Первородный гнев

Тошнота подкатывала к горлу едким комом, но я сглотнула его, заставив мышцы живота сжаться в тугой, болезненный узел. Прошло несколько дней. Несколько дней с того мерзкого вечера, но он всё ещё жил во мне — липким потом на коже, призраком жара внизу живота, смутным эхом боли, смешанной с чем-то постыдным и непрошеным. «Мерзость», — беззвучно прошептала я, швырнув в кожаный рюкзак сверток с вяленым мясом и целебными травами. Но за мерзостью, как всегда, следовало Её присутствие. Ллос. Её благоволение ощущалось не как утешение, а как раскалённая игла, вонзенная в самое нутро. Оно жгло изнутри, напоминая, что всё, что со мной происходит — и боль, и унижение, и эта грязная, вымученная страсть — часть Её замысла. Часть моей силы. Я резко потянула за шнурок рюкзака, затягивая его так туго, будто пыталась задушить в нём собственные воспоминания. Воспоминания о том, как... оно... существо с кожей цвета дыма и горящими глазами, мучило и искушало меня, растягивая тот кошмар на долгие, извращённые часы. Я отмахивалась от этих картин, как от назойливых кровососов, но они возвращались, впиваясь в сознание в самые тихие моменты. Комната в храме, моя каменная клетка, казалась сейчас и тюрьмой, и убежищем. За её дверью меня ждал Поверхность. Неизвестность. И призрачная, ядовитая надежда на то, что я смогу оттуда не вернуться. Я окинула взглядом своё убогое имущество: отточенные кинжалы, несколько флаконов с ядами, свёрток с тёплой одеждой для чуждого нам верхнего мира. Всё это умещалось в одном рюкзаке. Вся моя жизнь, сведённая к набору инструментов для убийства и выживания. Из коридора донёсся резкий оклик. Мои «спутники» были готовы. Другие дроу, такие же пешки в игре Матроны, но, без сомнения, ещё и надзиратели, приставленные следить за «избранным орудием». Я накинула на спину рюкзак, чувствуя, как лямки впиваются в плечи через ткань туники. Глубоко вдохнула, пытаясь загнать подальше и тошноту, и воспоминания, и тот тлеющий внутри жар. «Иди, — прошептала Ллос, и в её голосе слышалось знакомое сладострастие. — Неси им тот хаос, что ты познала здесь. Откроем новые раны на теле этого мира». Я вышла из комнаты, не оглядываясь. Позади оставались смрадные коридоры, шепчущие стены и призраки пережитого кошмара. Впереди был путь наверх. К свету, который я научилась ненавидеть, ещё не увидев его. К Лунным Башням. И к обещанию новой, иной пытки. Камень. Тьма. Влажный, затхлый воздух, пахнущий плесенью, сыростью и вековой пылью. Вот из чего состоял наш мир на протяжении невыразимо долгого времени. Мы покинули зловещее великолепие Мензоберранзана, сменив его на безмолвие бескрайних подземелий. Туннели сменяли друг друга — то низкие и тесные, где приходилось сгибаться в три погибели, то внезапно обрушивающиеся в колоссальные пещеры, где сталактиты на своде терялись в вышине, словно каменные иглы невидимого чудовища. Свет светящихся грибов и лишайников был здесь редким и блеклым гостем, отчего тьма казалась ещё более плотной, живой и всепоглощающей. Наш отряд двигался в зловещей, почти абсолютной тишине. Впереди, сгорбившись, брели два раба-дварфа, их цепи мерно позванивали с каждым шагом. За ними, выпрямившись и полная презрительного спокойствия, шагала Ваэлира. Её плётка, свисающая с пояса, была не просто орудием — она была символом её власти. И этот символ периодически оживал. Резкий свист в темноте, глухой удар о плоть, сдавленный стон. Никаких слов. Никаких приказов. Просто боль, как напоминание о порядке вещей. Я шла позади, мои шаги были бесшумны, дыхание ровно. Разговоров не было. Не потому, что их запретили, а потому что в них не было нужды. Мы все понимали свою роль в этом шествии. Даже Ллос хранила необычное молчание. Лишь изредка в самой глубине моего сознания я слышала Её тихий, протяжный вздох, словно ветер, гуляющий по бесконечным пустошам. Она наблюдала. И, возможно, спала, убаюканная монотонностью пути. И в этой тишине, нарушаемой лишь звоном цепей, шагами и редкими ударами плети, я нашла странное, извращённое успокоение. Здесь не было Матроны с её безумными глазами. Не было камбиона с его обжигающими прикосновениями. Не было насмешек и интриг. Была только дорога. Камень под ногами. И тяжёлая, почти осязаемая тяжесть воспоминаний, которую я тащила на себе, как свой рюкзак. Я позволила сознанию отключиться. Мысли текли лениво и бесцельно, как подземная река. Я не думала о цели. Не думала о прошлом. Я просто существовала, растворяясь в ритме шагов и вечной ночи вокруг. Это был не покой. Это была передышка. Затишье перед бурей, что ждала меня на Поверхности. И я цеплялась за эту тишину, как утопающий за соломинку, зная, что скоро и она закончится. Привал. Узкая пещера, где можно было не бояться обвалов. Угли нашего крошечного костра, разведённого из сухих грибных спор и омылка, плясали багровыми отблесками на стенах. Воздух был наполнен их горьковатым дымом и запахом влажного камня. Все спали: дварфы, прикованные друг к другу, тяжело дышали; Ваэлира, прислонившись к стене, с лицом, застывшим в вечной маске высокомерия даже во сне. Моя очередь дежурить. Я сидела, обхватив колени, и смотрела в огонь. Пламя было живым, непредсказуемым, маленьким островком хаоса в этом царстве застывшего камня. Оно напоминало мне о другом огне — том, что пылал в моей крови, и о том, что ждал наверху. И в тишине, под отдалённое капанье воды, я попыталась сделать невозможное — найти в памяти что-то хорошее. Что-то, что не было бы пропитано болью, страхом или яростью. Память сопротивлялась, как заржавевший замок, выдавая лишь обрывки криков, холодные прикосновения и взгляды, полные расчёта. Но потом… оно пришло. Чистое, яркое, как удар молнии в кромешной тьме.

Родительский дом. Не храм, а тот, прежний, в чертогах нашего Дома. Я была маленькой. И в огромной, мрачной зале, на столе из чёрного дерева, стояла… ваза. А в ней — пучок невероятных созданий. Они были не из камня, не из грибов, не из тьмы. Они были из света. Лепестки — алые, как мои глаза, но без намёка на кровь; синие, как сапфиры, но живые; жёлтые, как само солнце, о котором я знала лишь из книг. Они были хрупкими, яркими, прекрасными. И они пахли…

Я глубоко вдохнула, и мне показалось, что сквозь запах дыма и сырости я снова чувствую его — тот аромат. Сладкий, пьянящий, нежный. Он пах жизнью. Не выживанием в подземелье, а полной, свободной, цветущей жизнью где-то там, наверху. В тот миг мне не было дела до интриг, до Ллос, до долга. Я просто смотрела на чудо. И я улыбнулась. Мягко, по-детски, уголки губ дрогнули против моей воли. Я быстро огляделась — все спали. Никто не видел. Это мгновение принадлежало только мне. Одинокий цветок, выросший на выжженной пустоше моей души. Но подземелье не терпит слабости. Тишина вокруг не была мёртвой. Из тёмных щелей доносились тихие, шелестящие звуки. Пробежка многоножки по камню. Отдалённое, металлическое поскрёбывание когтей. Мягкий шорох чего-то скользящего по влажному полу. Подземелье дышало своей, чуждой нам жизнью. И тогда я это почувствовала. Не услышала и не увидела, а почувствовала кожей — ощущение настороженности, идущее из тьмы за пределами круга света от костра. Чей-то взгляд. Пристальный, не моргающий, скользящий по моей спине, по затылку. Кто-то стоял там, в черноте, за гранью обозримого, затаившись за камнями. Он не двигался, не выдавал себя ни звуком, ни запахом. Но он был там. И наблюдал. Моя улыбка исчезла, смытая ледяной волной реальности. Я не повернула голову, не подала вида. Но моя рука медленно, бесшумно легла на рукоять кинжала. Миг безмятежности закончился. Охотник вышел на тропу. Одно мгновение — давящая тишина, пронизанная ощущением незримого наблюдения. Следующее — мир взорвался. Воздух за спиной у дворфов сгустился, исказился, будто пространство само рвануло глотку. Из ничего, без звука, без вспышки, материализовалась фигура. Высокая, неестественно худая, казалось, её очертания плывут и не хотят застывать. Бледная, почти фосфоресцирующая в полумраке кожа. И лицо… богов, это лицо! Там, где должны быть глаза и рот, извивался клубок бледных, мускулистых щупалец, беззвучно шевелящихся в воздухе. Волна чего-то — не звука, а чистого, концентрированного ужаса, исходящего от существа, — ударила мне в мозг. Это была физическая боль, белая и слепящая. Череп готов был расколоться. Я вскрикнула, схватившись за голову, и рухнула на колени. И сквозь этот адский гул, раздирающий сознание, прорвался Её голос. Не шёпот, а оглушительный рёв, полный ярости и древней, безмерной ненависти.

«ВСТАНЬ! СРАЖАЙСЯ, НИЧТОЖЕСТВО! ИЛИ ТЫ СТАНЕШЬ ДОБЫЧЕЙ ЭТИХ ПАДАЛЬЩИКОВ БЕЗДНЫ!»

Её крик стал лезвием, рассекающим боль. Я судорожно глотнула воздух, заставив мышцы подчиниться. Сквозь слёзы, выступившие от мучения, я открыла один, затуманенный глаз. Картина была сюрреалистичной и стремительной. Существо, не касаясь пола, парило над гномами. Оба раба, с глазами, закатившимися от невыразимого ужаса, замерли в параличе, а затем их фигуры стали размываться, словно тая в воздухе, и исчезли вместе с существом. В ту же секунду второе такое же создание, появившись из тени, обвило своими щупальцами обмякшее тело Ваэлиры. Её безжизненная форма бесшумно поплыла вглубь туннеля, увлекаемая этим кошмаром. И тогда я почувствовала леденящее дуновение за своей спиной. Холодное, безжизненное присутствие. Инстинкт, отточенный годами тренировок и подстёгнутый голосом богини, сработал быстрее мысли. Я резко, с рычанием, рванулась в сторону и, вращаясь на колене, взмахнула кинжалом в слепую. Сталь встретила сопротивление, но не кости и не плоти. Словно я резала тухлое, студенистое мясо. Раздался тихий, влажный звук. Из разреза на теле существа, теперь парящего надо мной, брызнула не кровь, а чёрная, вонючая слизь. Но эта маленькая победа стоила мне всего. Новый, сокрушительный виток боли обрушился на моё сознание. Алая тьма нахлынула на меня, не оставляя сил даже на крик. Последнее, что я почувствовала, — это удар холодного камня о щёку, и мир провалился в бездну небытия.

***

Сознание вернулось ко мне волнообразно, пробиваясь сквозь ватную пелену забытья. Первым пришло ощущение. Не боль, а странное, давящее ограничение. Я пыталась пошевелить руками, ногами — безуспешно. Всё моё тело было зажато в неестественной позе внутри чего-то упругого, влажного и тёплого. Словно я находилась в гигантской, пульсирующей утробе. Света не было, лишь тускное, зеленоватое свечение, исходившее от стен моего заточения — они были пронизаны сетью жилок, похожих на сосуды. Сконцентрировав затуманенный взгляд, я попыталась осмотреться. Я была заточена в нечто, напоминающее кокон или капсулу из плотной, полупрозрачной органической ткани. Мои конечности были стянуты липкими, похожими на жилы, канатами, вплетёнными в стенки.

И тогда я увидела Его.

Оно стояло прямо передо мной, по ту сторону полупрозрачной оболочки кокона. Высокое, с бледной, влажной кожей. Его щупальца на лице медленно извивались, словно пробуя воздух. В его длинных, костлявых пальцах оно держало нечто. Небольшой, слизистый мешочек с твёрдым, тёмным ядром внутри. Личинка. Она пульсировала тусклым, зловещим светом. Оно знало, что я в сознании. Не видело глазами — их не было, — но ощущало. И тогда в моей голове, прямо в центре сознания, прозвучал Голос. Не звук, а чистая информация, холодная, безэмоциональная и всепроникающая, как скальпель.

«Биомасса. Пси-потенциал отмечен божественным вмешательством. Пригодна для усовершенствования».

Я попыталась крикнуть, призвать Ллос, ощутить Её ярость — но там, где всегда горел Её присутствие, была лишь пустота. Глухая, мёртвая тишина. Как будто дверь в ту часть моей души захлопнули и заперли на засов. Паника, холодная и тошная, подступила к горлу. Существо сделало шаг вперёд. Оболочка кокона передо мной не открылась — она разошлась, как живая плоть, образуя проход. Оно приблизилось, его щупальца тянулись ко мне.

«Имплантация ускорит ассимиляцию. Сопротивление бесполезно. Стань частью Целого».

Я пыталась вырваться, закричать, но моё тело было парализовано. Я могла только смотреть, как та самая личинка в его пальцах начинает шевелиться активнее. Её слизистая оболочка засветилась ярче. Оно поднесло её к моему лицу. Я чувствовала её мерзкую, тёплую влажность. Я зажмурилась, отчаянно, беспомощно.

Но это не помогло.

Я почувствовала прикосновение к своему правому глазу. Не грубое, а настойчивое, проникающее. Давящее веко. Слизистый комочек прилип к глазному яблоку. На секунду воцарилась адская пауза, а затем — взрыв агонии. Это была не просто боль. Это было ощущение, будто что-то живое, извивающееся и чужое впивается в плоть, в нерв, в самую суть моего зрения. Я почувствовала, как оно движется, прорастает внутрь, ввинчивается в мою глазницу. Мир передо мной взорвался вспышками багрового света и невыразимой муки. Последнее, что я увидела своим левым глазом, прежде чем сознание снова начало уплывать в чёрную бездну, — это бледную, безликую маску существа, застывшую в наблюдении. И тихий, безэмоциональный голос в голове:

«Процесс начался».

Ад — это не метафора. Это биологический процесс. Я чувствовала, как та штука в моем глазу — не просто личинка, а нечто большее, разумный паразит — продвигается глубже. Это был мерзкий, неумолимый шевелящийся груз за глазным яблоком, который затем начал распускаться тонкими, обжигающими нитями. Они проникали по зрительному нерву, впивались в ткань моего мозга, как корни ядовитого растения в плодородную почву. Каждая микроскопическая нить несла с собой не боль, а нечто худшее — искажение. Вспышки чужих воспоминаний, отрывки мыслей на неизвестном языке, холодную, безразличную логику, которая пыталась стереть меня. Я пыталась кричать, но могла только беззвучно хрипеть, тело скованное параличом, сведённое в судороге. И сквозь этот нарастающий хаос в сознании, я чувствовала другую агонию — в правой руке. Метка Ллос пылала ослепительно белым калёным железом, как будто сама богиня, загнанная в угол, в ярости билась в своей клетке, пытаясь вырваться. Но её могущество, всегда бывшее частью меня, было заблокировано. Оно упиралось в ту же непроницаемую преграду в моём разуме, что и моя воля. Магии не было. Только боль. Беспомощность. Отчаяние. Существо наблюдало. Его щупальца медленно извивались, его безмолвный голос звучал в моём разрушающемся уме, монотонный и неумолимый, как падающий камень:

«Сопротивление тщетно. Твоя индивидуальность будет стёрта. Твоя сила станет нашей силой. Ты станешь приспешницей Абсолют. Ты станешь частью Целого. Это эволюция. Это совершенство».

Слова обжигали, как кислота. Стать частью этого... этого коллективного кошмара? Потерять свою ярость, свою ненависть, даже свои шрамы? Это было страшнее любой смерти. И тогда, когда чужое присутствие в моей голове стало почти невыносимым, заполняя собой всё, как поднимающаяся вода в затопленной камере, мир содрогнулся. Глухой, оглушительный УДАР потряс саму основу помещения. Стена слева от моего кокона не просто рухнула — она взорвалась внутрь. Но это был не взрыв камня. Это был взрыв чистого, необузданного хаоса. В пролом ворвалось пламя. Но не обычное — это было багровое, ядовито-фиолетовое пламя, которое пожирало не плоть, а саму реальность. Оно лизало органические стены, и они не горели, а распадались, превращаясь в пепел и дым. Воздух наполнился рёвом огня, треском ломающейся плоти мира и... дикими, искажёнными криками. Не криками ужаса, а криками ярости и освобождения. Свет пламени, дикий и мигающий, ослепил мой единственный working глаз. Он отразился в бледной, влажной коже существа, которое резко обернулось к источнику вторжения. Его щупальца дёрнулись впервые — порывисто, тревожно. Внезапность и мощь этого прорыва на мгновение разорвали оковы в моём разуме. И в эту крошечную брешь, подобно лезвию бритвы, вонзился знакомый, яростный шёпот:

«...СМЕРТЬ!..»

Это был всего лишь обрывок, клочок Её голоса, но его было достаточно. Достаточно, чтобы моё сердце вновь забилось в груди не от страха, а от гнева. Освобождение пришло. И оно пришло в огне и ярости. С треском рвущейся плоти оковы капсулы разомкнулись. Липкие, похожие на жилы канаты ослабли, и я рухнула вперёд, на холодный, металлический пол. Воздух вырвался из лёгких с хриплым выдохом. Он был густым, едким — пах гарью, расплавленным металлом и… серой. Все вокруг пылало. Багровое и фиолетовое пламя лизало стены, которые оказались не камнем, а каким-то органическим сплавом, покрытым псионическими узорами. Прямо передо мной, в нескольких шагах, корчилось моё несостоявшееся тюремщик. Его бледное тело было охвачено тем же хаотичным пламенем. Оно не просто горело — оно тало, как воск, его щупальца скручивались в чёрные, обугленные спирали. А над ним, вырисовываясь в дыму, возвышалась гигантская, чешуйчатая голова. Не дракона в привычном смысле, а существа из кошмаров Авернуса. Рога, извивающиеся, как испорченная сталь, пасть, полная кинжалообразных зубов, и глаза — пустые, горящие озера той же адской энергии, что пожирала иллитида. Это был дракон, порождение самой Бездны. С трудом подняв голову выше, я увидела, что нахожусь не в пещере. Я была на… палубе. Огромной, изогнутой, как ребро гигантского зверя. По краям зияла пустота, а за бортом простирался пейзаж, который я знала лишь по кошмарным легендам и запретным фолиантам.

Авернус.

Бескрайние, выжженные равнины, прорезанные реками из лавы. Кроваво-красное небо, где в облаках из пепла и пепла клубились стаи крылатых тварей. Воздух дрожал от далёких взрывов и воплей вечной войны. Ад. Я была в самом сердце Ада. И этот корабль, эта гниющая, живая крепость, плывущая в дымном небе — был кораблём иллитидов. Пожирателей разума. Я отшатнулась, прислонившись к горячей стене, пытаясь перевести дыхание. И тут до меня дошло. Боль… её не было. Та ужасная, разрывающая голову боль, что принесла личинка, исчезла. Я судорожно потрогала свой правый глаз. Он был цел, веко сомкнуто. Но за ним… была тишина. Ни шевеления, ни давления. Чужеродное присутствие затихло, будто парализованное или уничтоженное тем взрывом хаотической энергии. И тут же, как прорвавшая плотину река, в моё сознание вернулась Она.

«…СМЕРТЬ ИМ! РАЗОРВИ! РАЗЛОМИТЬ ИХ ХИЛЫЕ УМЫ! ОНИ ПОСМЕЛИ ПРИКОСНУТЬСЯ К МОЕМУ СОСУДУ! ОНИ ПОСМЕЛИ ЗАТКНУТЬ МОЙ ГОЛОС! ВЕЧНЫЕ МУКИ ИХ ДУШАМ!..»

Ярость Ллос была оглушительной, почти физическим ударом. Она не утешала. Она требовала мести. И это было единственным, что имело смысл в этом сумасшедшем мире. — Твою мать… — я прохрипела, и голос звучал чужим, сорванным. — В Аду… на корабле говорящих кальмаров… Стена ярости богини и дикий прилив адреналина выжгли остатки слабости. Я оттолкнулась от стены, заставив дрожащие ноги держать вес. Взор сканировал пол, выискивая в хаосе огня, дыма и обломков что-то знакомое. И я увидела его. Рукоять моего кинжала, торчащую из-под обгорелого куска плоти корабля. Я сделала шаг, пошатнулась, но не упала. Второй шаг был твёрже. Нагнулась, пальцы сомкнулись на знакомой, ребристой рукояти. Металл был тёплым. Я выдернула клинок, и он блеснул в алом свете пожарища. Я стояла в аду, на палубе корабля инопланетных существ, с паразитом в голове и с богиней хаоса, беснующейся в душе. Но в руке у меня был кинжал. И этого, как всегда, было достаточно. Каждый шаг был битвой. Корабль, этот гигантский, извивающийся левиафан из плоти и металла, содрогался от очередного удара извне. Глухие, влажные удары, от которых содрогалась палуба под ногами, говорили о том, что демоны и драконы не оставили своей добычи. Где-то близко раздавался оглушительный рёв, от которого закладывало уши, и ему вторили пронзительные, чуждые моему разуму ментальные крики иллитидов — звуки ломающегося стекла и рвущегося шёлка, звучащие прямо в мозгу. Я пробиралась, прижимаясь к стенам, которые были тёплыми и влажными на ощупь, словно я иду по внутренностям гигантского зверя. Двери здесь не были деревянными или железными. Это были сфинктеры из упругой, блестящей плоти, которые с противным чавкающим звуком сжимались или разжимались, пропуская меня. Воздух был густым и спёртым, пах озоном, чужим потом и страхом. И вот, протиснувшись через очередное пульсирующее отверстие, я замерла. Передо мной открывался обширный зал, уходящий ввысь. И стены его, от пола до самого верха, где в дыму терялся свод, были усеяны ими. Капсулами. Такими же, как та, в которой держали меня. Тысячи. Десятки тысяч. Они пульсировали тусклым светом, как пчелиные соты какого-то инопланетного улья. Я подошла ближе к одной из них. Сквозь полупрозрачную оболочку угадывался силуэт. Человек. Его лицо, искажённое немым криком, было обращено ко мне пустыми глазницами. Кожа серая, обезвоженная. Он был мёртв. Долгое время мёртв. В следующей капсуле — эльф. Её длинные, когда-то прекрасные волосы, теперь были бесцветными и слипшимися. Её изящные черты были застыли в маске вечного ужаса. Я шла вдоль этой стены из страданий, этого бесконечного ряда жертв. Гномы, полурослики, тифлинги, существа, которых я не могла опознать. Все они были собраны, как образцы, как сырьё. У некоторых на лицах или шеях виднелись такие же личинки, какую пытались внедрить в меня. У других… других были следы чудовищных экспериментов, мутаций, сращивания с техникой корабля. «Собрание… — прошипел голос Ллос, и в нём впервые прозвучало не только ярость, но и некое подобие холодного интереса. — Они коллекционируют расы. Перемалывают души. Систематизируют хаос. Какое… кощунство». Даже Богиня Хаоса была осквернена этой бездушной, механистичной жестокостью. Это был не хаос страсти, боли или войны. Это был холодный, безэмоциональный конвейер по переработке жизни. Сжав рукоять кинжала так, что кости белели, я двинулась дальше, вглубь этого чудовищного храма. Мне нужно было найти выход. Или, если выхода не было, устроить здесь такой хаос, от которого содрогнулись бы даже эти бесчувственные твари. Они посмели тронуть орудие Ллос. Они заплатят. Все. Я пробиралась к гигантскому разлому в борту корабля, откуда лился багровый свет Авернуса и доносились звуки вечной битвы. Воздух свистел, затягиваясь внутрь. Мне нужно было вверх, к какому-нибудь командному пункту, к штурвалу, к чему угодно, что могло бы дать ответы или контроль. Впереди змеились вверх скользкие, похожие на сплетённые сухожилия канаты, заменявшие здесь лестницу. Я уже сделала шаг, чтобы схватиться за них, как с потолка, с лёгкостью паука, бесшумно спустилась тень. Она приземлилась передо мной в низкой стойке, пыль с пола взметнулась ей под ноги. Это была гитянка. Её тёмно-зеленая кожа была испещрена татуировками, а из-за спины развивались пряди каштановых волос. В её руках был изогнутый меч, лезвие которого источало лёгкое фиолетовое свечение. Глаза, лишённые зрачков, горели решимостью. — Чудовище! — её голос был резким, как удар хлыста. — Твоему бесчинству конец! Мой кинжал сам направился на неё, тело инстинктивно приняло боевую стойку. Ярость, что копилась все эти часы плена, требовала выхода. Ещё одна помеха. Ещё одно существо, стоящее на моём пути.

И в этот миг всё перевернулось.

Из-за правого глаза, того самого, куда внедрили личинку, хлынула волна боли. Но это была не та, разрывающая боль, что была раньше. Она была… резкой, пронзительной, словно внутри меня что-то дёрнулось, учуяв родственную душу. Я вскрикнула, схватившись за голову, и моё колено подогнулось. И я увидела. Не глазами, а внутри своего сознания.

…Бескрайние поля под лиловым небом. Запах чужих цветов. Смех других гитянок, их лица, полные жизни…

…Тень, накрывающая всё. Корабль иллитидов, плывущий в небе, как зловещее предзнаменование. Луч света, затягивающий её вверх…

…Боль. Холод. Тусклый свет капсулы. Чужой голос в голове, обещающий обращение…

…Ярость. Чистая, несгибаемая воля, отказывающаяся сломаться. Побег…

В тот же миг гитянка тоже согнулась пополам. Она застонала, вцепившись пальцами в виски. — Что… что это? — прошептала она, и в её голосе был не только ужас, но и смятение. И я поняла. Она видела мои воспоминания. Так же, как я видела её. Она видела Мензоберранзан. Храм Ллос. Поединки. Унижения. Лицо Матроны-камбиона. Мы стояли друг напротив друга, скрюченные от боли, связанные невидимой нитью чужеродного паразита, вынужденные заглянуть в самые сокровенные уголки душ друг друга. Мы были врагами по расовой памяти, по долгу, по всему. Но в этот миг мы были просто двумя жертвами, двумя сломанными куклами в руках одних и тех же мучителей. Боль медленно отступила, оставив после себя тяжёлую, звенящую тишину и полное смятение. Я выпрямилась, глядя на неё. Она подняла на меня свой беззрачный взгляд. Ненависть в нём никуда не делась, но теперь в нём плавал вопрос. И шок. Мы больше не были просто чудовищем и воином. Мы были зеркалами, отражающими боль друг друга. Влажное цоканье, похожее на звук, который могла бы издать раздраженная жаба, сорвалось с её губ. —Слава Влаакит, ты не раб. Значит, есть шанс. Мы спасёмся вместе. Её слова повисли в воздухе, густом от запаха гари и чуждой плоти. Я не двигалась, сжимая рукоять кинжала. Доверять? Существу с Поверхности, чьи сородичи веками охотились на моих, как на дичь? Чьи воспоминания я только что видела, но которые были так же чужды мне, как и этот корабль? — С чего бы мне доверять тебе, жаба? — я выплюнула это слово, вкладывая в него всю свою накопленную злобу. Её беззрачные глаза сузились. Она резко шагнула вперёд, и теперь ярость в её взгляде была направлена не на чудовище, а на меня лично. —Потому что твои тёмные эльфийские боги не придут за тобой сюда, ублюдок подземелий! — прошипела она. — А мой народ — да. И они уже здесь! Они на драконах, и они спалят этот червячный корабль дотла вместе со всеми, кто на нём останется! У нас есть минуты, а не часы! В её словах была чёткая, неумолимая логика выживания. Ненависть — ненавистью, но гореть заживо в аду вместе с иллитидами не входило ни в мои, ни, похоже, в её планы. Я с силой выдохнула, заставляя пальцы разжаться. Кинжал всё ещё был в моей руке, но его острие опустилось к полу. —Ладно, — буркнула я, поворачиваясь к склизким канатам-лестницам. — Но если ты попытаешься воткнуть в меня этот светящийся шампур, я вырву твой язык через горло. Я сделала первый шаг, цепляясь за упругую, отвратительную на ощупь плоть канатов. —Так ты знаешь, куда идти? — бросила я через плечо, начиная подъём. Снизу донёсся уже знакомый, раздражающий цокующий звук. —На вверх, идиотка! Вглубь! К рубке управления! Это сердце корабля! Только оттуда можно хоть что-то контролировать или найти данные о других… капсулах. — В её голосе на мгновение прозвучала боль. Она тоже кого-то искала. «Воспользуйся ею, — прошептала Ллос, наблюдая из глубины. — Ведущая себя жаба всё равно лучше слепого в лабиринте. А когда её полезность иссякнет…» Я не стала отвечать ни ей, ни богине. С неохотным ворчанием я спрыгнула с канатов и пошла за гитянкой, вглубь пылающих, пульсирующих коридоров корабля. Две враги, связанные общим паразитом и общей угрозой. Самое ненадёжное партнёрство в самых адских условиях. Пространство за сфинктером оказалось кольцевой платформой, опоясывающей какую-то иноплазменную шахту. И здесь уже пировали непрошеные гости из Бездны. Мелкие, корчащиеся от злобной радости бесы с окровавленными когтями разрывали на части тела несчастных, выпавших или выброшенных из своих капсул. Воздух звенел от их визгливого хихиканья и хруста ломающихся костей. Мы вошли, и веселье прекратилось. Десятки красных, безумных глаз уставились на нас. Новое развлечение. Гитьянка не стала ждать. С тихим боевым кличем она ринулась вперёд, её светящийся меч прочертил в воздухе фиолетовую дугу. Два беса, шипя, бросились ей навстречу, пытаясь окружить. Она работала мечом с яростной грацией, парируя когтистые лапы и отвечая точными, смертоносными выпадами. Мою пару составила адская гончая — мускулистый зверь с горящей шкурой и пастью, полной раскалённых игл, — и крылатый бесёнок, с пищанием заходящий с фланга. Старая ненависть к этим тварям, порождениям иного зла, но всё равно врагам, вспыхнула в груди. Я вскинула руку. Не для жеста, а как шлагбаум, преграждающий путь. Метка Ллос на ладони вспыхнула ослепительным багровым светом. — Гори! — прорычала я, и сила Хаоса, на которую молилась, вырвалась наружу. Не сгусток, а целый разряд потусторонней энергии, извивающийся, как змея, ударил в крылатого беса. Тот не успел даже вскрикнуть. Его тело не было отброшено — оно распалось, превратившись в дождь из пепла и клочья дымящейся плоти. Но гончая была уже в прыжке. Её горячая пасть была в сантиметре от моего горла. Время замедлилось. Я не стала уворачиваться. Вместо этого я развернула ладонь к ней, чувствуя, как из самой глубины моего существа, из той пустоты, что оставили после себя иллитиды, поднимается что-то холодное и безжизненное. — Исчезни. На этот раз это был не огонь, а поток некротической энергии, болотно-чёрный и леденящий. Он ударил в гончую в воздухе. Пламя на её шкуре погасло с шипением. Мышечная масса мгновенно атрофировалась, кожа почернела и обвисла. Мёртвый, иссохший труп рухнул к моим ногам, рассыпаясь в горстку костей и праха. Я стояла, тяжело дыша, чувствуя приятную истощающую дрожь в руке после выброса такой мощи. Гитьянка, добив последнего беса, обернулась. Её беззрачный взгляд скользнул по дымящемуся пеплу и иссохшему скелету, а затем остановился на мне. В её глазах мелькнуло нечто новое — не признание, и уж точно не дружба. Осторожное, уважительное опасение. «Хорошо, — проронила Ллос, и в её голосе слышалось удовлетворение. — Пусть видит, с кем имеет дело. Продолжай сеять страх. Это твоя природа». — Весело провели время? — бросила я гитянке, сбрасывая пепел с плеча. — Тогда не останавливайся. Ведёшь ты. Гитьянка усмехнулась на высказывание дроу и двинулась дальше по кораблю. Пробираясь по обоженному и заваленому трупами полу. - Назови своë имя, гит. – Кинув гитьянке, словно приказ, двигаясь за ней к следующей двери. Проклятие гитянки повисло в воздухе, едкое, как дым от горящей плоти. —Какое тебе дело, дроу? Хочешь проклясть? Или добавить в свой список для жертвоприношений? Я закатила глаза, перешагивая через обугленную конечность какого-то несчастного. —Мне нужно знать, чьё имя кричать, когда мы спустимся с этого дерьмового судна, — ответила я с ледяной вежливостью. — Чтобы быть уверенной, что отправлю на тот свет нужную жабу. Она лишь коротко, презрительно хмыкнула, пробираясь через завал. —Успокойся, тёмная эльфийка. Если кто и окажется на том свете первым, так это ты, если только посмеешь поднять на меня палец. Мы шли дальше в гнетущем молчании, нарушаемом лишь треском огня, далёкими воплями и противным чавканием корабля. Казалось, прошла целая вечность, хотя наверняка минуты две-три. — Лаэзель, — вдруг резко произнесла она, не оборачиваясь. Я на секунду замедлила шаг. Что? —Что? — переспросила я вслух, не понимая. — Моё имя. Лаэзель, — она бросила это через плечо, словно швырнула камень. — Если уж мы обречены тащиться вместе, пусть ты знаешь, кого проклинать, когда я спасу тебе шкуру. В её тоне не было ни дружелюбия, ни желания сблизиться. Это была констатация факта. Ярость и необходимость. Я кивнула, хотя она этого не видела. —Зэриндэт, — ответила я после паузы. Сказать своё имя чужеродной гитянке в аду, как снять часть доспехов. — Записывай с ошибками, мне всё равно. Лаэзель ничего не ответила, но я увидела, как её плечи чуть напряглись. Язык врагов был выучен. Перемирие, хрупкое и полное шипов, было скреплено. Теперь мы были не просто «дроу» и «гитьяна». Мы были Зэриндэт и Лаэзель. Две рабыни на обломке корабля в аду, объединённые общим желанием выжить и заставить заплатить тех, кто их сюда бросил. Пульсирующий, багровый свет пожаров остался позади, сменившись тревожной, гнетущей синевой. Мы вошли в новый зал, и тишина здесь была иной — не мёртвой, а затаившейся, густой и тяжёлой, как перед бурей. Стены, испещрённые псионическими узорами, были целы, что казалось неестественным на этом гибнущем корабле. Ряды капсул уходили ввысь, как гигантский орган, играющий тихую симфонию страданий. Мы двигались осторожно, пригнувшись, стараясь не нарушать зловещий покой. И тут я услышала это. Не крик, не стон. Тихий, прерывистый скрежет. Словно кто-то царапает изнутри по упругой оболочке. Звук шёл из одной из капсул по левую руку. Что-то внутри дрогнуло. Не сострадание — это чувство было выжжено из меня годами в храме. Скорее… отголосок. Эхо собственного недавнего ужаса, заточения в такой же липкой утробе. Мои ноги сами понесли меня к источнику звука. — Куда ты? — резко прошипела Лаэзель, её голос прозвучал как хлопок бича в тишине. Я проигнорировала её, не сводя глаз с пульсирующей капсулы. Сквозь полупрозрачную стенку угадывалось смутное движение. Её пальцы, сильные и цепкие, впились мне в плечо, заставляя остановиться. —Одумайся, дроу! Мы не знаем, что там. Это ловушка. Или один из них. Мы не можем рисковать. В её глазах горел не страх, а холодная, практичная ярость. Она была права. Каждое мгновение здесь было на вес золота, а любое отклонение от цели могло стоить жизни. И тогда в моей голове, тяжёлая и властная, прозвучала знакомая речь. «Любопытство — удел слабых. Оно губит кошек и глупых эльфиек. Оставь это. Твоя цель — выжить и нести мою волю, а не рыться в отбросах иллитидов». Голос Ллос был полон презрения. Она видела в этом проявление слабости, ту самую уязвимость, что пыталась выжечь из меня годами тренировок и боли. Но я вырвала руку из хватки Лаэзель. —Они сделали со мной то же самое, — бросила я через плечо, и в моём голосе прозвучала непрошенная хрипотца. — Я не оставлю здесь никого, даже врага, если смогу насолить этим кальмарам, забрав их «собственность». Я сделала последний шаг к капсуле. Лаэзель замерла сзади, я чувствовала её взгляд, полный ярости и осуждения, на своей спине. Рука с кинжалом была готова. Сердце колотилось, но не от страха, а от странного, болезненного предвкушения. Что я увижу? Ещё одного раба? Чудовище? Или свою собственную судьбу, которой чудом удалось избежать? Я поднесла ладонь к тёплой, пульсирующей поверхности, готовая либо помочь, либо нанести удар. Сквозь полупрозрачную, покрытую слизью оболочку проступали черты. Не иллитида. Не монстра. Девушка. Её лицо было искажено гримасой чистого, животного ужаса. Чёрные, как смоль, волосы плавали вокруг неё в амниотической жидкости, словно ореол ночи. Заострённые кончики ушей выдавали в ней полуэльфийку. Она яростно колотила кулаками по внутренней стенке капсулы, и хотя звук был приглушённым, по форме её губ я без труда прочитала беззвучный, отчаянный крик: «Выпустите меня!» Что-то холодное и тяжёлое сжалось у меня в груди. Это не было состраданием. Это было… узнавание. Всего несколько часов назад я была на её месте. Та же беспомощность. Тот же слепой, всепоглощающий страх. Мой взгляд упал на странное образование рядом с капсулой — выпуклость на стене, испещрённую мерцающими псионическими узорами. От неё исходила та же чуждая магия, что пронизывала весь корабль. Инстинкт, выкованный в храме Ллос, подсказывал: «Опасно. Не касаться». Но другой, более глубокий инстинкт — инстинкт пленника, видевшего единственный шанс — заставил меня протянуть руку. Пальцы коснулись холодной, пульсирующей поверхности. И в тот же миг в моё сознание, словно вспышка, ворвалась информация. Не слова, а чистое знание, холодное и безличное.

<<Биологический образец #734-Эпсилон. Статус: стабилен. Функции: разблокировка/денатурация.>>

Я почувствовала, как моё восприятие скользит по невидимым опциям, и моя воля, моё намерение «отпереть» сфокусировалось на одном из них. Сзади доносилось яростное, беззвучное осуждение. Лаэзель не произносила ни слова, но я слышала её гнев в каждом напряжённом мускуле её тела. Её цоканье языком прозвучало как выстрел в тишине — звук предельного, уничижительного презрения.

«Глупая, сентиментальная дроу. Ты погубишь нас всех».

Даже Ллос безмолвствовала, но её молчание было красноречивее любого крика. Оно было тяжёлым и неодобрительным, словно взгляд разочарованного наставника. Я проигнорировала их всех. Сконцентрировавшись, я мысленно нажала на ту самую «кнопку» в своём разуме. Раздался тихий, влажный щелчок. Капсула не распахнулась, а… раскрылась. Плоть и хитин сжались, словно цветок, складывающий лепестки на ночь. Амниотическая жидкость хлынула на пол, и вместе с ней, захлёбываясь и кашляя, вывалилось на каменные плиты тело полуэльфийки. Она была жива. Её плечи тряслись от кашля и рыданий, смешанных с облегчением. Через мгновение она подняла голову, отбрасывая с лица пряди чёрных, как смоль, волос. — Я… я думала, это конец, — её голос был хриплым, сорванным от крика. Её взгляд, полный благодарности и смятения, встретился с моим. И в тот же миг знакомый, пронзительный удар боли пронзил наши виски. Тот же самый ментальный импульс, что связал меня с Лаэзель. В глазах полуэльфийки поплыли те же чужие образы — холодные стены храма Ллос, ярость поединков, леденящий ужас капсулы. А я увидела… вспышки какого-то роскошного дворца, маски, шепчущие тени и всепоглощающее одиночество. Значит, и она была заражена. Паразит внутри нас чувствовал сородичей, создавая это насильственное, интимное братство по несчастью. Боль отступила так же внезапно, как и пришла. Взгляд полуэльфийки скользнул за мою спину и насторожился, увидев молчаливую фигуру Лаэзель с её мечом наготове. —Компания у тебя… опасная, — заметила она, в её голосе зазвучала осторожная нотка. — Именно такие тут и нужны, — парировала я, пожимая плечами. — Выживают только опасные. Она кивнула, медленно поднимаясь на ноги. Её движения были удивительно грациозными для того, кто только что был на грани гибели. —Шедоухарт, — представилась она, и в этом имени был намёк на тайну, как и в её тёмных глазах. Лаэзель, всё это время наблюдавшая с каменным лицом, резко развернулась. —Я двигаюсь дальше. Если хотите выжить — нагоняйте. Не будете тормозить. Она направилась к выходу из зала, не оглядываясь. Я, недолго думая, двинулась за ней. Но краем глаза я заметила, как Шедоухарт, вместо того чтобы сразу последовать за нами, на мгновение задержалась. Она подошла к низкому, органическому выступу, похожему на стол, рядом с консолью, с которой я её освободила. Её пальцы быстрым, почти воровским движением схватили какой-то небольшой предмет и спрятали в складках своей одежды. Я не успела разглядеть, что именно, но запомнила сам факт — скрытность, быстрая, точная реакция. Эта полуэльфийка была не просто испуганной жертвой. В ней была скрытая глубина. Теперь нас было трое. Гитянка-воительница, пожимающая плечами на угрозу предательства. Таинственная полуэльфийка с воровскими привычками. И я — жрица хаоса с паразитом в голове и богиней в душе. Самая ненадёжная команда, которую только можно было представить, в самом сердце инопланетного ада. Но против общих врагов даже злейшие союзники лучше одиночества. Мы двинулись дальше, вглубь пылающих коридоров, оставляя позади зал с капсулами и обретая новую, ещё более хрупкую связь. Последний коридор вывел нас в просторное помещение, которое, судя по изогнутым стенам и гигантскому «окну» из упругой плоти, было носовой частью корабля. Но здесь царил хаос. В центре зала, в ослепительной вспышке клинков и ментальной энергии, сошлись два существа. Иллитид, его щупальца бешено извивались, а вокруг него клубилось сияние псионической мощи. И ему противостоял камбион — высокий, с кожей цвета вулканического шлака и горящими глазами, размахивающий гигантским двуручным мечом, от которого исходил жар Преисподней. Они были зациклены друг на друге, но наш вход не остался незамеченным. Щупальца иллитида дёрнулись. Не глядя на нас, он послал в наше сознание ментальный импульс — не попытку порабощения, а холодную, безличную команду, как приказ процессору:

<<Нейтрализовать угрозу. Перенаправить шнуры управления. Стабилизировать переход.>>

В тот же миг из тени выползли ещё несколько адских гончих, а с потолка спустились визжащие крылатые бесы. Они не были на стороне кого-то конкретного — они были оппортунистами ада, жаждущими лёгкой добычи. — К носу! — крикнула Лаэзель, её меч уже парировал удар когтистой лапы. — Пока эти уроды заняты друг другом! Мы ринулись вперёд, прорубаясь через адскую мелочь. Шедоухарт, к моему удивлению, не отставала. В её руках вспыхнули тени, сковывая движения бесов, а её собственный кинжал находил уязвимые места с точностью ассасина. Я шла позади, прикрывая тыл, выпуская разряды хаотической энергии, что обращала бесов в пепел, а гончих — в иссохшие мумии. Впереди, у самой выпуклой стены, пульсировал сложный псионический узел — сплетение светящихся жил и нервных окончаний. Несколько «шнуров», похожих на спутанные провода из плоти, были разорваны или обуглены в ходе боя. Я рванулась к нему, отшвырнув в сторону тлеющий труп беса. Лаэзель и Шедоухарт встали за моей спиной, сдерживая натиск. Мои пальцы сомкнулись на тёплых, скользких концах разорванных шнуров. В моё сознание хлынул поток данных — координаты, схемы, чужеродная математика перехода между планами. «Соедини! — прошептала Ллос, и её голос был полон азарта. — Вырви контроль у этих червей! Направь их творение в стихийный водоворот!» Я не думала. Я действовала. С силой вонзив концы шнуров друг в друга, я мысленно приказала: «Прочь отсюда! Вон из Ада!» Корабль содрогнулся так, как не делал этого даже под атаками драконов. Гигантский, оглушительный рёв разорвался из самых его недр. За «окном» безумное пейзаж Авернуса — реки лавы, багровое небо — поплыл, затем сменился ослепительной, неестественной радугой цветов, и наконец… погрузился во тьму. Не тишину. А абсолютную, всепоглощающую черноту. Чувство падения, стремительного, бездонного, вырвало почву из-под ног. Я не чувствовала ни пола, ни своего тела, только вселенское головокружение и нарастающий гул в ушах. Крики Лаэзель и Шедоухарт слились в один отдалённый вопль. Сознание не выдержало. Оно, как перегоревшая свеча, просто погасло, оставив меня в пустоте падения...