через ткань и оставаясь совершенно обнаженным. Он чувствовал, как его член твердеет, наливаясь тяжестью под пристальным, жадным взглядом с той стороны. — Встань на колени, — приказал Чонгук. — На кровать. Лицом ко мне. Чимин забрался на кровать, колени уперлись в мягкий мастрас. Он чувствовал себя уязвимым, открытым, но в то же время — центром вселенной Чонгука. — А теперь, — голос Чонгука упал до шепота, от которого у Чимина мурашки побежали по позвоночнику, — Покажи мне, как ты хотел это сделать. Коснись себя. Чимин закрыл глаза, запрокидывая голову. Его рука медленно скользнула вниз, по животу, к паху. Когда его пальцы обхватили собственную плоть, он услышал, как Чонгук резко втянул воздух. — Смотри на меня, Чимин, — рыкнул Чонгук. — Открой глаза. Я хочу видеть, как ты дрочишь, думая обо мне. Чимин распахнул затуманенные глаза и начал двигать рукой, подчиняясь ритму, который задавал этот безумный, порочный взгляд с экрана. В тишине его спальни, нарушаемой лишь его собственным прерывистым дыханием, голос Чонгука в наушниках стал единственной реальностью. Этот голос был бархатным, хриплым, наполненным энергией, которая проникала под кожу, заставляя сердце биться быстрее. — Да, вот так, малыш, — шептал Чонгук, и Чимин чувствовал, как каждое слово отдается вибрацией в его члене. — Сжимай крепче. Представь, что это моя рука. Представь, что это я сейчас касаюсь тебя. Чимин судорожно ускорял темп. Его собственная рука казалась чужой, ведомой только приказами Чонгука. Удовольствие накатывало волнами, горячими и липкими. — Ты такой красивый, когда послушный, — продолжал Чонгук, его голос стал еще глубже. — Твое лицо, твои полуоткрытые губы… Ты выглядишь так, будто умоляешь меня. Проси. Проси меня, Чимини. — Чонгук… — выдохнул Чимин, его бедра непроизвольно подались вперёд. — Пожалуйста… И тут он услышал звук, который заставил его замереть на долю секунды. Звук расстегиваемой молнии. Резкий, металлический. Чонгук слегка изменил положение, опустив камеру ниже. Теперь Чимин видел не только лицо, но и расстегнутые джинсы, из которых освободился напряженный, налитый кровью член. Чонгук обхватил его своей большой рукой, начиная двигаться в такт с Чимином. Вид возбужденного Чонгука ударил по нервам сильнее любого касания. Чимин застонал в голос, забыв о родителях за стеной. Он увидел, как вены вздуваются на руках Чонгука, как напрягаются мышцы его живота. — Мы сделаем это вместе, — прорычал Чонгук, глядя прямо в камеру, будто прожигая экран. — Смотри на меня. Не смей закрывать глаза. Я хочу, чтобы ты видел, как я кончаю из-за тебя. Чимин ускорился, его дыхание сбилось в рваный ритм. Он смотрел, как рука Чонгука двигается вверх-вниз, и повторял эти движения на себе, создавая иллюзию, что они находятся в одной комнате, на одной кровати. — Ты мой, — шептал Чонгук, его голос дрожал от напряжения. — Моя грязная, сладкая собственность. Кончи для меня, Чимин. Давай! Слова стали триггером. Чимин почувствовал, как мир вокруг сужается до размеров экрана телефона. Взрыв был близко, невыносимо близко. Он закинул голову, выгибаясь дугой, и его тело содрогнулось в мощном оргазме. Он видел, как Чонгук на экране тоже замер, его лицо исказилось в гримасе наслаждения, а из горла вырвался глухой рык. Тишина комнаты снова наполнилась их тяжелым, сбивчивым дыханием, которое смешивалось в наушниках в единый звук. Чимин упал на кровать, раскинув руки, чувствуя, как по телу разливается сладкая слабость и пустота, которую мог заполнить только Чонгук. На экране Чонгук откинулся на спинку кресла, его грудь тяжело вздымалась. Он провел рукой по влажным волосам, убирая их со лба, и посмотрел в камеру с тем самым взглядом — уставшим, но абсолютно удовлетворенным. — Хороший мальчик, — прохрипел он, и уголок его губ дрогнул в улыбке.***
Следующее утро началось не с будильника, а с глухого, тягучего ощущения стыда, которое придавило Чимина к кровати. Он открыл глаза, уставившись в белый потолок. События прошлой ночи вспышками пронеслись в голове: видеозвонок, его обнаженное тело, голос Чонгука в наушниках, совместный оргазм через экран. Он закрыл лицо руками и застонал. Боже. Он действительно сделал это. Он дрочил на камеру для школьного хулигана, пока его родители спали за стеной. Это было неправильно. Это было грязно. И это было лучшее, что с ним случалось. Чимин медленно поднялся, чувствуя приятную ломоту в мышцах. Он взял телефон. Экран был чист. Никаких утренних сообщений, никаких «доброе утро». Чонгук получил своё и снова ушел в тень. Это разозлило и успокоило одновременно. Школа встретила его привычным шумом. Чимин шел по коридору, крепко прижимая к груди учебники, словно щит. — Эй, Чимин! — звонкий голос Тэхёна вывел его из транса. Друг налетел на него сбоку, обнимая за плечи. — Ты исчез с вечеринки так рано! — возмутился Тэхён, но беззлобно. — Наён сказала, тебе стало плохо от моего коктейля. Прости, я, наверное, переборщил с сиропом. Чимин натянул улыбку — ту самую, отработанную, идеальную. — Да, голова разболелась, — соврал он, не моргнув глазом. — Прости, что не попрощался. — Да ладно! Главное, что ты пришел, — Тэхён отмахнулся. — Кстати, ты слышал? Сегодня Чонгук вроде как в школе. Редкость, да? Говорят, его вызвали к директору из-за какой-то драки на выходных. Сердце Чимина пропустило удар. Драка? В выходные? Но ведь выходные он провёл… с ним. — Правда? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Ага. Какой-то парень из параллельного класса ляпнул что-то про его мать, и Чонгук ему челюсть сломал. Жесть, да? — Тэхён покачал головой. Чимин кивнул, чувствуя, как холод пробежал по спине. Сломал челюсть. Из-за матери. Звонок на урок прервал их разговор. Чимин сел за свою парту, но мысли были далеко. Он думал о разбитых костяшках Чонгука. О том, что тот, возможно, сейчас сидит в кабинете директора с тем же ледяным выражением лица, которое Чимин так хорошо помнил. Уроки тянулись бесконечно. На большой перемене Чимин, вместо того чтобы пойти в столовую с друзьями, соврал, что ему нужно в библиотеку, и свернул в противоположную сторону — к западному крылу, где находился кабинет директора. Он не знал, зачем идет туда. Просто ноги несли его сами. Коридор был пуст. Чимин замедлил шаг, прислушиваясь. Дверь приемной была приоткрыта. И тут он увидел его. Чонгук вышел из кабинета, небрежно закинув рюкзак на одно плечо. Он выглядел… уставшим. Галстук был ослаблен, верхняя пуговица расстегнута, волосы растрепаны. На костяшках правой руки действительно виднелись свежие, красные ссадины. Чонгук поднял голову и замер, увидев Чимина, стоящего в конце коридора. Он медленно пошел навстречу. Чимин не сдвинулся с места. Когда они поравнялись, Чонгук не остановился. Он прошел мимо, почти задев плечом плечо Чимина. Но в самый последний момент, когда они были на одной линии, Чонгук едва слышно, не поворачивая головы, прошептал: — Сегодня. Полночь. Приходи. И пошел дальше, не оглядываясь, оставляя Чимина одного в пустом коридоре с колотящимся сердцем. Он обернулся, глядя на его удаляющуюся спину. Он знал, что придет. Он знал, что снова солжет родителям, друзьям и самому себе. Потому что боль на костяшках Чонгука внезапно стала его собственной болью. И он хотел быть тем, кто её утолит. Игра перестала быть просто игрой. Она стала жизнью. Чимин заставил себя оторваться от созерцания пустеющего коридора и направился в столовую. Каждый шаг отдавался гулким эхом в его голове, где шепот Чонгука — «Сегодня. Полночь. Приходи» — смешивался с образом его разбитых рук. В столовой царил привычный хаос. Запахи еды, звон приборов, громкие голоса. Он автоматически взял поднос и нашел своих друзей за их обычным столом. Хосок оживленно жестикулировал, рассказывая какую-то историю, а Наён смеялась, прикрывая рот ладонью. Тэхён же сидел и ковырял вилкой в салате. — О, явился! — воскликнул Хосок, заметив Чимина. — Мы уже думали, тебя библиотека проглотила. Чимин слабо улыбнулся, садясь рядом. — Почти, — ответил он, пытаясь звучать легко. — Просто зачитался. Тэхён поднял на него взгляд, в котором мелькнуло странное понимание. Он отложил вилку и наклонился ближе к центру стола, понизив голос. — Я узнал подробности, — сказал Тэхён, и все за столом мгновенно затихли. — Про Чонгука и ту драку. Сердце Чимина сжалось. Он старался не выдать своего интереса, но его пальцы побелели, вцепившись в край стола. — Ну? — нетерпеливо спросила Наён. — Что там случилось? — Тот парень, которому он сломал челюсть, — начал Тэхён, — Он ляпнул, что мать Чонгука скоро сдохнет и освободит мир от еще одной шлюхи. Наён ахнула, прикрыв рот рукой. Хосок нахмурился, его лицо стало жестким. — Ублюдок, — прошипел Хосок. — Даже для Чонгука это… слишком. — Я не удивлен, что он полез в драку, — тихо продолжил Тэхён, глядя в свою тарелку. — Любой бы полез. Но у Чонгука… у него особая причина. — Какая? — голос Чимина дрогнул. Он чувствовал, что сейчас услышит ключ к той боли, которую видел в глазах Чонгука. Тэхён посмотрел прямо на него. — Его мать больна, Чимин. У неё рак. Четвертая стадия. Врачи говорят, ей осталось совсем немного. Мир вокруг Чимина остановился. Шум столовой исчез. Остались только эти страшные слова: «Четвертая стадия. Осталось немного». Внезапно всё встало на свои места. Ярость Чонгука. Его отчужденность. Его слова о саморазрушении. Он не просто играл в плохого парня. Он кричал от боли, которую не мог выразить иначе. Он пытался заглушить страх потери единственного близкого человека адреналином, насилием и… Чимином.«Я не могу оставить тебя в покое… Ты — мой самый сильный наркотик».
Теперь эти слова звучали как мольба утопающего. — Боже… — прошептал Чимин, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Говорят, он почти не бывает дома, — добавил Тэхён. — Либо в больнице, либо… ну, ты знаешь. Ищет проблемы. Чимин резко встал из-за стола. Его трясло. — Чимин? — встревоженно спросил Хосок. — Ты куда? — Мне… мне нужно выйти, — выдавил он. — Плохо себя чувствую. Он не стал ждать вопросов. Он выбежал из столовой, едва не сбивая с ног других учеников. Ему нужно было воздуха. Чонгук не был монстром. Чонгук был раненым зверем, загнанным в угол. Он вылетел на задний двор школы, как будто за ним гнались все демоны ада. Холодный весенний воздух обжег лёгкие, но это было именно то, что ему сейчас требовалось. Он опёрся руками о колени, жадно хватая ртом кислород, пытаясь унять бешеный стук сердца, которое, казалось, вот-вот пробьет грудную клетку. В голове крутилось только одно: Рак. Четвертая стадия. Осталось немного. Всё, что он думал о Чонгуке — вся его жестокость, холодность, отчужденность — вдруг предстало в совершенно ином свете. Это была не маска злодея. Это была броня человека, который каждый день смотрел в лицо смерти самого дорогого человека. И Чимин, со своими наивными страхами и попытками играть в мораль, чувствовал себя ничтожным. Он выпрямился, проводя ладонью по лицу, стирая. Ему нужно было успокоиться. Собраться. Перестать дрожать. — Дышишь так, будто пробежал марафон, — раздался знакомый, хриплый голос откуда-то слева. Чимин вздрогнул так сильно, что едва не потерял равновесие. Он резко повернул голову. Чонгук стоял в тени старого клёна, прислонившись плечом к шершавому стволу. В одной руке он держал дымящуюся сигарету, другая была небрежно засунута в карман джинс. Он выглядел так, словно стоял здесь вечность — неотъемлемая часть этого пейзажа. Его пиджак был расстегнут, галстук всё так же сбит набок, а на лице застыло выражение безразличия. Но глаза… глаза смотрели на Чимина с той самой пронзительной внимательностью, от которой у того всегда подгибались колени. — Ты… — выдохнул Чимин, чувствуя, как новая волна жара накрывает его с головой. — Давно ты тут? — Достаточно, — Чонгук поднес сигарету к губам, сделал глубокую затяжку и медленно выпустил струю сизого дыма в сторону. — Видел, как ты вылетел из школы. Твои друзья сказали что-то, что тебе не понравилось? Он говорил спокойно, почти лениво, но Чимин чувствовал напряжение, исходящее от него. Чонгук знал. Он догадывался, о чем они могли говорить. В школе слухи распространялись быстрее лесного пожара. Чимин сглотнул, не зная, что ответить. Сказать правду? Спросить о матери? Или сделать вид, что ничего не знает, и продолжить их странную игру? Он смотрел на сбитые костяшки Чонгука, которые тот даже не пытался спрятать, и понимал, что больше не может так. Не после того, что узнал. — Они сказали… про драку, — тихо произнес Чимин, делая неуверенный шаг в сторону Чонгука. — И про причину. Рука Чонгука с сигаретой замерла на полпути. Он медленно наклонил голову набок, и его взгляд стал ледяным. — И что же они сказали? — голос стал тише, опаснее. — Что я психопат, который кидается на людей без повода? — Нет, — Чимин покачал головой. Он подошел ещё ближе, нарушая все мыслимые границы личного пространства. Теперь их разделяло всего полметра. — Они сказали, что ты защищал её. Маму. Чонгук напрягся. Казалось, он вот-вот оттолкнет Чимина или уйдет. Но он остался на месте, лишь челюсти сжались так, что заходили желваки. Он отбросил недокуренную сигарету и с силой вдавил её ботинком в траву. — Им не стоило открывать свои рты, — процедил он сквозь зубы, глядя куда-то мимо Чимина. — Это не их дело. И не твое. — Моё, — твердо возразил Чимин, удивив самого себя. Чонгук медленно, издевательски растянул губы в кривой ухмылке. — И с каких это пор моя жизнь стала твоим делом, Чимин? — спросил Чонгук, и в его голосе звякнул металл. — Ты слишком много на себя берешь для того, кто ещё недавно трясся от страха при виде меня. Чимин сжал кулаки, ногти больно впились в ладони. Страх всё ещё был там, внутри, но сейчас его перекрывала другая, более сильная эмоция — потребность пробиться через эту стену. — С тех пор, как ты назвал меня своим, — твердо ответил Чимин. Его голос не дрогнул. — Ты сам сказал: я — твой. А значит, твой ад — теперь и мой тоже. Ухмылка сползла с лица Чонгука. Он отлепился от дерева и сделал шаг вперед, нависая над Чимином, пытаясь подавить его своим ростом и аурой. — Ты забываешься, Чимин, — прорычал он, понизив голос до угрожающего шепота. —Не думай, что несколько ночей со мной дает тебе право лезть мне в душу. — Нет, — Чимин вскинул голову, глядя ему прямо в глаза. — Это ты забываешься, Чонгук. Ты думаешь, что можешь владеть моим телом, мыслями, выворачивать меня наизнанку, а сам оставаться неприкасаемым? Так не работает. Чимин сделал ещё один шаг, сокращая расстояние до минимума. Теперь он чувствовал запах табака и горького одеколона, исходивший от Чонгука. — Почему ты боишься? — тихо, но настойчиво спросил Чимин. Чонгук хотел отвернуться, но Чимин не дал ему этого сделать, поймав его взгляд. — Почему боишься рассказать мне? — продолжил Чимин, и в его голосе появилась щемящая нежность. — Ты думаешь, я испугаюсь? Или посмеюсь? Я ведь не буду тебя осуждать. Лицо Чонгука дрогнуло. На долю секунды маска жестокого бойца ММА треснула, обнажая измученного парня, который теряет опору. Но он тут же собрался, спрятав боль за прищуром. Он резко протянул руку и схватил Чимина за затылок, грубо притягивая его лицо к своему. — Ты уверен? — прошипел Чонгук, вглядываясь в глаза напротив, словно пытаясь найти там ложь. — Ты уверен в том, что ты говоришь? Его пальцы сжались в волосах Чимина, причиняя легкую боль. — Ты говоришь о вещах, в которых ничего не понимаешь, сладкий. Моя тьма — это не романтика из твоих книжек. Она грязная, она воняет. Ты уверен, что хочешь вляпаться в это? Потому что если ты скажешь да… я тебя больше никогда не отпущу. Даже если ты будешь молить об этом. Чимин смотрел на него, не моргая. Слова Чонгука, пропитанные ядом и предупреждением, отскакивали от него, как горох от стены. Страх быть пойманным в ловушку исчез, потому что он давно понял: он уже там. Уже в клетке. И ключ он сам проглотил. — А разве путь назад существует? — тихо спросил Чимин. — Разве он не исчез в тот момент, когда я позволил тебе прикоснуться ко мне? Он медленно поднял руку и накрыл ладонь Чонгука, всё ещё сжимающую его волосы. Пальцы Чимина были теплыми и мягкими на фоне ледяной кожи бойца. — Пути назад нет, Чонгук, — продолжил Чимин. — Мы оба знаем, что я не смогу уйти. Даже если ты оттолкнешь меня, я вернусь. Потому что твоя грязь… она стала моей. Чонгук вздрогнул, словно его ударили. Его хватка на затылке Чимина ослабла, превратившись в почти нежное, безнадежное касание. — Ты безумец, — прошептал Чонгук, и в этом шепоте было больше восхищения, чем осуждения. — Ты понятия не имеешь, на что подписываешься. — Так покажи мне, — потребовал Чимин. — Покажи мне свою боль. Я хочу знать всё. Ветер прошумел в кроне старого клёна, срывая листья. Они кружились вокруг них, как пепел сгоревших мостов. Чонгук резко подался вперед. Он накрыл губы Чимина своими — холодными от уличного воздуха и привкусом никотина. Он просто прижался, задерживаясь на долю секунды, пытаясь передать одним касанием всю ту горькую правду, которую не мог произнести вслух. Чимин закрыл глаза и обхватил ладонями лицо Чонгука. Он ответил с той же нежностью, которая только что помогла ему выстоять под давлением его угроз. Чонгук отстранился так же внезапно, как и приблизился. Он дышал тяжело, его темные глаза лихорадочно блестели. — Полночь, — сказал Чонгук. — Будь осторожен. — Ты приедешь за мной? — тихо спросил Чимин. Чонгук посмотрел на него, его взгляд скользнул по лицу Чимина. — Да. — ответ был коротким. — На нашем месте. Чимин молча кивнул. А Чонгук резко развернулся и быстро зашагал в сторону забора, отделяющего школу от парковки, не оглядываясь. Он исчез так же внезапно, как и появился, оставив Чимина одного с дрожью в губах и тяжестью предстоящей ночи. Он вернулся на уроки молчаливым. Последние часы учебы превратились для него в мучительный фарс. Уроки потеряли всякий смысл. Единственным, что имело значение, была полночь. Слова: на нашем месте эхом отдавались в голове Чимина, не давая сосредоточиться на бессмысленном бормотании учителя истории. Как просто, как интимно. Чонгук сам создал это понятие, сам обозначил границы их странной, опасной связи. Чимин смотрел в окно, где по стеклу медленно стекали дождевые капли. Дождь начался почти сразу после того, как Чонгук ушёл, словно сама природа передавала их общее настроение. Он ощупал затылок, где ещё чувствовалось фантомное давление пальцев Чонгука, и вздрогнул от едва уловимого послевкусия никотина на губах.Моя тьма — это не романтика из твоих книжек. Она грязная, она воняет.
Чимин знал, что Чонгук не лжёт. В его мире не было цветочных полян и пастельных тонов. Был мрак, агрессия, боль и, как выяснилось, острая, почти животная потребность защищать то, что ему дорого. Мысль о матери Чонгука кольнула с силой. Парня, которого все считали бездушным монстром, чьи кулаки не знали усталости, на самом деле просто боролся за свою семью. Эта делало Чонгука человечнее. И эта человечность была для Чимина гораздо опаснее любого страха. Потому что страх можно преодолеть, а перед болью и уязвимостью хочется просто пасть на колени. Он медленно вытащил телефон и посмотрел на время. 15:45. До полуночи — восемь с лишним часов. Целая вечность, наполненная ожиданием и напряжением. Он чувствовал себя, как перед прыжком с парашютом, когда нет пути назад, а есть только пропасть под ногами и безумный полет вниз. Время ползло убийственно медленно. Дома, под внимательным взглядом матери, Чимин притворялся, что всё в порядке. Он рассеянно отвечал на вопросы, ел без аппетита. Он находилось в светлой, уютной гостиной, но его разум уже блуждал по тёмным улицам, по которым Чонгук водил его. Он заперся в своей комнате. Дождь не прекращался, барабаня по подоконнику. Чимин подошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. Ты безумец. Возможно, Чонгук был прав. Он был безумцем. Безумцем, который влюбился в собственную погибель. Безумцем, который готов был сжечь свою жизнь дотла, лишь бы согреть холодную руку того, кто держал его ладонь так крепко. С наступлением темноты Чимин понимал, что врать матери больше не сможет. Любая попытка сослаться на друга или позднюю прогулку обернется провалом. Поэтому он решил действовать тихо. Он открыл шкаф и вытащил оттуда всё темное, что у него нашлось: черные джинсы, свободную футболку угольного цвета, толстовку с капюшоном. Всё простое, не привлекающее внимания. Одеваясь, он машинально проверил телефон. 22:57. Чуть больше двух часов. Закончив одеваться, Чимин подошел к окну. Дождь всё ещё лил, превращая улицу в размытое отражение. Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Ключ от входной двери надежно лежал в кармане. Открыв дверь своей комнаты, он прислушался. Внизу было тихо. Мама, скорее всего, уже спала. Прокравшись на цыпочках по коридору, он медленно, стараясь не скрипеть половицами, спустился по лестнице. В прихожей было темно, только слабый свет из-под двери родительской спальни пробивался сквозь щель. Чимин на цыпочках подошел к двери, ещё раз проверил телефон. 23:15. Сердце бешено колотилось в груди. Он медленно повернул ключ в замке и, стараясь не хлопать дверью, вышел на улицу. Холодный, влажный воздух обдал его лицо. Дождь продолжал моросить, смачивая одежду. Чимин запахнул толстовку и быстрым шагом направился на нужно место. Он шел быстро, почти бежал, стараясь заглушить внутреннюю дрожь ритмом шагов. Комплекс многоэтажных домов показался в тумане резкой темной массой. Вокруг было пустынно, лишь тусклый, желтоватый свет далекого фонаря пробивался сквозь пелену дождя. Чимин замедлил шаг, подойдя к углу здания. Он ожидал увидеть черный мотоцикл Чонгука, припаркованный у стены, как обычно. Но вместо мотоцикла на обочине был автомобиль. Низкий, абсолютно черный спортивный седан. Он выглядел невероятно дорого и совершенно неуместно в этом районе. Чимин замер. На мгновение в его голове промелькнула мысль: ошибка. Не тот человек, не то место. И тут фары машины коротко моргнули — раз, два. Тихий, электронный звук разблокировки дверей донесся до него сквозь дождь. Окна со стороны водителя медленно, бесшумно опустилось. Чимин увидел руку. Длинную, сильную руку, костяшки которой были заметно разбиты и краснели от ссадин. Рука безошибочно принадлежащая Чонгуку. — Садись, — приглушенный, низкий голос разорвал тишину. Чимин выдохнул весь воздух, который набрал в легкие. Он быстро подошел к пассажирской двери и открыл её. Тепло салона, запах дорогой кожи и сигарет ударили в нос. Он нырнул внутрь, закрывая дверь за собой, отсекая холод и дождь. В полумраке салона Чимин увидел Чонгука. Он был одет во всё черное, его лицо казалось ещё более угрюмым, чем обычно. От него исходил запах никотина и чего-то едва уловимого, что Чимин не мог определить. Чонгук молча смотрел вперед, на дорогу, его руки крепко сжимали руль. — Это… не твой мотоцикл, — сказал Чимин, чувствуя, как напряжение снова начинает нарастать в теле. Чонгук промолчал, двигатель взревел, и машина плавно тронулась с места, выезжая на дорогу. Чимин чувствовал на себе взгляд Чонгука, изучающий, как рентген. Он не выдержал и посмотрел в ответ. В глазах напротив — сталь. И ни намека на объяснение. Они ехали молча по мокрым улицам города. Дождь не прекращался, превращая стекла автомобиля в мутную завесу. Мимо проплывали огни ночного города, размытые и нереальные. Чимин не знал, куда они направляются, и боялся спросить. Он бросил короткий взгляд на Чонгука. Тот сидел, словно высеченный из камня, его линия челюсти была резкой и напряженной. Чимин чувствовал потребность говорить, заполнить эту глухую тишину, но слова застревали в горле. Наконец, они остановились. Красный свет светофора заливал салон алым светом, мгновенно меняя очертания лица Чонгука, делая его похожим на демона. Чонгук медленно повернул голову к Чимину. Его взгляд был холодным. Он не сказал ни слова. Вместо этого он протянул правую руку и резким движением схватил ремени безопасности. Чимин вздрогнул от неожиданности, когда Чонгук потянул лямку через его грудь и с отчетливым щелчком вставил застежку в замок. Пристегнув его, Чонгук помедлил, оставив свою теплую ладонь лежать на груди Чимина поверх ремня. Чонгук убрал руку, снова уставился вперед. Тишину нарушало только размеренное тиканье светофора. Зеленый свет зажегся, и машина рванула вперед. — Пристегивайся всегда, — бросил Чонгук, не поворачивая головы. — Особенно, когда едешь со мной. Чимин кивнул, хотя Чонгук этого не видел. Они свернули на широкий, пустынный проспект. Чимин чувствовал резкий толчок адреналина. Он понял, что Чонгук действительно не шутит. Скорость, с которой они летели по пустым улицам, была запредельной. — Что это за машина? — наконец осмелился спросить Чимин. Чонгук криво усмехнулся, но его глаза оставались холодными. — Служебная. Принадлежит моему отцу, — произнес он. — Поэтому и пристегнул. Не хочу лишних проблем, если я случайно решу нажать на газ посильнее. Они быстро оставляли позади размытые неоновые огни обычных районов и углублялись в сердце города. Чимин заметил, что пейзаж за окном меняется: старые, мрачные здания уступали место дорогим, высотным комплексам и элитным кварталам. Спустя некоторое время они въехали в знакомый Чимину район — Итэвон, но не в его туристическую, шумную часть, а в укромную зону холмов. — Куда мы едем? — едва слышно спросил Чимин. В его голосе снова появилась неуверенность. Чонгук не ответил. Он резко повернул на узкую, круто взбирающуюся дорогу, обрамленную высокими заборами и особняками. Наконец, он замедлил ход перед огромными, коваными воротами, за которыми терялся в тени огромный, современный дом. Чонгук нажал на кнопку на панели управления, и ворота бесшумно открылись. Он загнал машину в подземный гараж, выполненный из бетона и стекла. Мотор затих. В гараже было пусто, если не считать еще одного, более крупного, внедорожника. Чимин расстегнул ремень, его руки дрожали. — Это… твой дом? — прошептал он. — Это дом моего отца, — сказал Чонгук, открывая дверь машины. — Пошли. Чимин медленно последовал за ним, чувствуя себя не в своей тарелке. Подземный гараж был освещен ярким, холодным светом, подчеркивающим минималистичный дизайн. Чонгук молча направился к лифту, встроенному в стену. Двери лифта открылись, и они вошли внутрь. Пол, стены и потолок были отделаны полированным темным деревом. Чонгук нажал кнопку, и лифт бесшумно начал подниматься. Чимин чувствовал, как его желудок сжимается в тугой узел. Лифт остановился, и двери открылись в просторный холл. Чимин замер, пораженный открывшейся картиной. Огромные окна от пола до потолка открывали панорамный вид на ночной город. Мебель была современной, минималистичной, но при этом чувствовалась безупречная элегантность и дороговизна каждой детали. В воздухе витал тонкий аромат сандалового дерева. — Проходи, — сказал Чонгук, нарушая тишину. Он направился вглубь комнаты, к массивному камину, в котором весело потрескивал огонь. Чимин последовал за ним, стараясь не споткнуться. Он чувствовал себя вором, проникшим в чужой мир. В мир, который ему никогда не принадлежал. Чимин осторожно прошел в гостиную, разглядывая картины на стенах — абстрактные полотна в темных тонах. Он чувствовал себя здесь чужим, будто случайно попал на страницы глянцевого журнала. — Зачем мы здесь? — тихо спросил Чимин, не отрывая взгляда от камина. Чонгук молчал, стоя к нему спиной и глядя на огонь. Он казался напряженным, словно зверь, загнанный в угол. Тишина давила на Чимина, заставляя его сердце биться все быстрее. — Чонгук, почему ты молчишь? Что происходит? Чонгук повернулся к нему, его лицо было непроницаемым. Он сделал несколько шагов навстречу Чимину, сокращая расстояние между ними. — Почему ты говоришь, что это дом отца, а не твой? — выпалил Чимин, отступая назад. — Ты… ты живешь здесь? Чонгук подошёл почти вплотную, так что Чимин почувствовал исходящее от него тепло. — А разве это не очевидно? — тихо произнес Чонгук, его голос звучал немного хрипло. Он медленно поднял руки и положил их на талию Чимина, крепко удерживая его на месте. Чимин замер, не зная, чего ожидать. — Всё, что тебя окружает сейчас, ненавистно мне, — прошептал Чонгук, глядя Чимину прямо в глаза. Его взгляд был полон какой-то невысказанной боли и злости. — Каждый предмет, каждый квадратный метр этого дома. Это… это клетка, понимаешь? Золотая клетка, в которой я задыхаюсь. Чимин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не понимал, что происходит, но ощущал, что оказался в центре какой-то сложной и запутанной игры. И ему отводилась в этой игре какая-то важная роль. — Ты спрашиваешь, почему это дом отца, а не мой? — прошептал Чонгук. — Потому что мой дом был другим. Когда-то мы были обычной семьей. Мы жили в небольшом квартирном комплексе, ходили в обычную школу. У моего отца был маленький бизнес, и всё было… нормально. нормально. Он удерживал рядом с собой Чимина теперь одной рукой, а другой провел по затылку. — Моя мать смеялась. Мой старший брат, Чонхён, был здесь. Он был самым ярким из нас. Он умел улыбаться так, как не умею я. Чимин замер. Чонхён? — Но потом начались деньги. Много денег. Отец узнал, что его власть безгранична. И всё, что было до — смех матери, свобода брата, моя глупая наивность — перестало существовать. Он купил этот дом, он купил эту жизнь, и он поверил, что за деньги можно купить всё, даже нас. Чонгук отвернулся и резко шагнул к окну, глядя на город, который он одновременно презирал и считал своим единственным пристанищем. — Он сломал её. Мама. Она не выдержала этого… этого одиночества. — голос Чонгука дрожал от сдерживаемой ярости. Он резко обернулся и уставился на Чимина.— А я? Я должен быть его идеальной копией, закончить нужный университет, жениться на нужной девушке. Но я не буду. Я буду тем, кого он ненавидит. — Что…что случилось с твоим братом? — Чимин почти не узнал свой голос. Чонгук посмотрел на него с мрачным выражением. — Мой брат умер через год после того, как мы переехали сюда. Автомобильная авария. Отец купил ему первую спортивную машину, чтобы он начал вести себя как «наследник». Он потерял контроль на той же скорости, на которой я езжу теперь. Вот почему я пристегнул тебя. Чимин резко отвел взгляд в сторону, впиваясь глазами в пространство гостиной, лишь бы не видеть этого выражения на лице Чонгука. Ему было пиздец как больно. Эта боль была острой, физической, словно осколки вонзились в его тело. Он хотел закрыть уши, крикнуть, чтобы Чонгук замолчал, чтобы перестал вскрывать эти старые, гноящиеся раны, но Чонгук не останавливался. Он говорил быстро, отрывисто, выплескивая слова, как ядовитую желчь, которая копилась годами. — После его смерти отец впервые посмотрел на меня всерьез, — продолжал Чонгук. — Но он видел не сына, который потерял брата. Он видел актив, который нужно срочно починить и поставить в строй. Он запретил мне плакать. Запретил быть слабым. Он хотел сделать из меня Чонхёна. Но я — не он. — сказал Чонгук. — Я дерусь, потому что только там, когда мне разбивают лицо, я чувствую, что я — это я. Я сплю с теми, кто мне не нужен. Я убиваю в себе все человеческое, лишь бы не стать тем идеальным монстром, которого он хочет видеть. Чимин чувствовал, как по щекам катятся горячие слезы, но он даже не пытался их вытереть. Чонгук резко схватил его за подбородок, грубо поворачивая лицо обратно к себе. Его глаза были сухими, черными дырами. — Посмотри на меня, — приказал он. — Посмотри на это дерьмо. Я — пустота, Чимин. Я — сплошная ненависть и вина. Он наклонился так низко, что их губы почти соприкоснулись. Чимин ощущал его горячее, сбивчивое дыхание, которое пахло мятой и никотином. — И разве этого ты хотел, Чимин? — прошептал Чонгук прямо в его губы, не давая возможности отстраниться или вдохнуть. — Нравится ли тебе тот человек, который перед тобой? Тот, кто разрушит тебя так же, как разрушил свою семью? Слова висели в воздухе, тяжелые и ядовитые. Чонгук ждал, что Чимин отшатнется, убежит, обзовет его монстром, как это сделал бы любой нормальный человек. Он ждал страха в глазах, который подтвердил бы его собственную уверенность в том, что он проклят. Но Чимин не отстранился. Он втянул воздух сквозь сжатые зубы, чувствуя, как слезы смешиваются с запахом кожи Чонгука. В этой пустоте, о которой говорил Чонгук, он увидел не отсутствие души, а крик о помощи. — Ты лжёшь, — тихо, но твердо сказал Чимин. Чонгук замер, его глаза сузились. — Что? — Ты лжешь, что ты пустота, — продолжил Чимин, поднимая руки и обхватывая лицо Чонгука.— Если бы ты был пустым, ты бы не стоял здесь, рассказывая мне о своей матери и брате. Если бы ты был пустым, ты бы не пристегнул меня в машине. Ты не пустота, Чонгук. Ты — переполненная чаша. Ты полон боли, любви и страха. И ты боишься, что это убьет тебя, если ты позволишь себе почувствовать это хоть на секунду. Чонгук попытался вырваться из нежного захвата Чимина, но Чимин удержал его. — Я не боюсь тебя, — прошептал Чимин, прижимаясь лбом к его лбу. — Я боюсь за тебя. Ты думаешь, что разрушаешь меня?.. — Замолчи, — хрипло просил Чонгук. — Ты делаешь только хуже. — Нет, — Чимин покачал головой и накрыл губы Чонгука своими. Этот поцелуй был другим. Он был соленым от слёз, горьким от признаний, но в нем была надежда. Чонгук сначала замер, а потом сдался. Он обнял Чимина так крепко, словно хотел сломать его ребра, или спрятать его внутри себя, где никто не смог бы достать. Он целовал его с отчаянием утопающего, который нашел землю. Соленые слёзы текли по щекам, смешиваясь с вкусом губ — странная, но такая близкая горечь. Чонгук чувствовал, как дрожит каждая клеточка тела Чимина, как он вжимается в него, и эта хрупкость заставляла сжимать объятия сильнее, до боли. Чонгук углубил поцелуй, словно ныряя в омут, где нет ни прошлого, ни будущего, только этот момент, этот обжигающий поцелуй. Языки сплелись в танце, пытаясь передать все те слова, что так и остались невысказанными. Руки Чонгука гладили спину Чимина, чувствуя каждый изгиб, каждую косточку, будто заново изучая его. Он отстранился на мгновение, чтобы глотнуть воздуха, и посмотрел в глаза Чимина. В них плескалось столько боли, столько надежды, что у Чонгука перехватило дыхание. Он коснулся кончиком носа щеки Чимина, убирая влажную дорожку слез. — Я не смогу отпустить тебя, — пробормотал Чонгук, уткнувшись в шею Чимина. — Так не отпускай, — выдохнул Чимин, прижимаясь к нему ещё сильнее, словно пытаясь врасти в его тело. — Позволь мне быть рядом столько, сколько сможешь. Столько, сколько я выдержу. Он отстранился ровно настолько, чтобы снова поймать взгляд Чонгука. В этот момент Чимин не видел перед собой ни богатого наследника, ни школьного хулигана. Он видел человека, который отчаянно нуждался в якоре. — Позволь остаться рядом с тобой, — прошептал Чимин, его пальцы нежно коснулись скулы Чонгука. — Будь со мной собой. Не тем, кого хочет видеть твой отец. Не тем, кого боятся в школе. Просто… Чонгуком. Чонгук смотрел на него с выражением глубокого, почти благоговейного недоверия. — Ты просишь невозможного, — тихо ответил Чонгук. — Я не знаю, кто такой этот «просто Чонгук». Во мне не осталось ничего. — Значит, давай вместе будем ничем, — твердо произнес Чимин. Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и значимые. — Мы ничто, — повторил Чимин, вкладывая в эту фразу новый смысл. — Ни правил, ни прошлого, ни будущего. Только этот момент. Только мы двое в этой пустоте. Если ты пустота, то и я хочу ею стать. Раствориться в тебе. Стать частью твоего «ничего». Чонгук замер. В его глазах что-то изменилось. Тьма, которая, казалось, поглотила его целиком, на мгновение отступила, уступая место чему-то хрупкому, похожему на надежду. — Мы ничто, — эхом отозвался Чонгук, пробуя эти слова на вкус. И впервые за долгое время его губы тронула слабая, почти незаметная, но искренняя улыбка. — Звучит… как лучший план, который у меня когда-либо был. Он позволил себе расслабиться в объятиях Чимина, наконец позволил грузу ответственности немного спасть с плеч. В этом холодном, чужом доме вдруг стало тепло. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил Чонгук, закрывая глаза. — Что-нибудь простое. Про школу. Про твоих друзей. Про твои увлечения. — У меня всё… до тошноты обычно, — начал Чимин тихо, перебирая пальцами складки на рукаве худи Чонгука. — Никаких драм. Оценки? Они даже не супер высокие. Средние. Учителя говорят, что я старательный, но мне часто не хватает «искры». Он криво усмехнулся. — Компания друзей у меня небольшая. Тэхён, Хосок, Наён… Мы просто ходим в кафе, обсуждаем домашку или новые фильмы. Скука смертная, правда? Особенно по сравнению с твоим… миром. Чимин замолчал, чувствуя, как краска заливает щеки. Ему нужно было сказать что-то ещё, что-то личное, чтобы заполнить паузу, но признаваться в этом было неловко. Это казалось таким… «ботаническим». — И ещё я… — он запнулся, отводя взгляд. — Я увлекаюсь историей. Чонгук, который до этого просто слушал, закрыв глаза, приоткрыл один глаз и посмотрел на него с любопытством. — Историей? — Да, — Чимин пожал плечами, стараясь казаться безразличным. — Мне нравится читать про прошлое. Про империи, которые исчезли, про королей, которые сходили с ума от власти, про войны… Это успокаивает. Знать, что всё это уже случилось, что финал уже написан и ничего нельзя изменить. В этом есть какая-то… стабильность. Он замолчал, ожидая язвительного комментария. Но Чонгук молчал. Вместо этого он медленно поднял руку и провел костяшками пальцев по скуле Чимина, заставляя того снова посмотреть на него. В глазах Чонгука плясали те самые, опасные искорки, но теперь они были смешаны с чем-то тягучим и теплым. — Историей, значит… — протянул Чонгук, и его голос стал ниже, приобретая те бархатные нотки, от которых у Чимина всегда бежали мурашки. — Знаешь, говорят, что историю пишут победители, захватывая новые земли огнем и мечом. Он чуть приподнялся, нависая над Чимином, и его губы тронула хитрая, соблазнительная ухмылка. — Но если бы ты был императором, Чимин… я бы стал худшим полководцем в мире. — Почему? — шепотом спросил Чимин, завороженный этим тоном. Чонгук наклонился к самому его уху, опаляя горячим дыханием: — Потому что я бы даже не стал объявлять войну. Я бы сразу выкинул белый флаг и добровольно сдался в плен, лишь бы провести остаток жизни, исследуя твои территории… и нарушая твои границы. Чимин вспыхнул, как спичка. Воздух застрял в горле. Это было глупо, это было пошло, но из уст Чонгука это звучало как самое горячее признание, которое он когда-либо слышал. — Ты… ты невыносим, — выдохнул Чимин, пряча лицо у него на груди, чтобы скрыть пылающие щеки. Чонгук тихо, хрипло рассмеялся, и вибрация его смеха передалась телу Чимина. — Я просто стараюсь соответствовать твоему хобби, — пробормотал он, целуя Чимина в макушку. — Видишь? Я тоже могу быть частью твоего «обычного» мира. Чимин поднял голову, толкая Чонгука в плечо. — Какой же ты… — Очаровательный? Неотразимый? Скромный? — Чонгук перечислял комплименты самому себе. — Выбирай любой, я сегодня щедрый. — Самодовольный, — проворчал Чимин, но улыбка не сходила с его лица. — Идиот. — Идиот, но твой, — проговорил Чонгук. — Кстати, об истории… Ты знаешь, что короли обычно выбирали себе фаворитов? Чимин закатил глаза. — Ты, правда, неисправим. — Ну, а вдруг ты захочешь сделать исключение? — Чонгук прошёлся пальцами по спине Чимина, вызывая легкую дрожь. — Я, конечно, не король, но думаю, смогу тебя неплохо развлечь. Могу даже притвориться рыцарем в сияющих доспехах. Правда, вместо меча у меня будет кое-что поинтереснее… Чимин попытался отстраниться, но Чонгук не позволил. — Замолчи. — О, да ладно тебе, — прошептал Чонгук, наклоняясь к его губам. — Немного авантюризма никому не повредит. Особенно, когда этот авантюризм так близко… и готов к бою. И прежде чем Чимин успел возразить, Чонгук снова накрыл его губы поцелуем, в этот раз более настойчивым, более требовательным. Язык Чонгука ворвался в рот Чимина бесцеремонно, хозяйски. Он целовал так, словно пытался выпить из него всю накопившуюся за день тревогу, заменив ее густым желанием. Руки Чонгука, до этого спокойно лежавшие на спине Чимина, внезапно ожили. Одна ладонь скользнула под свободную ткань худи, находя горячую, гладкую кожу. Пальцы поднимались вверх по позвоночнику, вызывая волны мурашек, а затем резко переместились вперед, на ребра. Чимин ахнул в поцелуй, когда большой палец Чонгука нашел чувствительный сосок и безжалостно защипнул его. Боль и наслаждение смешались, заставив Чимина выгнуться навстречу этому касанию. — Ммм… — простонал Чимин, пытаясь прижаться ещё теснее, но Чонгук не отпускал, продолжая играть с его телом, дразнить, доводить до предела. Когда воздух в легких закончился, Чонгук медленно отстранился. Между их влажными, припухшими губами натянулась тонкая, прозрачная ниточка слюны. Она дрожала, соединяя их еще секунду, прежде чем порваться. Чонгук проследил за ней взглядом, а затем быстрым движением втянул остатки влаги в себя, облизнув губы. — А тебе бы пошло быть соблазнителем, — прошептал Чонгук, его голос был хриплым и низким. — Представь: ты, такой растрепанный, с покрасневшими губами… Ещё бы сигарету в руки — и было бы десять из десяти. Чимин моргнул, пытаясь сфокусировать затуманенный взгляд. Сигарета? Он? — Я… я никогда не курил, — честно признался Чимин, опуская глаза. В глазах Чонгука вспыхнул опасный огонек. Это был азарт искусителя. — Никогда? — спросил Чонгук, медленно убирая руку из-под одежды Чимина, но не прерывая зрительного контакта. — Совсем-совсем? Даже не пробовал? Чимин покачал головой. — Тогда сегодня ночь открытий, — заявил Чонгук с энтузиазмом. — Пошли. Здесь нельзя, датчики дыма сработают, и приедет охрана отца. Нам нужно на воздух. Они покинули особняк, на улице дождь окончательно прекратился, оставив после себя запах мокрого асфальта и свежести. Они сели на широкие каменные ступени крыльца, спрятанные в тени колонн. Чонгук достал из кармана пачку сигарет и зажигалку. Щелчок — и крошечное пламя осветило его лицо. Он прикурил, глубоко затянулся, прикрыв глаза от удовольствия, а затем протянул сигарету Чимину. — Держи, — сказал он. — Только не вдыхай сразу глубоко, а то легкие выплюнешь. Сначала в рот, потом немного воздуха, и только потом внутрь. Чимин неуверенно взял сигарету. Фильтр был теплым и хранил вкус губ Чонгука. Это было странно, неправильно, но именно поэтому он хотел попробовать. Он поднес сигарету к губам… Её красный кончик ярко светился в темноте. Чимин сделал первую затяжку, неуклюже, слишком сильно, забыв о предупреждении Чонгука. Жгучий, сухой дым ударил по горлу и легким с такой силой, что он резко отшатнулся, согнулся пополам и начал заходиться приступом дикого, раздирающего кашля. Сигарета выпала из его пальцев на камень. Слёзы, вызванные раздражением, выступили на глазах, и Чимин тяжело дышал, пытаясь восстановить контроль над телом. Чонгук смотрел на него с нечитаемой улыбкой, которая делала его невероятно опасным и невероятно желанным. Его глаза были похожи на раскаленные угли в сумерках. — Я же говорил, плавно, — прошептал Чонгук, его голос был низким и спокойным. Он поднял сигарету с земли, вытер фильтр о свои джинсы и снова затянулся, глубоко, уверенно. Он задержал дым в лёгких, а затем резко схватил Чимина за подбородок, грубо поворачивая его лицо к себе. — Смотри, как надо, — прошипел Чонгук. Он приблизился быстро, не давая Чимину времени на сопротивление, и приоткрыл свой рот. Его глаза неотрывно смотрели в глаза Чимина, а затем он медленно выдохнул весь накопленный дым прямо в приоткрытые губы Чимина. Напряжение в воздухе сгустилось, стало почти осязаемым, как будто сотни невидимых нитей натянулись между ними. Чимин застыл, словно олень, застигнутый светом фар, не в силах пошевелиться или отвести взгляд от темных, завораживающих глаз Чонгука. Чимин чувствовал, как сердце колотится в груди, словно пойманная в клетку птица, и жаркая волна поднимается от кончиков пальцев к лицу. Вкус был горьковатым, терпким, с едва уловимыми нотами вишни и сандала. Чимин почувствовал лёгкое головокружение и странное, опьяняющее расслабление, проникающее в каждую клеточку тела. Он стоял, как завороженный, ощущая тепло чужого дыхания на своих губах и терпкий привкус дыма на языке. Чонгук провёл большим пальцем по нижней губе Чимина, а затем прошёлся взглядом по его покрасневшему лицу и затуманенным глазам. — Вот так учат соблазнять, — прошептал Чонгук, отпуская его. Он сделал очередную затяжку и выпустил тонкую струйку дыма в ночное небо. — Может, ты и не будешь курить, но тебе определенно пошло быть порочным. Он снова протянул сигарету Чимину, но теперь с вызовом. — Давай. Ещё раз. Я помогу. Чимин закашлялся уже от нервов и напряжения. Он посмотрел на сигарету, потом на глаза Чонгука, где скрывались все его демоны. — Да пошло оно всё. — вдруг сказал Чимин. Он взял сигарету из рук Чонгука. Чимин, словно мотылек, летел на свет смертельной лампы, имя которой — Чонгук. Его привлекала опасность, предчувствие неминуемого конца. В этой игре не было правил, не было победителей, только два проигравших, танцующих на краю пропасти. И Чимин, упиваясь этой близостью, принимал поражение как высшую победу над собственной трусостью, над страхом потерять то, что давно уже было потеряно — самого себя. Его решение не было импульсивным безумием. Это был холодный, расчетливый акт капитуляции. В этом извращенном альтруизме крылась глубокая философия обреченности, вера в то, что настоящая любовь — это не спасение, а разделенная погибель. Чимин понимал, что поступает неправильно, но этот путь казался ему единственно верным. Он больше не видел смысла в борьбе, в попытках изменить то, что казалось неизменным. И в этой темной бездне, в этом «ничто», Чимин находил парадоксальное освобождение.
