Помоги мне, Кас

      Пронзительный возглас оперной певицы завис на высокой ноте, поднимаясь всё выше и выше, силясь достигнуть небес и по мере приближения к ним затихая. Всё стихло, позволяя певице сделать долгожданный вздох, игла граммофона чуть жужжала на пластинке.       И вдруг ария вновь взлетела над землёй. Быстро, резво, дерзко. Слова лились друг за другом, набегали, сталкивались и рвались, взметались то к райским угодьями за перьями облаков, то падали мёртвыми отвергнутыми птицами. Сильный голос вил невидимые струны, кружил ноты, держал в напряжении, нагнетая с каждым мгновением.       И вдруг снова вспорхнул, погнавшись невесть куда.       Пластинка кружилась, музыка не знала конца. И в эти же краски небесного представления посмел войти грохот.       Сервант — великолепие из старого древа, выкрашенное тёмным лаком, впустившее в свои створки рельефные стёкла, за которыми красовались чёрно-белые фотографии в рамках, чайный фарфоровый сервиз, однажды привезённый дедом из СССР, — с жалостливым дребезгом встретился с полом. Стекло слилось в танце со старинным расписным фарфором, заскрежетало под подошвой дорогой обуви. С наименьшим грохотом упало и тело. И тут же восстало, крича дикарём, что навряд ли бы понравилось оперной певице, чью ноту пытались перекричать яростью, неверием и чистой обидой.       Однако противник был абсолютно спокоен, холоден. И невероятно зол.       Ни одно скверное слово не покинуло накрепко сомкнутых уст. Безукоризненный костюм, от верха которого осталась одна лишь кипенно-белая рубашка, пока пиджак ждал в машине по ту сторону пшеничного поля, а плащ — в прихожей, что удивительно, была столь же чиста, как и в момент, когда он проник в загородный дом близорукого ублюдка.       Однако рукав всё же попал в хват грязных от крови пальцев, что не очень-то понравилось хозяину дорогой вещи. Ему в принципе не нравилось, что эта ошибка человечества, которую даже съесть-то будет мерзко, смела касаться его.       Удар был быстрым. Аккурат под взлёт-всплеск очередной высокой ноты дамы с линий пластинки. И как только это убожество отлетело к кухонному столу и припечаталось затылком к светлой скатерти, пока цепкие пальцы, спрятанные в эластичную перчатку, впились в тощую шею, Кастиэль поймал себя на одной занятной мысли.       Как эта тварь, которая с трудом наберёт на весах полторы сотни фунтов, смогла схватить взрослого и крепкого мужчину?       Впрочем, Кастиэль не жаждал ответов. Он жаждал расправы.       Дама упорно пела, залазила чистым голосом в любую щёлочку просторного дома, соревновалась в силе голоса и лёгких с бывшим коллегой Новака. И в этот дуэт вклинился третий.       Сперва раздался молниеносный шлепок и треск. И крик. Крючковатые пальцы намертво впивались в его плечо и бок, вынуждали застывшее лицо покрыться морщинками, из-за чего оно становилось более устрашающим, ненавидящим, убийственным. Сумасшедший оскал лежащего не смог бы потягаться с ним.       Шлепки и хлюпанье посыпались градом, с ними же — хруст хрящей, шейных позвонков, рёбер. Кровь взметалась каплями вверх, аплодируя оперной певице, окрашивала обе рубашки и грязный фартук хозяина дома, жадно ласкала стол и искрилась восхищением в свете люстры.       В какой-то момент вновь воцарился дуэт. Неустанный женский голос да охватившая ярость, превратившая человека в месиво без глаз, без очертаний острого кадыка. Лишь грудная клетка, проломленная неплохим кухонным ножом, едва заметно пыталась подняться на очередном вздохе. И поднималась. Упорно. Даже, если хорошенько прислушаться, можно было расслышать хрип, вылетавший сквозь выбитые зубы.       Запыхавшись, Кастиэль встряхнул рукой, стянул одну перчатку и зачесал вороные волосы назад.       Нашарив взглядом старинный проигрыватель с дамой на чёрной пластинке, Кастиэль пересёк кухню, нырнул в гостиную и рукой в перчатке отправил даму отдыхать.       Стало невыносимо тихо. Лишь позади постанывал-булькал человек, с которым в прошлом приходилось пересекаться, пока пару лет работал хирургом в частной клинике. Там, где лежал Дин. Однако, не посвяти он жизнь более интересной теме — человеческим мозгам, — то так бы и не встретил любопытного детектива.       Синий взгляд цепко пронёсся по гостиной, захватил кухню. И метнулся аккурат напротив, в коридор, где Кас поймал этого типа, Бёртна.       Сердце билось быстрее обычного, но дыхание почти что выровнялось после физической нагрузки. Однако нашлась и ещё одна причина, по которой сердце не собиралось успокаиваться.       Будучи из набожной семьи, по всему дому которой с полочек и стен взирали атрибуты церкви, Кастиэль не любил молиться. Уже давно этого не делал и в принципе не имел причуды тратить время на бессмысленные дела. Ведь он знает, как устроен человек, его тело, мозг. Он знал, как спасти умирающего. И знал, когда лучше добить, чтобы не мучился, если спасению не бывать. Он не видел чудес, если не считать само человечество.       Однако в данный момент Кастиэль молил о чуде. О спасении для невинной души.       Тихонько, робко. Почти без надежды.       «Пожалуйста, будь жив, а я подлатаю», — молил он.       «Можешь не прощать, но, пожалуйста, только живи».       Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Мой любимый мальчик, только живи… Живи…       Сглотнув и сжав руки в кулаки, Кастиэль нырнул в коридор и сразу же повернулся направо. В ту темноту, откуда явилась подыхающая падаль. Сначала обрадованная его появлением, а потом искренне обиженная.       Шаги не выдавали его, дыхание замерло. Рука в перчатке умудрилась нащупать в коридоре выключатель и мягко щёлкнула по тому, вмиг разгоняя полумрак.       И в этот же миг раздался совсем другой стон. Усталый, смутно знакомый. По-настоящему болезненный.       Более лицо Новака не знало ярости. Отголоски ледяной ненависти к бывшему коллеге всё ещё сидели в морщинках, в чуть сведённых бровях, но в то же время терялись за океаном беспокойства.       Стоя напротив открытой двери, Кастиэль вглядывался внутрь комнаты.       Свет коридора ласкал тьму, позволял разглядеть ближайшие к Касу очертания. На полу плитка, которую давно никто не мыл, на той разбросано свалявшееся и тёмное сено, где-то засохли странные лужи. И точно такое же сено было в посылке. Стены абсолютно голые, тёмные, не за что зацепиться.       И из этой же тёмной густоты доносилось осторожное дыхание, которому едва ли удастся потревожить огонёк свечи.       Глаза немного попривыкли, нашарили неровность на полу. Мешок. Который совсем не являлся таковым, и за такое сравнение стоило бы хорошенько влепить себе, как это сделал никчёмный коллега, но того удара Кастиэль совсем не чувствовал.       И этот… эта возвышенность… этот… человек…       Ноги хотели подвести, подкоситься. Кости стали столь мягкими, что, казалось, даже сам мир шатается. Хотя никто не шатался. Даже Доктор Новак. Всё и без того было слишком натянуто.       Синий взгляд видел очертания плеча, острый локоть. Нежно огладил выступающую лопатку, задержался на рваных дырах растянутой футболки, в которых видел тёмную от грязи кожу. Запутался в небрежно покоцанных волосах, которые вдруг до дрожи захотелось распутать, вымыть, чтобы вспомнить их мягкость. Пронёсся по голым ступням, лодыжкам, бёдрам…       Сжавший в калачик, незнакомый глазу человек лежал к нему спиной и не шевелился, не считая дыхания.       Первая мысль: это не Дин. Это не мог быть его Дин. Не мог.       Но именно им и являлся.       Самым трудным стало не развернуться и не добить эту тварь на столе.       — Дин, — осторожно позвал Кастиэль и сделал шаг в темноту, перекрыв собой свет. И невольно задержал дыхание, когда наконец-то распробовал смесь «ароматов» сарая.       Руки задрожали, Кастиэль едва ли не выронил перчатку и в итоге сунул ту в карман, чтобы не оставить никаких следов.       Странно, но на имя никто не откликнулся. Даже не вздрогнул.       А потом Кастиэль понял, что толком и не позвал — просто шевельнул губами.       — Дин, — чуть громче позвал Кастиэль, и его голос впитал необычайную мягкость, свойственную облакам на персиковом рассвете. И тогда-то плечи вздрогнули. — Мальчик мой…       Четыре быстрых шага — Кастиэль присел на корточки и осторожно накрыл плечо, ставшее необычайно хрупким. Сердце привычно — за последние несколько дней — сжалось, злость едва не затопила разум, но здесь, в этом кусочке Ада, он был нужнее.       Ему так и не ответили, а на каждое прикосновение вздрагивали, словно бы пальцы Доктора могли пускать болезненные токи.       — Этой твари Ад покажется Раем, — поклялся Кастиэль и осторожно просунул руки под колени и спину, поднимая свою непривычно лёгкую ношу. Дин даже не сопротивлялся. И не цеплялся. Просто был неподвижен, как иссохшая мумия, чьего лица пока не разглядеть.       А после, резко выдохнув, вдруг сжался ещё сильнее, стал ещё будто бы меньше и слабо схватился за его рубашку, утопая лицом в накрахмаленной ткани. И задрожал.       Кастиэль не находил слов, не находил даже сил сдвинуться с места. Мог просто стоять посреди комнаты без окон, посреди бетонной клетки, и прижимать к груди ценнейшее сокровище.       И всё же неким образом сумел вернуться к свету. И даже не пошатнулся. Шаг был твёрдым, уверенным и как можно более плавным, быстрым.       — Всё в порядке, всё в порядке, — шептал Кастиэль, опустив свою ношу на мягкий диван возле граммофона и пытаясь осторожно освободиться от неожиданно цепкой хватки. — Отпусти, Дин, отпусти. Я должен осмотреть тебя…       — Не… ходи… — донёсся до ушей едва различимый выдох, и Кастиэль замер в наклоне, глядя широко распахнутыми глазами на светлую обивку дивана. Замершие пальцы вдруг обхватили горячие, сухие и дрожащие. — Не надо… уходить… К-кас…       Кастиэль даже не отобразил, что не дышал, лишь бы расслышать слабый и давно утерянный голос. Лишь бы ничего не помешало.       Уголки губ вдруг дрогнули и незначительно потянулись наверх. То было едва заметно, но лицо смягчилось.       Обхватив ладонь в ответ, Кастиэль всё же отцепил вторую от рубашки, слегка развернулся и уткнулся носом в горячий висок, целуя и в тот же момент вдыхая не самую приятную смесь крови, пота, какой-то гадко-сладкой падали, за которой притаился тот, родной аромат.       — Я не уйду, клянусь, — произнёс Кастиэль, не отрываясь от спутанных волос. — Больше я ни за что не уйду.       В ответ раздался лишь робкий выдох.       — Дин, я буду осторожен, — пообещал Кастиэль, — не прячься от меня, — и всё же выпрямился, лишаясь долгожданного тепла.       Однако его слов либо не услышали, либо не стали внимать им. Лёжа на левом боку, Дин закрылся от него лишь сильнее, подтягивая ноги к животу и обнимая себя то ли в попытке сжаться, то ли спрятаться, то ли согреться.       Долгое время Кастиэль молча глядел сверху вниз. То сжимал, то разжимал пальцы. Старался дышать как можно ровнее, старался держать мысли рядом с Дином, чтобы не сорваться на кухню.       Стараний требовалось слишком много.       Особенно в тот момент, когда вторая перчатка тоже отправилась в карман и пальцы изучающе заскользили по часто вздрагивающему телу. Мягкое нажатие, кожа излишне горяча — это неправильно. Рваная футболка напоминала тяжёлую дымку, очерчивающую острые выпирающие кости — это было совершенно неправильно.       Всё это было чересчур. Даже для него.       Дин и правда изменил его.       Однако этой грязной тряпке, чей изначальный цвет ни за что не разглядеть, пришлось задраться до подмышек лёгким, стремительным и безжалостным движением. Некогда крепкое тело болезненно вздрогнуло и умудрилось сжаться ещё немного.       Кастиэль даже не представлял, что в грудной клетке может что-то болеть. Всё, что испытывал раньше, не шло ни в какое сравнение с настоящим.       Дин напоминал тугой, болезненный узел из костей да кожи. Его Дин был сломанной куклой. Мышцы впивались в кости, тело было иссушено изнурительными днями без крохи съестного. Голова втянута в плечи, веки накрепко закрыты, руки скрещены на груди.       Некогда прекрасное тело — да и сейчас Кастиэль ни в коем случае не посмеет назвать его ужасным или отвратительным — превратилось в карту перенесённого ужаса и боли.       В одних местах желтели пятна синяков, в других — наливались свежим багрянцем. Отвратный узор покрыл торс, ноги, руки. Всё. На запястьях виднелись сине-красные браслеты от оков. Местами карта веснушек, усеивающих всё тело — Кастиэль не раз становился свидетелем сей чудесной картины, — обзавелась хвостами комет и рваными взрывами новых вселенных, над которыми само естество вздрагивало, глаза закрывались на миг, а после пальцы со всей нежностью бежали по шрамам. Тонким, рваным, круглым… Всех форм. Ближе к бедру даже нашёлся след от волдыря. И все они были красными, отчётливыми, впивающимися в глаза. Где свежими и готовыми в любой миг порваться, а где — уже окрепшими.       Кастиэль никогда не позволял себе такого обращения. Никогда. Раньше он ещё мог психологически надавить, поиграть на замутнённом разуме, запутать в своей паутине, но чтобы ударить — никогда. Да, до их повторного знакомства Кастиэль самолично пристрелил Винчестера, но таковы были обстоятельства, да и из чувств на тот момент — один лишь интерес.       После же Кастиэль даже не думал тронуть того, кто так походил на побитого пса, наконец-то нашедшего хозяина. Не считая последнего спасения.       Синие глаза двигались немного бегло, нервно, но признаков загноения Кастиэль не нашёл. Почти. Разве что в свежих зашитых — вероятно, на живую — ранах он заметил немного жёлтого гноя. Остальные же находились в относительно оптимальном состоянии, словно бы эта с иголочки одетая тварь игралась и оттягивала момент поломки своей игрушки.       Но насчёт некоторых повреждений Кастиэль не мог сказать наверняка — слишком много грязи, а к ногам местами прилипла солома, которую он тут же смахнул. Да и в принципе стоило бы перевернуть Дина на другой бок, но тогда он наверняка сорвётся, когда услышит полувздох-полустон, и отлучится раньше времени.       Однако Кастиэль не знал, что хуже — присутствие многочисленных отметин или отсутствие жира, плоти, самой жизни. Даже кожа, в его памяти сохранившая приятный загар, обратилась сероватой, пепельной, и обтягивала скелет так плотно, что можно было пересчитать каждое ребро, каждый позвонок, каждую косточку тела.       Оббегая грязь естественных выделений, цепляясь за бёдра и высохшие следы принуждения, которые тоже были включены в сожжённый ролик, Кастиэль действовал нежно, ласково. Непривычно для Дина. И в то же время в его движениях можно было прочесть тихую, сосредоточенную ярость и бездонное сожаление.       Сделанный выбор оказался не совсем верным.       Когда же Кастиэль пробежался шероховатыми подушечками пальцев от кончиков пальцев на ногах, на которых местами отсутствовало по половине ногтя, до шеи со следами удушья, синий взгляд наконец-то осмелился подняться к лицу, некогда хранившему в себе радость и тепло солнца.       Ладони бережно обняли грязное веснушчатое лицо и с небольшим усилием заставили Дина повернуть голову. Среди дыхания, больше похожего на шелест осенней листвы, раздался едва уловимый шёпот: «Не… смотри».       Сердце сжалось так сильно, что Кастиэль не смог вдохнуть.       Лицо не трогали, не считая левой части и тех же синяков от ударов кулаком. Правое веко смежено, слипшиеся от слёз ресницы дрожат, тревожатся. На щеке сверкает солёная дорожка, а на левой — аккурат такая же, но алая.       — Дин, посмотри на меня, — ласково, но требовательно попросил Кастиэль.       Дин противился. И всё же в итоге поддался ему, открывая правый глаз.       Зрачок расширен даже на свету, взгляд расфокусирован. Любимой Касом зелени почти не видно — всё утонуло в смольном зрачке, в котором Кастиэль улавливал своё отражение. Вполне возможно, что Дин даже не отображал, что всё происходящее — реально. Слышал его, водил взглядом по его лицу, пытался сморгнуть влагу, но не более.       На левую часть лица Кастиэль не мог смотреть без клокочущей в груди ярости. Одна лишь повязка, грязно-красным квадратом прячущая лицо от брови до скулы, вызывала столько чувств, что, увидь Кастиэль откуда взялся итог, который он привёз с собой и оставил в одном из домов, оформленных на чужое имя, в тотчас вонзил бы нож окровавленное месиво на кухонном столе.       И всё же было трудно отпустить и потерять из поля зрения хрупкий силуэт.       Натянув тряпицу обратно, Кастиэль легонько соприкоснулся кончиками носов с тихим «Я ненадолго», натянул перчатки обратно и двинулся на кухню. Будущий труп совсем не шевелился. Но, благо, не издох — слух улавливал сипение. Синий взгляд то и дело метался к графину с водой, но, сколько бы ни хотел утолить вероятную жажду своего человека, не мог так рисковать.       Пройдя через гостиную обратно в коридор, Кастиэль подобрал небольшую сумку, которую прихватил с собой и бросил у двери при проникновении, ещё раз взглянул на неподвижного Дина. И немножко замялся. Вновь заплатил немного времени, вернувшись в прихожую, подхватил с напольной вешалки свой плащ, который успел снять перед выходом падали, и осторожно укрыл Дина тощей тканью, которая оберегала от осеннего ветра.       После же, будучи на кухне с небольшим арсеналом, Кастиэль вновь взял нож в руки.       Лёжа в обилии позабытого парфюма, Дин не совсем отображал реальность. Вернее, едва ли различал ту среди желанной выдумки. И существовали ли чужие болезненные стоны в его жизни — не факт. Но хотелось бы. И поднимал ли его кто на руки, позабыто-ласково прижимая к груди, — тоже вряд ли. Но хотелось бы. И ласкала ли ступни и лицо прохлада улицы, пока остальное было надёжно упрятано в ткань…       Даже понятия не имел, но желал об этом. И желание оказалось столь велико, что, открыв единственный глаз, Дин разглядел не черноту потолка, а искорки звёзд и линию челюсти.       Похоже, его и правда держали на руках.