Аметистовые оковы

Риндо вернулся ближе к вечеру. Он вошел в квартиру беззвучно, как тень, с лицом, застывшим в привычной маске безразличия, но Ран, стоявший у плиты, уловил в его движениях скрытое напряжение. — Дозвониться не мог, — бросил Ран, не отрываясь от сковороды, где что-то шипело. Его голос был ровным, без обычных колкостей. — Занят был, — односложно отозвался Риндо, скидывая куртку на спинку стула. Он прошел на кухню, тяжело опустился на табурет и уставился в стену, его взгляд был остекленевшим от усталости и внутреннего раздражения. Воздух в комнате был густым, наэлектризованным их взаимным молчанием — оба провели ночь неизвестно где, оба были на своей волне, и эта параллельность вдруг стала слишком очевидной. Ран перевернул кусок мяса, поставил чайник. Действия были механическими. Он чувствовал на себе взгляд брата — не любопытный, а тяжелый, оценивающий. — Сегодня опять поедешь? — наконец нарушил тишину Риндо. Его вопрос не звучал как допрос, скорее как факт. Лопатка в руке Рана замерла. Он медленно выдохнул пар, поднимающийся от плиты. Повернуться было сложнее, чем вступить в драку. — Угу, — буркнул он, все еще глядя на сковороду. Тишина снова растянулась, но на этот раз она была не пустой, а переполненной невысказанным. Риндо не спускал с него глаз. — Скажи честно, — его голос прозвучал тихо, но с нехарактерной прямотой, без привычного сарказма. — Что с тобой происходит? Ты... не похож на себя. Это был не вопрос младшего брата к старшему. Это был вопрос одного одинокого человека к другому. Ран обернулся. На его обычно самоуверенном лице была неприкрытая растерянность, почти потерянность, которую он не мог скрыть даже от Риндо. — Есть... кое-что, — начал он, слова давались с трудом. — Чего я тебе не рассказал. Риндо просто слегка наклонил голову, давая понять, что слушает. В этом жесте было больше понимания, чем в любых словах. Ран провел рукой по лицу, смахивая несуществующую грязь. — Я не убивал Мицую, — выдохнул он, и это прозвучало как признание в преступлении. Он сделал паузу, давая словам осесть, и продолжил, уже глядя куда-то мимо брата. — И да, езжу я к нему. Держу его в одном из наших апартаментов. Я вроде должен был его сломать, использовать... или просто забыть. Но я не могу. У меня на него... реакция. Не та, что должна быть. Каждый раз, когда он смотрит на меня с этой своей ненавистью, когда швыряет в меня чем-то или просто молчит... я почему-то... возвращаюсь. Риндо... что со мной не так? Он произнес последнюю фразу почти шепотом, с такой беспомощностью, которую Риндо не слышал от него с детства. Риндо молчал несколько секунд, его лицо оставалось непроницаемым. Потом он тихо, с придыханием, выдохнул: — Блядь, Ран... Он откинулся на спинку стула, и в его глазах мелькнуло что-то между раздражением и странным облегчением. — Да ты просто в него втрескался. По самые помидоры. Как последний романтичный идиот. Ран фыркнул, но в его протесте не было ни капли убедительности. — Втрескался? В Такаши Мицую? Он же... — Он бывший враг, — перечислил Риндо монотонно, как будто зачитывал список. — Он ненавидит тебя всеми фибрами. Он на тебя зуб точит. Но твоя тупая башка и все остальное, — он сделал неопределенный жест в сторону Рана, — явно определились без твоего ведома. Ты не хочешь его «использовать». Ты хочешь его. Точка. — И что мне теперь с этим делать? — тихо спросил Ран, и в этом вопросе была вся его растерянность. — Хз. Спроси у своего стояка, он, похоже, умнее, — Риндо потер переносицу. — Но предупреждаю, это пахнет такими проблемами, по сравнению с которыми Санзу — милый щенок. Если Майки или сам Барби пронюхают... — Я знаю, — мрачно прошептал Ран, снова отвернувшись к плите, но уже не видя ее. Риндо тяжело поднялся. Казалось, разговор окончен. Он сделал несколько шагов к выходу из кухни, но замер в дверном проеме. Его спина была напряжена. Он не оборачивался, когда заговорил снова, и его голос прозвучал приглушенно, странно отстраненно: — Да и потом... Ран. Я тоже кое-что не доделал. Ран медленно обернулся, настороженный новым тоном. — Что? Риндо наконец повернул голову, и их взгляды встретились. В глазах младшего была та же усталая искренность, что только что была в глазах старшего. — Хаккай. Я его не добил в тот вечер. Отпустил. Сказал, чтобы убирался к чертовой матери и больше не попадался на глаза. В воздухе повисла гробовая, звенящая тишина. Шипение плиты стало вдруг оглушительно громким. — Ты... что? — голос Рана сорвался, он резко моргнул. — Почему? — Потому что он был уже почти трупом, — Риндо пожал одним плечом, но в этом жесте не было безразличия. — Избитым, жалким... И потому что он, блять, смотрел на меня не так, как все. Не так, как должны смотреть. Добивать такое... было противно. Глупо, да? Они стояли друг напротив друга, разделенные всего парой метров кухни, но в этот момент расстояние казалось и огромным, и бесконечно малым. Два брата, два орудия «Бонтена», только что признались друг другу в непростительной, смертельно опасной слабости. В милосердии. В чем-то, что не имело места в их мире. Уголок рта Рана дрогнул в чём-то, отдаленно напоминающем усмешку, но без тени веселья. — Майки... — начал он, но Риндо его перебил. — Майки ничего не узнает. Санзу будет копать, но не докопается. Я не позволю. Это... наш секрет, братец. — Он впервые за весь разговор назвал его так. — Так что, получается, мы оба полные идиоты. Ты со своим живым, ненавидящим тебя трофеем, а я... с пустым местом и глупой совестью. Весело, а? Ран молчал, глядя на брата. Стена, что всегда была между ними в этот момент дала трещину. Сквозь нее пробился не холод, а что-то общее, тяжелое и понимающее. — Да, — наконец сказал Ран, и его голос обрел хоть какую-то твердость. — Весело. Ну... хоть не скучно. Риндо фыркнул, но это был уже не отстраненный звук. Он кивнул, коротко и четко, и вышел из кухни, оставив Рана наедине с догорающим ужином и новой, странной уверенностью. --- Ночь. Наконец-то свобода. Ран натягивает пиджак, поправляя воротник. – Риндо! Я уехал! Ответ доносится из глубины квартиры, полный братской «любви»: – Надеюсь, ты поедешь решать свои половые трудности, потому что я заебался на твою кислую рожу смотреть! – Очень на это надеюсь... – вырывается у Рана сдавленный, почти неслышный шепот, прежде чем он выкрикивает в ответ: – Пошел нахуй, Рин! – Пиздуй уже! Дверь с громким хлопком захлопывается, отсекая брата по ту сторону. На улице он делает глубокий вдох, ощущая, как камень с плеч сваливается не весь, но значительная его часть. Он едет к своему котенку. К своей отдушине. И в этот момент его это устраивает больше всего на свете. --- С периодичными визитами Рана время удивительным образом начало течь быстрее. Дни уже не напоминали тягучий омут, где сознание тонуло, а организм терял волю к жизни. Чувство одиночества постепенно таяло, уступая место примирению с положением дел, которое уже не казалось невыносимой мукой. Небольшое пространство потихоньку заполнялось всякими мелочами, которые привозил Ран. Первоначальная враждебность Мицуи затихала, разбавленная этими неожиданными, безвозмездными сюрпризами. Комната стала чуть ближе к жилому помещению с привычными для Такаши вещами, чем к стерильной отельной капсуле. От гнетущих мыслей о прошлом его отвлекали книги, холодными вечерами согревал ароматный чай, а руки находили дело в приятной ткани, с которой Мицуя занимался время от времени. Любимое дело не давало думать о лишнем. Каждый стежок на качественном материале впитывал в себя пережитую боль и чувство безысходности. Руки Такаши, всегда бывшие инструментом для создания чего-то прекрасного, растягивали этот приятный, медитативный процесс на несколько дней. Он не думал — просто делал. И вот в его руках оказалось готовое утепляющее дополнение для осеннего образа — уютный шарф пыльно-лавандового оттенка, приятный на ощупь и на взгляд. Он уже представлял, как красиво он мог бы лежать на ком-то. Но этот «кто-то» в его новой реальности отсутствовал. Шарф был безликим, как и собственное отражение Мицуи в зеркале, — прекрасным, но ни для кого не предназначенным. Раньше Такаши всегда создавал вещи для кого-то. Каждый стежок был актом не просто творчества, а проявления любви и заботы к близким. Все, кого он ценил, были в его глазах достойными и прекрасными, вдохновляя на такие же красивые творения. Сейчас в его окружении оставался лишь один человек. Человек, обида на которого все еще клокотала где-то внутри. Но, глядя на лавандовую ткань, Мицуя не мог отогнать навязчивый образ. Он видел это с предельной ясностью: на элегантной, длинной шее Рана шарф смотрелся бы идеально. Лучше, чем на ком бы то ни было. С этим видением он не спорил никогда. Значит, так и должно быть. С этой мыслью он безнадежно фыркнул и с новым усердием взялся за катушку ниток, чтобы аккуратно обработать последние швы. ---- Когда по ту сторону двери щелкнул электронный замок, Мицуя даже не вздрогнул. Он спокойно захлопнул книгу. Гость был неизменен. – Снова заскучал без своей яркой жизни брахмовского раба? – Мицуя хмыкнул себе под нос, отчасти все еще мысленно живя в том мире, на котором сформировалась его личность. – Хотя, в моем «отпуске» есть свои плюсы. Я уже не участвую в этой суете. Слова звучали на удивление спокойно, будто они знакомы много лет. Хотя их прошлые «встречи» в Тосве чаще всего заканчивались взаимным неприятием или новыми трещинами в черепе. Мицуя встал, и его взгляд, скользнувший по Рану, стал оценивающим. Он взвешивал правильность своего решения. Нет. Он уже принял его. Никакие «но» сейчас не имели значения. – У меня… есть кое-что. Для тебя, – произнес он, и в его голосе прозвучала редкая неуверенность. Он выдвинул одну из полок и достал шарф. Плотный, согревающий материал не выглядел громоздким, а казался благородным и сдержанным. Он должен был хорошо сочетаться со стилем Рана и, чего уж таить, с цветом его глаз. Просто факт. Просто видение. Ничего личного. Именно так пытался убедить себя Мицуя, застыв на несколько секунд в молчании, не в силах сразу выдать подарок и объяснить этот поступок. Он оставляет подарок на тумбе рядом с диваном, уверенный что Ран сам заберет его. А сам отворачивается и смотрит в окно. Ран на мгновение застыл, будто его ноги приросли к полу. Его мозг, всегда работавший на опережение, на этот раз дал сбой. Для него? Он медленно подошел ближе. Его взгляд прилип к куску ткани на столике. Это был шарф. Не безликая вещь с витрины, а нечто... живое. Он узнал материал — привез пару недель назад, под предлогом, что «ему некуда его девать». И цвет... пыльно-лавандовый, оттенок, который он подсознательно всегда связывал с этим человеком. На его лице расцвела улыбка.... настоящая, мягкая и немного недоуменная. – Ты сам его сделал? — спросил он, и голос его прозвучал тише обычного. Вопрос был риторическим, он и так все понял. Но он отчаянно хотел услышать подтверждение. – Для меня? Его руки, будто помимо его воли, обвили талию Мицуи, притягивая его спиной к своей груди. Это было не демонстрация власти, а желание близости, чистое и простое. Он прижался к нему, чувствуя сквозь тонкую ткань рубашки тепло его тела, и закрыл глаза, вдыхая знакомый запах. Внутри все замерло в мольбе. «Только не сейчас, прошу, успокойся», — мысленно умолял он собственное тело, чувствуя, как по жилам разливается опасное, горячее волнение. Он просто хотел быть рядом. Молча. Даже если следом за этим последует удар. В этот момент это казалось достойной платой. Мицуя не решался поднять взгляд, но почему-то был уверен: тишина не обещала насмешки. «В какой момент я начал предчувствовать его эмоции?» — пронеслось в голове. Создавать подарки он умел, но создавать для того, кого считал врагом… Это было в новинку. Значит ли это, что вражда теперь — всего лишь слово, наспех написанное когда-то карандашом на подкорке сознания? Он чувствовал, как талию надежно обвили чужие руки. Кадык дернулся, когда Такаши тяжело сглотнул. Он почти слышал размеренное биение сердца в груди Рана, который молчаливо и осторожно замер в этом до странности простом объятии. Мицуя не оттолкнул, позволив контакту укрепиться и удивляя этим самого себя. Этот нежный жест всколыхнул что-то давно заснувшее в душе. – Я удивлен не меньше твоего, — прозвучал тихий голос с нотками снисхождения. — …но да. Для тебя. Холодает, в конце концов. Колеблясь, Мицуя накрыл ладонью запястье на своем поясе и мягко отвел руку, обернувшись. Теперь — лицом к лицу. Теперь собственное сердце отчего-то колотилось быстрее. Он взял вещь с поверхности и накинул на чужую шею — небрежно и легко — воплощая засевшее в голове представление. Действительно, смотрелся так, как нужно. Пальцы зацепились за край, где в уголке была вышита рубиновым узором буква «R». – Подходит, как я и предполагал. Видеть его так близко, без ненависти в глазах... Для Рана — это было даром, которого он никогда не смел желать. Затем шарф коснулся его шеи. Легкий, небрежный жест ощущался как торжественное облачение. Настоящий жар разливался изнутри, от осознания самого факта. «Он сделал это. Для меня.» Его взгляд скользнул вниз, к краю, где тонкой рубиновой нитью была вышита буква «R». В этот миг что-то в нем, некая вечно напряженная струна, тихо отпустила и замерла, наполняясь непривычным, щемящим покоем. Он провел пальцем по вышивке, ощущая под подушечкой каждый крошечный стежок, вложенную в них работу и... что-то большее. Нечто, что он боялся назвать, но что грело душу жарче любого камина. Улыбка, появившаяся на его лице, была самой мягкой и неуверенной за долгие годы. Он чувствовал, как уголки губ дрожат. – Спасибо... — прошептал он, и голос его сорвался. Ему никогда не дарили ничего подобного — вещь, в которую была вложена частичка души другого человека, созданная специально для него. Эмоции смешались в горячий вихрь, оглушая внутренним грохотом. Его взгляд поднялся на лицо Мицуи, находящееся так близко. Он видел каждую ресницу, и непреодолимая сила потянула его вперед, к его губам. Порыв был настолько сильным, что все тело напряглось. Но в последний миг он остановил себя. Боязнь разрушить этот хрупкий, совершенный миг была сильнее любого желания. Вместо этого он снова протянул руки, но на сей раз не властно, а с мольбой. Он притянул Мицую к своей груди, обнял, чувствуя, как то невысказанное «спасибо» разрывает его изнутри. Он прижался губами к его волосам, вдыхая его запах, и прошептал так тихо, что это было похоже на исповедь: – Правда, спасибо, Такаши... В этих словах была не только благодарность за шарф. Это была благодарность за этот миг, за это доверие, за то, что он позволил ему стоять здесь, держать его в объятиях и чувствовать себя... человеком. А не орудием или монстром. Искреннее «спасибо», прошептанное Раном, отозвалось в Мицуе тихой, почти незаметной дрожью. Он никогда не задумывался, что этот человек может быть настолько… человечным в своих проявлениях. Эта хрупкая, обнаженная благодарность растопила внутри что-то ледяное, вызвав к жизни доселе незнакомое тепло по отношению к нему. Такаши поднял взгляд и столкнулся с пристальным, пораженным взглядом Рана. Улыбка, застывшая на его лице, была незнакомой. Она смягчила обычно острые, аристократичные черты, смыла холодную надменность, обнажив что-то уязвимое и настоящее. До этого момента Мицуя видел в нем лишь показную заносчивость, которая автоматически вызывала отторжение. Но сейчас, глядя на эту тронутую, мягкую улыбку, он с изумлением осознал — Ран был гораздо сложнее и глубже, чем казался. Именно эта глубина теперь неудержимо притягивала. Он растерянно округлил глаза, стоило чужим рукам вновь заключить его в объятие — ещё более близкое и нежное — прижимая к тёплой груди. Такое простое действие повлекло за собой нечто невероятно сложное. В движениях Рана ощущались все недосказанности и внутренние блоки, печати которых с грохотом срывались в эти секунды. — Ран, — почти хрипом вырвалось у него и сразу же надломилось от ощущения чужого дыхания на виске. Такаши замер, пытаясь заново научиться дышать. Хайтани действительно был непредсказуемым, несносным, наглым… но вместе с этим, оказывается, мог быть таким трогательным. Всего лишь шарф, а сколько он вызвал эмоций. Мицуя нерешительно коснулся его спины, после чего мягко похлопал где-то между лопаток. — Ну-ну, — только срывалось негромко, а затем он добавил ещё тише, но с твёрдой уверенностью: — Носи с удовольствием. Это будет лучшей благодарностью. Ран медленно, почти нехотя, разомкнул объятия, но его руки так и остались лежать на плечах Мицуи, не в силах полностью разорвать контакт. Он смотрел в его лицо — растерянное, удивленное. Он понимал это чувство, потому что сам был не менее ошеломлен бурей внутри. Он, всегда контролировавший каждую эмоцию, сейчас чувствовал себя оголенным проводом, по которому бил ток чистого, нефильтрованного чувства. И тогда на его лице расцвела новая улыбка. Детская, глупая, сияющая и абсолютно искренняя. Она растянула его губы и зажгла огоньки в глазах, оставляя лишь беззащитную радость. — Буду, — только и смог он выдохнуть, и в этом одном слове была нерушимая клятва. Руки его все еще лежали на теплых плечах Мицуи, боясь, что если он их уберет, хрупкое волшебство этого мгновения рассыплется. В этом прикосновении была его единственная опора в новом, незнакомом море эмоций. Мицуя не мог проигнорировать это почти ребяческое счастье. Из него сам собой вырвался тихий, нежный смешок — звук, прощавший многие прошлые обиды. Это было начало чего-то нового. Осознанной, открытой связи, на которую Такаши, к собственному удивлению, оказался готов. Всё началось с простого шарфа, а обернулось этим — ощущением тепла, исходящего от тела, и рук, жмущихся к его спине. Рук, не раз отнимавших жизни. И таких же рук, которые, оказывается, умели быть невероятно аккуратными и ласковыми. — Вот и здорово, — проговорил он тихо, но уверенно, и в его голосе впервые зазвучало нечто похожее на спокойное принятие. После этого, чувствуя, как воздух между ними все еще вибрирует от невысказанного, Ран сделал шаг назад. Его улыбка стала более привычной, с легким вызовом, но глаза все еще хранили отблеск той детской радости. — А теперь, чтобы ты не заржавел от своей медитации, — начал он, голос его снова обрел игривые, чуть хриплые нотки, — я предлагаю проверенное средство от осенней хандры. Он взял с тумбы у двери то, чего не было в прошлый раз — второй мотоциклетный шлем, матово-черный, без излишеств. — Поедешь? — в его вопросе было предложение. Почти просьба разделить с ним этот кусочек свободы. Мицуя посмотрел на шлем, потом на Рана. Прошлый раз отсутствие защиты было тонким напоминанием о его статусе. Наличие шлема сейчас было другим знаком — признанием, пусть и молчаливым. Он медленно кивнул, не в силах и не желая отказываться. Острая тоска по скорости, по ветру, по забытому ощущению полета — все это вспыхнуло в нем с новой силой. — Да, — сказал он просто, беря шлем из рук Рана. Пластик был прохладным и гладким под пальцами. --- Ночь встретила их уже не просто мраком, а бархатным пологом, усыпанным редкими звездами. Ран завел мотоцикл, и привычный рев двигателя на этот раз звучал не как угроза, а как приглашение. Мицуя привычно забрался сзади, но на сей раз его движения были увереннее. Он все так же обхватил Рана, прижавшись к его спине, но теперь это не было жесткой хваткой пленника. И когда они рванули вперед, врываясь в реку ночных огней, Мицуя закрыл глаза. Ветер, теперь не такой режущий благодаря шлему, обтекал его, гул мотора заполнял все существо, вытесняя последние остатки мрачных мыслей. Он чувствовал под собой мощь машины, чувствовал спину Рана, напряженную в управлении, и в этот момент между ними не было ни палача, ни жертвы. Были просто два человека, несущиеся сквозь ночь, связанные странной, новой связью и безмолвным договором об этой временной, хрупкой свободе. Ран вел мотоцикл, но его мысли были не на дороге. Они были прикованы к теплу за спиной, к рукам, обхватившим его талию уже без прежней дрожи, а с новой, обретенной уверенностью. И когда Мицуя прижался к нему, доверяясь скорости и ему, Ран почувствовал не триумф, а нечто большее. Острую, щемящую нежность, смешанную с гордостью. Он подарил ему этот миг. И Мицуя принял его. Сначала они ехали без цели, просто петляя по пустынным ночным магистралям, и в этом движении была своя, совершенная гармония. Но потом, мотоцикл замедлил ход, сворачивая с широкой магистрали в лабиринт тихих, узких улочек отдаленного района. Это был неброский, спокойный уголок Токио, где высокие стеклянные башни уступали место невысоким, аккуратным домам. Ран вел транспорт уверенно, явно зная каждый поворот. Мицуя, убаюканный дорогой и отдавшись течению ночи, не особо задумывался о направлении. Он просто наслаждался движением и редким чувством безмятежности. Когда Ран наконец остановил мотоцикл у тротуара, заглушив двигатель, наступила внезапная, оглушительная тишина. Мицуя открыл глаза и огляделся. Они стояли перед ничем не примечательным трёхэтажным домом в японском стиле «нагая» — с наружной лестницей, ведущей на верхние этажи. В одном из окон на втором этаже, за занавеской, мягко светился желтоватый свет. Кто-то не спал. — Зайдем? — спросил Ран, снимая шлем. Его голос звучал непривычно ровно, без привычной игривости или вызова. Мицуя, сбитый с толку, машинально последовал его примеру, снимая свой шлем. — Что? Куда? — он оглядел непримечательный дом, не понимая связи. — Это что, еще один твой «апартамент»? Ран не ответил. Он просто смотрел на него, и в его глазах, отражавших уличный фонарь, было странное выражение — смесь ожидания, нервозности и чего-то глубоко спрятанного. Он кивнул в сторону дома. — Просто зайдем. Ненадолго. Что-то в его тоне заставило Мицую насторожиться. Это было… приглашением заглянуть за очередную завесу. Сердце необъяснимо участило свой ритм. Он молча последовал за Раном, который подошел к металлической лестнице и начал подниматься. Каждая ступенька отзывалась глухим, звенящим звуком в ночной тишине. Мицуя шел следом, его взгляд упирался в спину Рана, а в голове крутился один вопрос: «Зачем?» Они поднялись на второй этаж. Ран остановился перед одной из дверей. Он не стал звонить. Он достал ключ — обычный металлический ключ — и вставил его в замочную скважину. Щелчок был громким в тишине ночи. Дверь бесшумно отъехала в сторону. И тогда из глубины квартиры донесся голос. Молодой, звонкий, полный жизни и легкого раздражения: — Ран-ничан, это ты так шумно? Я же говорила, оставляю тебе суп… Голос оборвался, когда его хозяйка появилась в проеме коридора. Мицуя замер на пороге, словно его ударили током. Воздух вырвался из его легких со свистящим звуком. Перед ним стояла девушка лет семнадцати. На ней были домашние спортивные штаны и просторная футболка, в руках — половник. Ее волосы, чуть светлее, чем у него, были собраны в небрежный хвост. Это была Мана, его младшая сестра. Она смотрела сначала на Рана, потом ее взгляд скользнул на фигуру за его спиной. Сначала — недоумение. Потом — медленное, невероятное узнавание. Ее глаза, такие же фиалковые, как у него, расширились до предела. Половник выскользнул из ее ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол, но она даже не вздрогнула. — Н… Нии-чан? — ее голос был хриплым шепотом, полным абсолютного, оглушительного неверия. За ее спиной послышался топот босых ног. — Мана, что там? — появилась вторая фигура, помладше, Луна, его самая младшая сестренка. Она протиснулась рядом с Маной, протирая сонные глаза. И тоже застыла. Время остановилось. Мицуя стоял, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Его разум отказывался обрабатывать реальность. Его сестры. Здесь. Живые, здоровые, в безопасности. В доме, куда его привез Ран. Связь событий выстраивалась с мучительной, ослепительной ясностью. «Когда Мицуя попал к нему, Ран позаботился о том чтобы девочки были в безопасности.» Все эти недели… они были здесь. Под защитой человека, которого он считал своим тюремщиком. По его лицу, по которому давно не стекали слезы, потекли горячие, соленые потоки. Он просто стоял и смотрел, а его тело само извергало сдерживаемые месяцами горе, страх и теперь — всесокрушающую волну облегчения. Ран, стоявший в стороне, наблюдал за этой сценой. Его лицо было серьезным, почти суровым. Но в его глазах, пристально смотрящих на Мицую, было что-то, что никогда раньше не светилось в них — тихое, глубокое удовлетворение и, неподдельная человечность, которую он так тщательно скрывал. Он сделал шаг назад, в тень коридора, давая им пространство. Первой пришла в себя Мана. С рыданием, которое было смесью смеха и плача, она бросилась вперед и вцепилась в брата, обвивая его шею руками. — Нии-чан! Это правда ты! Мы думали… — она не могла договорить, ее слова тонули в счастливых всхлипах. Луна, все еще в полуоцепенении, медленно подошла и просто прижалась к его боку, обхватив рукой, как делала в детстве, когда пугалась. Мицуя обнял их обеих, прижимая к себе с силой, боясь, что это мираж, что они вот-вот рассыпятся. Он опустил лицо в волосы Маны, вдыхая знакомый, родной запах шампуня, и наконец издал звук — сдавленный, хриплый стон, полный всей накопившейся боли и безумной, безмерной радости. А Ран стоял в стороне, опершись о косяк двери, и смотрел. В этот момент, наблюдая за тем, как рушится последняя стена отчаяния в глазах Мицуи, он понял, что это — его самая большая победа. И самый ценный подарок, который он когда-либо делал.