Первородный гнев

Несколько дней в Роще Друидов. Время текло странно — неспешно, как дым от костров, но с постоянным, глухим гудением тревоги под кожей. Это место было… неестественным. Слишком буйным, слишком зелёным. Деревья, могучие и древние, сплетались кронами в плотный купол, сквозь который пробивались лишь косые лучи солнца, окрашивая всё в изумрудные полутона. Воздух, густой от запаха влажной земли, преющих листьев и дыма, был наполнен гомоном — приглушёнными разговорами, плачем детей, стуком топоров. Повсюду, как муравьи, сновали тифлинги-беженцы. Их рогатые силуэты мелькали между шатров, их хвосты нервно подёргивались. В их глазах читалась усталость, страх и слабая искра надежды, что это временное пристанище не рухнет на их головы. Они смотрели на нас — на наш странный отряд — с опаской, но и с молчаливым вопросом. Мы были для них диковинкой, возможно, угрозой, а может, и спасением. Мы только что вернулись. Вылазка к реке за свежей водой обернулась стычкой со стаей гноллов. Вонючие, гиеноподобные твари. Мы справились, но неуклюже. Лаэзель, как всегда, рвалась вперёд, подставляясь под когти, Уилл пытался выстроить тактику, что в хаотичной рубке с гноллами почти бесполезно, Гейл чуть не поджёг меня вместе с одним из чудищ, а я… я потратила слишком много сил, чтобы сдержать хаотический разряд, способный испепелить всех, но и обратил бы в пепел половину прибрежного леса. Теперь я сидела на обугленном бревне поодаль от нашего шатра, в тени большого дуба. Спина горела от усталости, в плече ныла старая рана, пот и грязь покрывали кожу. Я вытерла клинок кинжала пучком мха, мои движения были резкими, отрывистыми. В ушах ещё стоял их гогот и визг. Я чувствовала на себе взгляды. Озабоченный взгляд Уилла, который, кажется, уже чувствовал себя нашим де-факто лидером. Недовольный взгляд Лаэзель, для которой любая победа, не достигнутая безупречно, была поражением. И… его взгляд. Астарион. Он не пошёл с нами, оставшись «охранять лагерь», что на его языке означало рыться в чужих вещах и наслаждаться относительным покоем. С тех пор, как той ночью у моей палатки наши разговоры оборвались, мы не обменивались ничем, кроме необходимых фраз. «Держись левее». «Позади». «Гейл, не мели ерунды». Он стоял у входа в свою палатку, прислонившись к столбу, и смотрел на меня тем же пристальным, аналитическим взглядом, что и тогда. Но теперь в нём не было игривого вызова. Был холодный, почти клинический интерес. Как будто я была сложной головоломкой, которую он всё ещё пытался решить, или механизмом, в работе которого усомнился. Я отвернулась, делая вид, что разглядываю узор на рукояти кинжала. Но щеки горели. Не от стыда. От ярости. Ярости на гноллов, на эту проклятую Рощу, на паразита в голове, на саму себя. План. Нужен был чёткий план. Сидя на бревне, я мысленно перебирала варианты, как сквозь густой туман. Ясли. Гитьянки. Рискованно. Но у них могут быть ответы. Или смерть. Слишком неопределённо. Остаться здесь? Мои мысли прервала тень, упавшая рядом. Это был Уилл. Он остановился в паре шагов, скрестив руки на груди, его взгляд был устремлён куда-то вглубь Рощи, но всё его внимание было приковано ко мне. —Стычка была… внезапной, — начал он, его голос был ровным, но в нём слышалась лёгкая упрёк. — В следующий раз нужно быть осторожнее. Осматривать территорию. Я медленно подняла на него взгляд, оторвавшись от блеска клинка. Мои глаза, налитые усталостью, сузились. —Спасибо за совет, Клинок, — я выплюнула его прозвище с ледяной вежливостью. — В следующий раз, прежде чем на нас нападёт стая вонючих гиен, я обязательно отправлю разведку с цветами и приглашениями. Он не смутился. Его разноцветные глаза — один карий, другой бледно-голубой — наконец перевели на меня. —Ты ранена? — Нет, — отрезала я, снова опуская взгляд на кинжал. — Мелкие царапины. Ничего, с чем моё тело не сталкивалось раньше. — Я заметил, — он сделал шаг ближе, и его палец указал в мою сторону, — ты морщилась. Когда творила то заклинание у реки. Держалась за предплечье. Я резко подняла голову, и на этот раз в моём взгляде вспыхнул настоящий, колючий огонь. Я наклонилась вперёд, моя поза стала вызывающей. —Как интересно. А я и не заметила, что ты так пристально следил за мной, а не за гноллами. Или у тебя глаза на затылке, союзник? Он проигнорировал мою язвительность, как проигнорировал бы шипение раздражённой кошки. Его взгляд был непоколебим, голос спокоен. —Там метка. Верно? — он не убирал палец, словно указывая на невидимый шрам сквозь ткань моей одежды. — Той, с кем у тебя заключён контракт. Та, что даёт тебе силу. Она причиняет тебе боль, когда ты её используешь. Воздух вокруг нас замер. Даже отдалённый гомон лагеря казался приглушённым. Всё внутри меня сжалось в тугой, холодный комок. Он не просто был наблюдательным. Он видел слишком много. Он прикоснулся к тому, что было тайной между мной, Ллос и моей болью. Я не ответила. Я просто смотрела на него, и в моих глазах он должен был прочитать всё: предупреждение, угрозу и бездну тьмы, которую он пытался измерить. Это было не его дело. Никогда не будет. Его слова висели в воздухе, тяжёлые и неоспоримые, как приговор. Я не перебивала. Не потому, что соглашалась, а потому, что пыталась понять, откуда у этого человека, этого воина с Фронтира, такие глубинные познания. Это была не книжная учёность, как у Гейла. Это звучало как знание, выстраданное на собственной шкуре. — Большинство тёмных эльфов, что покидают Подземье, — продолжал он, его голос был ровным, как будто он читал лекцию, — бегут от паутины Ллос или ищут путь к Селдарин. — Его разноцветные глаза изучали моё лицо, скользя по серебряным волосам, задерживаясь на алых зрачках. — Но ты… твоя внешность, эти глаза… ты из тех, кто остался. Кто принял Тьму. — Он потёр переносицу, и в его жесте читалась усталость, не физическая, а от груза знаний. — И то, что я видел… в твоей голове. Эти тёмные коридоры. Боль. Пытки… Ты не просто последовательница. Ты жрица. Он видел не просто образы. Он видел суть. Он сложил разрозненные пазлы — внешность, обрывки воспоминаний, мою магию — и составил точную картину. Я медленно поднялась с бревна. Песок хрустнул под ботинками, когда я подошла и встала рядом с ним, плечом к плечу, глядя в ту же сторону — на суетящийся лагерь, на этих людей, пытающихся выжить. Его проницательность была одновременно пугающей и… освобождающей. Не нужно было притворяться. Не нужно было лгать. — Да, — сказала я тихо, и это одно слово содержало в себе всё: признание, вызов и груз лет, проведённых в тех самых тёмных коридорах. Затем я повернула голову к нему. — А откуда у воина с Фронтира такие познания в тёмных культах и… колдовских контрактах? — Я вложила в последние слова весь свой скепсис. Я ожидала уклончивого ответа, отговорки. Но он сделал нечто иное. Он ничего не ответил. Вообще. Его лицо не дрогнуло. Он лишь повернулся ко мне, и его взгляд на мгновение стал тяжёлым, полным немого понимания, словно мы были двумя старыми солдатами, узнавшими друг в друге шрамы от одних и тех же битв. Затем он поднял руку и… похлопал меня по плечу. Жест был не отеческим и не дружеским. Скорее… признающим. Как будто он говорил: «Я понимаю. И на этом разговор окончен». Не сказав больше ни слова, он развернулся и направился к своему скромному шатру, чтобы, как он и сказал, готовиться к новой вылазке. Я осталась стоять, чувствуя на своём плече призрачное тепло его ладони и холодную тяжесть невысказанных тайн, которые он унёс с собой. Он знал о Ллос, о контрактах, о цене силы. И его молчание было громче любых слов. Когда Уилл скрылся за своим шатром, мой взгляд автоматически скользнул по лагерю, проверяя расположение остальных. Возле потухающего костра стояли Шедоухарт и Астарион. Они о чём-то переговаривались — полуэльфийка говорила тихо, её лицо было серьёзным, а Астарион слушал с привычной ему слегка отстранённой, насмешливой миной. За эти дни наши вынужденные союзники перестали быть просто тенями друг для друга. Между ними завязывались свои, странные альянсы: Гейл мог часами обсуждать с Шедоухарт природу магии, а Лаэзель и Уилл находили общий язык в вопросах тактики. Даже Астарион, этот ядовитый цветок, периодически вплетал свой колкий комментарий в общие разговоры. Я подняла взгляд к небу, пытаясь сквозь плотный полог листьев определить время. Светило стояло уже высоко — пора было двигаться. Без лишней суеты я убрала кинжал в специальный карман внутри сапога, проверила, плотно ли затянут ремень, на котором висела пара зелий. Ещё одну отмычку я просунула во второй сапог. Движения были отточенными, автоматическими. В этот момент я встретилась взглядом с Лаэзель. Она уже повернулась в мою сторону, её поза говорила о готовности к движению. Я коротко кивнула. Никаких слов не потребовалось. Мы обе понимали, что сидеть на месте дальше — бессмысленно. — Собираемся! Уходим! — громко, чётко, без возможности возражения, произнесла Лаэзель, и её голос прокатился по нашему уголку лагеря. Гейл, который что-то зашивал на своём мантии, тут же отложил иглу. Он поправил свои волнистые каштановые волосы, доходившие до плеч, дотронулся до одной из многочисленных серёжек в ухе, и его глаза, обычно полные живого любопытства, теперь стали сосредоточенными. Встряхнув свою фиолетовую мантию, он подхватил свою неизменную, увешанную мелкими мешочками сумочку для трав и компонентов и зашагал за гитьянкой. Уилл, уже собранный и готовый, проходил мимо Шедоухарт и Астариона. Он что-то коротко сказал им, кивнул в сторону ворот и, не дожидаясь ответа, направился к выходу из Рощи. Я в последний раз окинула взглядом наше временное пристанище. И снова мой взгляд встретился с Астарионом. Он уже не разговаривал с Шедоухарт, а просто смотрел на меня. В его янтарных глазах не было ни вызова, ни насмешки. Был просто… вопрос. И молчаливое ожидание. Я не сказала ему ни слова. Просто коротко встретила его взгляд, развернулась и пошла к воротам, чувствуя его глаза на своей спине.

***

Дорога вилась вдоль реки, чей ровный, умиротворяющий гул вступал в жутковатый диссонанс с открывшейся картиной. Трупы гноллов, ещё не успевшие разложиться, усеивали тропу. Их тёмная кровь впитывалась в почву, оставляя ржавые подтёки. Воздух был густым и тяжёлым, наполненным сладковато-приторным запахом смерти, перебивающим свежий речной бриз. Гейл, идя позади, поморщился и поднёс край мантии к носу, его обычно оживлённое лицо стало бледным. Уилл, его шаги были бесшумными даже на хрустящем гравии, поравнялся со мной во главе отряда. —Демоницу в последний раз видели где-то вблизи города, — сказал он тихо, его голос был ровным, но в нём слышалась стальная напряжённость. — Он как раз выше по течению. Я кивнула, не отводя взгляда от дороги. Мои пальцы инстинктивно легче сжали рукоять кинжала у пояса. —Может, мы и найдём её скоро, — ответила я так же тихо, и в моих словах не было надежды, лишь холодное предвкушение охоты. Впереди виднелась переправа — несколько крупных, скользких камней и пара скреплённых между собой брёвен, перекинутых через более узкую часть реки. Вода пенилась вокруг них, бурля и спеша дальше. Мы перебрались по одному, цепляясь за мокрые поверхности. Едва ступив на противоположный берег, Лаэзель, чьи чувства были острее наших, резко остановилась. Её нос сморщился. —Чую рогатую тварь, — прошипела она, её взгляд метнулся в сторону зарослей. — Пахнет… как те тифлинги в Роще. Но… горше. С дымом. Уилл мгновенно напрягся, его рука легла на эфес рапиры. Гейл замер, оглядываясь по сторонам, и на его ладони вспыхнул тусклый свет готовой магии. Я, не говоря ни слова, двинулась вперёд, к небольшой импровизированной поляне, притулившейся у подножия скалы. И тогда я увидела её. Она стояла спиной к нам, но её присутствие ощущалось физически, как волна жара от раскалённой печи. Высокая, могучего телосложения, закованная в обгоревшие, почерневшие доспехи. Из её плеч и спины вырывались настоящие языки адского пламени, которые плясали и трещали, опаляя воздух. Длинные, витые рога, похожие на бараньи, тянулись к небу из-под массы тёмных, почти чёрных волос, которые сами казались сделанными из застывшего дыма и пепла. В её руках был зажат гигантский топор, лезвие которого тускло поблёскивало в рассеянном свете. Она медленно обернулась. Её лицо было испещрено ритуальными шрамами, а глаза горели тем же адским огнём, что и её доспехи. Это была она. Карлах. Демоница, слуга Зариэль. И она уже смотрела прямо на нас. Воздух затрепетал от исходящей от неё мощи, а в голове прозвучал яростный, предупреждающий рёв Ллос, почувствовавшей родственную, но враждебную силу. Каждый мой шаг по мягкой земле поляны отдавался гулко в натянутой, как струна, тишине. Карлах не двигалась, но её хватка на топоре стала такой, что костяшки её пальцев побелели. Пламя, пылавшее на её доспехах, зашипело и вырвалось выше, словно в ответ на нашу агрессию. Вперёд рывком вышел Уилл. Его рапира, тонкая и смертоносная, была направлена прямо на демоницу. —Вот и ты, демон, — его голос был низким и звенящим от сдержанной ярости. — Advocatus diaboli. Где твоя госпожа? Где Зариэль? Голос Карлах, когда она заговорила, был не огненным рёвом, а глубоким, хриплым контральто, в котором звучала не злоба, а усталое отчаяние. —Остановись. Ты не понимаешь. Я не собираюсь тебя убивать. Мои брови сами собой взлетели вверх от удивления. Моя рука сама потянулась к кинжалу, и сталь с тихим шелестом вышла из ножен. Но в тот же миг в моей голове прозвучал не яростный приказ к атаке, а на удивление спокойный, аналитичный шёпот Ллос: «Странно… Я не чувствую лжи. Лишь… горечь. Предательство. Она говорит правду, дитя. Пока что». И тогда это случилось. Знакомый, но на этот раз оглушительно мощный импульс обрушился на всех нас. Это была не просто вспышка боли. Это был водопад образов, насильно ворвавшийся в сознание.

...Бескрайние багровые равнины Авернуса. Рёв сражения. Фигура Зариэль, парящая в небе, её крылья простираются, как тень апокалипсиса… И затем… удар в спину. Буквальный и метафорический. Чужая воля, сковывающая её собственную. Щупальца иллитидского корабля, затягивающие её внутрь. Чувство жгучего предательства, затмевающее даже адский огонь в её жилах…

Мы все ахнули, отшатнувшись. Уилл, Лаэзель, Гейл — все увидели одно и то же. Карлах не была нашим врагом. Она была такой же пленницей. Такой же заражённой. Её предали. И Уилл… Уилл ошибался. Он стоял, всё ещё сжимая рапиру, его тело напряжено, как у гончей, учуявшей след. Он тряхнул головой, пытаясь отмахнуться от навязанного видения, от отрицания, которое било в виски сильнее любой боли. Я сделала шаг вперёд. Не к Карлах, а к Уиллу. Моя рука легла на его предплечье, на ту самую мышцу, что была напряжена до дрожи. Я не стала выбивать оружие. Я просто надавила, мягко, но неуклонно, заставляя лезвие рапиры опуститься к земле. — Уилл, — сказала я тихо, но так, чтобы слышали все. — Ты сам видел. Она не врёт. Её предали. Так же, как и нас. А ты… ты ошибался. Мои слова повисли в воздухе. Глаза Уилла, полные смятения и ярости, встретились с моими. Он видел в них не упрёк, а констатацию факта. Правда, какой бы уродливой она ни была, была на нашей стороне. И сейчас ей было имя Карлах. День, начавшийся с неуклюжей стычки с гноллами, завершился... присоединением адской демоницы к нашему растущему зверинцу. Обсуждение с Карлах было кратким и деловым. Паладины, жаждущие вернуть её Зариэль? Я лишь усмехнулась и сказала, что не против перерезать пару глоток во имя нашего общего спасения. В ответ её глаза, полные адского огня, вспыхнули не яростью, а чем-то вроде мрачного одобрения, и углы её губ дрогнули в подобии улыбки. «Довольно радостно», — как ни странно, это было точным определением. Собрав свои нехитрые пожитки — а что ещё могло быть у демоницы, преданной своим архидемоном? — она влилась в наш отряд. Клуб единомышленников. Если так можно было назвать группу из жрицы хаоса, гитьянки, чародея, охотника на демонов, загадочной полуэльфийки, вампира и теперь ещё и тифлинга-демоницы. Абсурд. Остаток дня до заката мы потратили на разведку. Дрались с оставшимися гоблинами, разогнали ещё одну стаю гноллов, разобрали кучку оживших скелетов. Рутина. Кровь, пот и отточенные движения. Мы наткнулись на заброшенную деревню на холме, мрачную и многообещающую. Решили оставить её на завтра. Силы были на исходе. Вернувшись в лагерь Рощи, мы, конечно, привлекли внимание. Шедоухарт и Астарион, сидевшие у костра, замерли, уставившись на Карлах. Шедоухарт с непроницаемым лицом, Астарион — с поднятой бровью и тем самым выражением, которое я уже научилась читать: «Ну конечно, куда же без демоницы». Гейл, вечный дипломат, тут же поднялся, потирая руки. —А, коллеги! Позвольте представить нашего нового... союзника! Ситуация несколько... запутаннее, чем мы предполагали! Он пошёл объяснять, размахивая руками. Уилл, всё ещё выглядевший немного ошарашенным, молча помогал Карлах найти место и разбить палатку — зрелище сюрреалистичное: охотник на демонов, помогающий своему целевому объекту обустроиться. Я же, не в силах больше поддерживать хоть какую-то социальную активность, побрела к своему шатру. Первый делом я вытащила кинжал. Клинок был липким от засохшей крови и слизи. Я с отвращением швырнула его на землю перед палаткой. Затем сняла пояс с зельями — флаконы звонко стукнулись друг о друга — и бросила его следом. Не было сил даже почистить снаряжение. Я подняла руки вверх, потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки и ноют каждые мускулы. Веки налились свинцом. Последним усилием я подняла взгляд на солнце, уже почти скрывшееся за горизонтом, окрашивая небо в цвета синяка — багровые, фиолетовые, золотые. Я закрыла глаза, позволив последним лучам согреть лицо. И стал вслушиваться. Гомон лагеря, который за эти дни из раздражающего шума превратился в... фон. Привычный. Голоса беженцев, смех, спор, плач ребёнка. И голоса моих... спутников. Гейла, что-то живо объясняющего. Глубокий голос Карлах, отвечающий односложно. Резкие реплики Лаэзель. Это был хаос. Безумный, нелепый, опасный хаос. Но впервые за долгое время, стоя в его центре, я не чувствовала себя одинокой клеткой в храме Ллос. Я была частью этого хаоса. И это... было невыносимо странно. И почти... мирно.

***

Сумерки окончательно сменились тёплой, бархатной ночью. Лагерь жил своей вечерней жизнью: где-то тихо переговаривались, где-то гасили костры. Я устроилась на бревне рядом с Шедоухарт, медленно потягивая из простого деревянного кубка довольно неплохое вино, «одолженное» у Уилла. Алкоголь разлился по телу приятной теплотой, притупляя остроту усталости. Я рассказывала ей о Подземье. Не о храмах и интригах, а о том, что могла бы назвать красивым: о фосфоресцирующих пещерах, где сталактиты сияли, как звёзды, о гигантских грибных лесах, отбрасывающих неземное сияние, о подземных озёрах, чья вода была черна и неподвижна, как полированный обсидиан. Шедоухарт слушала, её тёмные глаза были внимательны. —Я помню один цветок... — тихо сказала она, когда я замолчала. — Ночная орхидея. Тёмные, почти чёрные лепестки, которые светятся в полной темноте. Они... прекрасны. Но ядовиты. Смертельно. Я кивнула, ловя в памяти их призрачный, холодный свет. —Видела их. Они правда красивы. — В её словах было что-то такое, что заставило понять — она говорит не просто о цветах. Мы сидели в тишине, слушая треск углей в соседнем костре. Вино и ночь делали меня разговорчивее, чем следовало. —Как ты думаешь... у нас есть шанс? Выжить? — спросила я, глядя на отблески пламени в своём кубке. Шедоухарт вздохнула, её пальцы сомкнулись на амулете Шар. —Нужно найти Хальсина. Целителя, о котором говорили друиды. Если кто и сможет помочь... то он. — Она помолчала. — Я верю, что Шар ведёт нас через эти испытания. Ничто не происходит просто так. Я усмехнулась, допивая последний глоток. Лёгкая дымка хмеля плыла в голове. —У твоей госпожи и моей... много общего. Они обе любят свои игры со смертными. Просто правила... разные. Пожелав ей спокойной ночи, я поднялась и, слегка пошатываясь, направилась к своему шатру. Войдя внутрь, я на ощупь нашла свёрток с чистой одеждой — простой тёмной туникой и штанами. Тишина в лагере была почти полной, лишь изредка прерываемая храпом или шепотом. Все спали. Мысль о том, чтобы лечь спать, покрытой слоем пота, крови и пыли, была невыносима. Я высунула голову из шатра, огляделась. Ни души. Решение созрело мгновенно. Крадучись, как тень, я миновала спящие палатки и свернула к воротам Рощи. Охранник-тифлинг, дремавший на посту, лишь кивнул мне, привыкнув к нашему странному отряду. И вот я была за пределами лагеря. Ночной воздух был прохладным и чистым. Впереди, за стеной деревьев, доносился успокаивающий шёпот реки. Я двинулась на звук, жажда смыть с себя не только грязь, но и тяжесть этого дня, становясь всё сильнее. Глубокий вдох. Ночной воздух, пахнущий хвоей и влажной землёй, смешался с остатками винного угара в голове, создавая странное, отрешённое состояние. Я скинула с себя одежду — пропитанную потом, застывшей кровью и пылью дорог. Ткань с глухим шлёпком упала на берег. Лунный свет, пробивавшийся сквозь листву, окутывал моё обнажённое тело серебристым сиянием, и я на мгновение замерла, чувствуя его прикосновение на коже, как прикосновение призрака. Шагнув в воду, я вздрогнула. Река была прохладной, почти холодной, но после дневного зноя и адского пламени Карлах это ощущение было блаженным. Я пошла глубже, пока вода не сомкнулась над плечами, а затем нырнула с головой, желая смыть всё — грязь, усталость, воспоминания. Тишина под водой была абсолютной. И потому, когда я вынырнула, отряхиваясь, откинув мокрые серебряные волосы назад, тихий смешок прозвучал как выстрел. — Нужно быть аккуратнее по ночам, особенно вне стен лагеря, — раздался бархатный, насмешливый голос. — Вдруг бы здесь оказался не я, а компания весёлых гоблинов. Или чего похуже. Я резко обернулась, застыв по грудь в воде. В тени старого дуба, прислонившись к стволу, стоял Астарион. Его белая рубашка светилась в полумраке, а сам он казался частью ночи — изящной, опасной и невозмутимой. — Как водичка? — продолжил он, его губы растянулись в ухмылке. — Не слишком заморозила? Или твоя кровь и без того ледяная, милая дроу? Я не ответила сразу. Вода струилась с моих плеч, и я чувствовала, как его взгляд скользит по мокрой коже, по контуру ключиц, скрывающихся под тёмной водой. Медленно, не спеша, я подплыла ближе к берегу, чтобы стоять на ногах, но оставаясь погружённой по грудь. — Тебе больше нечего делать, как следить за мной? — спросила я, и мой голос прозвучал хриплее, чем я хотела. Он наигранно прижал ладонь к груди, изображая укол. —Я? Я просто выполняю свой долг. Как я мог оставить своего командира одного в столь опасной ночи? — Командира? — я фыркнула, и в воде это вышло пузырьком воздуха. — Ты вознёс меня до столь высоких чинов? Я польщена. Астарион оттолкнулся от дерева. Его движения были плавными, бесшумными. Он сделал несколько шагов, пока не остановился у самой кромки воды, всего в паре метров от меня. Лунный свет теперь падал прямо на него, и я видела насмешливые искорки в его глазах с алым ободком. — Ну, кто-то же должен принимать решения, — сказал он, его взгляд скользнул по моему мокрому лицу, по каплям, стекающим по шее. — А ты, как я заметил, к этому склонна. Резко. Иногда с применением острого железа. Это... качество лидера. - Раз уж я командир, - колко ответила эльфийка. – Отвернись, чтобы я могла выйти на берег. Астарион не сдвинулся с места и словно, изваяние продолжил стоять на месте, наблюдая за каждым движением девушки, как хищник на охоте. - Как я могу подвергнуть тебя опасности, дорогая? Вдруг враги настигнут тебя с тыла, а я не успею, - эльф усмехнулся и его губы тронула лёгкая наглая улыбка. – Да и к тому же, я видел достаточно женщин, тебя меня вряд ли удивить. Вода тихо плескалась вокруг моих бёдер, холодная рябь бежала по коже. Его отказ был предсказуем, как восход луны. Я не стала настаивать. Вместо этого на моих губах расцвела колкая, вызывающая улыбка. — Как хочешь, — тихо сказала я и сделала первый шаг из воды. Луна, яркая и беспристрастная, залила светом моё обнажённое тело. Вода струилась с кожи, оставляя за собой серебристые дорожки на бледной, испещрённой шрамами плоти. Холодный ночной ветерок обжёг мокрые плечи, заставив мурашки пробежать по всему телу, и сосочки затвердели от прохлады. Я не пыталась прикрыться. Не пыталась скрыть старые белые линии от клинков, ожоги от магии или следы плетей. Это была моя летопись, высеченная на плоти. И пусть он читает. Астарион не моргнул. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, скользил по мне с почти хирургической отстранённостью, смешанной с нескрываемым восхищением. Он изучал каждую выпуклость мускулов, каждый изгиб, каждый шрам, как будто составляя карту моей силы и моих страданий. — Выглядите… блестяще, Зэриндэт, — прошептал он, и его голос потерял часть своей обычной насмешливости, став глубже, почти искренним. Я не остановилась, пока не оказалась вплотную к нему. Капли воды с моей кожи падали на его сапоги. Я смотрела прямо в его глаза, в эти янтарные озёра с алым огнём на дне, не отводя взгляда и не испытывая ни капли стыда. Моё тело было оружием. Моя нагота — вызовом. Он выдержал мой взгляд, и его губы тронула та самая, знакомая ухмылка. —Чувство стыда… видимо, тоже отсутствует. Великолепно. Он поднял руку. Движение было медленным, почти ритуальным. Его пальцы, длинные и изящные, коснулись мокрой пряди моих серебряных волос, лежавшей на плече. Он мягко откинул её назад, обнажая шею. Его прикосновение было прохладным, как сама ночь, но оно оставило на коже странное, жгучее ощущение. Его взгляд задержался на линии горла, на месте, где под тонкой кожей пульсировала кровь. В воздухе повисла тишина, густая и звенящая, нарушаемая лишь нашим дыханием и отдалённым шёпотом реки. Мы стояли так близко, что я чувствовала исходящее от него холодное тепло. Два хищника, обнажившие друг перед другом свои клыки и когти, не зная, закончится ли этот танец поцелуем или укусом. Я чувствовала его дыхание на своей коже, видел, как его взгляд задерживается на обнажённой шее. Но отступать было не в моих правилах. Вместо этого я подняла подбородок, встречая его взгляд с вызовом. — Сам искупаться не хочешь? — спросила я, и мой голос прозвучал немного хрипло от прохлады и чего-то ещё. — Или вампирам вода противопоказана? Астарион издал короткий, едкий смешок. Он наклонился ещё чуть ближе, его нос почти коснулся моей мокрой кожи у виска. Он медленно, демонстративно втянул воздух, как дегустатор, оценивающий аромат вина. — Кто-то пригубил вина сегодня, — прошептал он, и его губы оказались в сантиметре от моего уха. — Видимо, вы с Шедоухарт хорошо посидели. Сладковатый аромат... и оттенок чего-то терпкого. Отчаяния, может быть? Его слова, его близость, это вторжение в личное пространство — всё это должно было смутить, заставить отступить. Но я лишь ощутила прилив знакомой ярости, смешанной с пьяным азартом. Я резко, почти по-кошачьи, щёлкнула его по носу подушечками двух пальцев. — Отстань, кровосос, — буркнула я, надеясь, что это заставит его отпрянуть, и сделала шаг в сторону, к груде моей одежды на берегу. Но он был быстрее. Его рука метнулась вперёд, и его пальцы с стальной хваткой сомкнулись вокруг моего запястья. Удар был не грубым, но неоспоримым. Он удержал меня на месте, не давая уйти. Его хватка была прохладной и цепкой. Я замерла, повернув к нему голову. Он не отпускал мою руку, его ухмылка стала ещё шире, а в глазах вспыхнули опасные огоньки. — О-хо, — прошипел он, его взгляд скользнул с моего лица на нашу сцепленные руки и обратно. — А командующая, оказывается, не только кусается, но и царапается. И пытается сбежать при первой же возможности. Это не очень по-лидерски, моя дорогая. Лидеры... должны принимать последствия своих решений. Например, решения выйти из воды прямо перед голодным вампиром. Удивление, острый и холодный, как удар кинжала, промелькнуло во мне, но я подавила его, заставив лицо остаться маской презрительного спокойствия. Я дёрнула рукой, пытаясь высвободить запястье из его железной хватки, но его пальцы не дрогнули. — Сбегать не в моих повадках, — прошипела я, и в голосе зазвенела сталь. — А разве этот жалкий щелчок не был отвлекающим манёвром к бегству, дорогая? — парировал он, его голос был сладким, как яд. Он не просто не отпускал. Он начал двигаться, мягко, но неумолимо проталкивая меня назад. Каждый его шаг заставлял меня отступать, пока спиной я не ощутила шершавую, прохладную кору старого дуба. Он прижал меня к дереву, его тело, худощавое, но сильное, стало барьером между мной и свободой. Воздух вырвался из моих лёгких с тихим выдохом. Паника, примитивная и слепая, на мгновение заструилась в жилах, но я тут же сожгла её остатками винного жара и знакомым, ядовитым огнём Ллос, что всегда тлел в глубине души. — Отстань, — выдохнула я, и в этот раз в голосе прозвучала не просто ярость, а обещание. Моя свободная рука рванулась вверх, пальцы сложились в начало жеста, в моём сознании уже формировалась нить хаотической энергии, готовая вырваться и отбросить его. Но он был чертовски быстр. Прежде чем хоть одна искра соскользнула с моих пальцев, его вторая рука метнулась вперёд. Он ловко перехватил моё запястье и с силой прижал его к дереву над моей головой, а затем проделал то же самое с другой рукой. Теперь обе мои руки были зафиксированы над головой, прижаты его единственной, но невероятно сильной рукой. Всё это заняло меньше секунды. Я оказалась в ловушке. Прижатая к дереву, полностью обнажённая и обездвиженная. Он стоял так близко, что я чувствовала каждую складку его мокрой от росы рубашки, ощущала его прохладное дыхание на своём лице. Над нами повисло его тихое, ехидное хихиканье. —Ну вот, — прошептал он, его взгляд скользнул по моим губам, затем снова поднялся к глазам. — Так-то лучше. Теперь мы можем поговорить без... сопротивления. Язык Ллос шептал мне о мести, о хаосе, о том, чтобы обратить его плоть в пепел. Но её огонь, обычно такой послушный, сейчас бушевал внутри, не находя выхода. Я чувствовала его взгляд — голодный, насмешливый, властный. И это бесило больше всего. Я рванула головой вперёд, пытаясь впиться зубами в его губу, в щёку, во что угодно, лишь бы стереть эту ухмылку. Но он лишь отклонился на сантиметр, и мои зубы сомкнулись впустую. Над моим ухом прозвучал его тихий, довольный смешок. —О-хо! Не дроу, а самая настоящая змея! — он снова вдохнул запах моих мокрых волос. — Знаешь, у меня никогда не получалось поймать тёмного эльфа добровольно. Слишком вы... наглые. И недоверчивые. Но командир... ты мой первый. И, должен признать, самый... привлекательный. Его слова обжигали сильнее любого заклинания. Пока он говорил, его пальцы перехватили мои запястья, сжимая их так, что кости ныли. Его вторая рука, до этого лежавшая на моём боку, пришла в движение. Он медленно, почти с благоговением, провёл тыльной стороной пальцев по моей шее. Я почувствовала, как по коже побежали мурашки, и дёрнулась, пытаясь вырваться, но его хватка была стальной. Его рука скользнула ниже, обрисовав изгиб ключицы, а затем медленно, неотвратимо спустилась по груди, едва касаясь кожи, но оставляя за собой след леденящего огня. Я застыла, дыхание перехватило. Его пальцы провели по моему животу, и затем, с той же невыносимой медлительностью, он очертил круг на моём бедре, чуть выше того места, где начиналась тень. — Отпусти, — выдохнула я, и мой голос был не криком, а низким, хриплым предупреждением, полным такой чистой, нефильтрованной ярости, что воздух вокруг, казалось, задрожал. — Отпусти меня, пока я не спалила тебя дотла. В глубине моих зрачков, должно быть, вспыхнуло алое зарево Ллос, потому что его ухмылка на мгновение дрогнула, сменившись мимолётным, но жадным интересом. Он видел угрозу. И, чёрт возьми, ему это нравилось. Его рука была ледяным парадоксом на моей горячей коже. Пальцы, скользящие по плоскому животу, вызывали не просто мурашки — это было землетрясение, пробуждающее стаи противоречивых чувств. Ярость, от того, что он смеет, от моей беспомощности. Гнев, жгучий и чистый. Но под ним, как подлое подводное течение, пульсировал азарт. Острая, опасная игла возбуждения, вонзающаяся глубже с каждым его движением. Это не было похоже на мерзкое, рассчитанное осквернение камбиона. Это была схватка. Битва, в которой моё тело стало полем боя, а его прикосновения — одновременно и пытка, и вызов. Его пальцы медленно, почти невесомо, спускались ниже, к линии таза, и каждый мускул внутри меня сжимался в протесте и в ожидании. — Мне нужно совсем немного, командир, — его шёпот был горячим угольком в моём ухе, контрастируя с прохладой его кожи. — Только скажи… и я остановлюсь. Но мы оба знали, что я не скажу. Не потому, что не могла, а потому, что в этот момент, прижатая к дереву, обнажённая и пойманная, я не хотела. Принять это — означало проиграть. А я ненавидела проигрывать. И тогда он наклонился. Его губы коснулись моей шеи в том месте, где пульс бился дикой, загнанной птицей. Поначалу было лишь давление, а затем

Боль.

Острая, пронзительная, живая. Ощущение, будто раскалённый гвоздь вонзился в плоть и начал высасывать из меня самую суть. Я вскрикнула, но звук застрял в горле. Я чувствовала, как кровь — моя кровь — покидает тело, уходя по этому ледяному каналу, который он проложил. Голова закружилась, в ушах зазвенело, мир поплыл. Но… это было не только это. Вместе с болью, словно её тёмное отражение, пришло другое чувство. Глубокое, почти постыдное удовольствие. Волна тёплой, разливающейся слабости, исходившая из самого места укуса. Это был не просто шок или выброс эндорфинов. Это было что-то древнее, первобытное. Ощущение отдачи, жертвоприношения, смешанное с невероятной, запретной интимностью происходящего. Его губы на моей коже, его тело, прижимающее меня, его хватка на моих запястьях — всё это сливалось в один оглушительный, противоречивый коктейль из агонии и наслаждения. Я зажмурилась, мои пальцы судорожно сжались в кулаки, которые он всё ещё держал. Во мне боролись два инстинкта — оттолкнуть и притянуть. И где-то в глубине, сквозь туман боли и странной сладости, я слышала торжествующий, яростный смех Ллос, наблюдающей, как её орудие познаёт новую, изощрённую форму плена. Мир плыл. Тёмные пятна танцевали перед глазами, а звон в ушах нарастал, заглушая всё остальное. Ощущение, будто земля уходит из-под ног, стало настолько реальным, что мои колени подкосились. Воздуха не хватало. — Астарион... — выдохнула я, и голос прозвучал слабо и отдалённо. — Остановись. Он не реагировал. Его тело было напряжённым, поглощённым процессом. Я чувствовала, как моя жизненная сила, моя воля, вытекают из меня вместе с кровью. — Астарион, хватит! — это уже был не шёпот, а хриплый, срывающийся крик, полный последних остатков силы. Что-то дрогнуло. Напряжение в его теле спало. Он с глухим, влажным звуком вытащил клыки из моей шеи. Острая боль сменилась жгучим, пульсирующим онемением. Я почувствовала, как его язык, шершавый и холодный, медленно провёл по ранке, запечатывая её. Затем он отстранился. Его глаза... его зрачки были огромными, почти полностью поглотившими янтарную радужку, оставив лишь тонкий огненный ободок. В их глубине бушевала смесь опьянения, триумфа и чего-то дикого, первобытного. Из уголка его губ стекала алая капля. Моя кровь. — Вы просто... сладость, командир, — прошептал он, и его голос был низким, хриплым от насыщения. Он разжал пальцы на моих запястьях. Кровь с гудением хлынула обратно в онемевшие конечности, и я тут же потеряла опору, мои ноги подкосились. Но прежде чем я рухнула на землю, его рука метнулась вперёд и обхватила мою талию, прижимая к себе. Я повисла на его руке, как тряпичная кукла, всё тело было ватным, парализованным странной слабостью и шоком. Голова беспомощно упала ему на плечо. Он тихо усмехнулся, и эта вибрация прошла через его грудь в мою. —Совершенно ничего не весишь, — проворчал он с какой-то почти нежной насмешкой. — Тебя первый же гоблин может утащить в свою нору. Затем, без лишних усилий, он перехватил меня, и мир перевернулся. В следующее мгновение я уже висела вниз головой через его плечо, его рука уверенно лежала на моих бёдрах. Он наклонился, подобрал мою одежду с земли и, отряхнув, перекинул через свободную руку. Я чувствовала, как воздух вокруг нас сгустился, зазвучал едва уловимым магическим гудением, и знакомый пейзаж реки и леса поплыл, сменившись резкой темнотой и давлением телепортации. Через мгновение мы уже стояли за частоколом Рощи, в тени между двумя шатрами. Он беззвучно двинулся вглубь лагеря, неся меня, как трофей, через спящий лагерь к моей палатке.