Первородный гнев

Сознание вернулось ко мне не резко, а медленно, как прилив, накатывающий на песок. Первым пришло ощущение — мелкая, назойливая дрожь, бегущая под кожей, словно по проводам. Лёгкая слабость, приятная и раздражающая одновременно, тяжелела в конечностях. Я лежала на спине, уставившись в матерчатый потолок своей палатки, и слушала, как за её стенами просыпается лагерь. С трудом приподнявшись на локтях, я села. Голова слегка закружилась, и я на мгновение закрыла глаза, прежде чем осмотреть себя. Я была в чистой одежде. Мягкая, сухая туника и штаны сменили мокрую, пропахшую речной водой и потом одежду. Вопросы, острые и беспокойные, тут же зароились в голове. Кто? Кто меня переодел? Кто принёс? И тогда в моём сознании, тяжёлая и влажная, как утренний туман, прозвучала знакомая речь.

«Не терзай себя пустяками, дитя. Это сделал твой бледный спутник. Тот, что принёс тебя сюда после своего… позднего ужина».

Голос Ллос был не яростным, а… почти довольным. Это беспокоило больше, чем её гнев. Мой взгляд упал на руки. На бледной, почти фарфоровой коже запястий проступали тёмные, чёткие отпечатки — синяки в форме его пальцев. Следы его хватки. Напоминание о том, как он держал меня, обездвиженную, у дерева. «Он оказал тебе услугу», — продолжала Ллос, и в её тоне слышалось что-то вроде снисходительного одобрения. «Ты расслабилась. Впервые за долгие годы. Кровь, которую он выпил… она была ценой. Но и благословением. Она дала силы ему. А тебе… очищение. Так же, как и ритуал с камбионом. Это был другой вид жертвоприношения. Ритуал наслаждения и обновления. Ты отдала часть себя и стала… острее». Я медленно сжала кулаки, чувствуя, как кожа натягивается над синяками. В памяти всплыли обрывки: боль, острая и живая, смешанная с той странной, запретной волной удовольствия; его расширенные зрачки; ощущение ватной слабости и его рука на моей талии. Ллос была права. Я не чувствовала себя осквернённой, как тогда, с камбионом. Я чувствовала… опустошённость. Но не пустую. Словно бурлящий котёл моей ярости и страха кто-то выплеснул, остудил, а на дне остался чистый, холодный осадок. Дрожь под кожей была не слабостью, а ожиданием. Голодом. Я натянула свой кожаный доспех — вторую кожу, привычную и надёжную. Плотные штаны с ремешками, к которым привычными движениями пристегнула подсумки с зельями и отмычками. Корсет-броня с замысловатыми плетениями, имитирующими паутину, туго обхватил торс. Каждое движение отдавалось лёгким эхом в мышцах, напоминая о вчерашнем. Мой взгляд снова упал на запястья. На фоне бледной, почти сияющей кожи тёмные отпечатки его пальцев выделялись с вызывающей ясностью. Синяки. Свидетельство его силы и моей… какой? Не слабости. Нет. Скорее, временной уступки. Но лишних вопросов мне не хотелось. Я нашла рулон простых бинтов и туго, с привычной эффективностью, замотала запястья, скрывая фиолетовые отметины под слоем чистой белой ткани. Теперь они походили на повязки от старой раны — ничего необычного для воина. Выбравшись из палатки, я на мгновение пошатнулась, земля уплыла из-под ног, но я тут же поймала равновесие, вонзив взгляд в горизонт. Слабость отступила, оставив после себя лишь лёгкую, почти металлическую остроту в крови. Лагерь просыпался. Картина была мирной, почти идиллической, если бы не знание о паразитах в наших головах и демонице в ста ярдах отсюда. Шедоухарт аккуратно сворачивала свою палатку, её движения были точными и беззвучными. Гейл, уже одетый в свою пурпурную мантию, что-то оживлённо обсуждал с Уиллом, который кивал, его разноцветные глаза внимательно скользили по карте. Лаэзель уже была готова к походу, её стойка выдавала нетерпение. И он… Астарион. Он стоял поодаль, прислонившись к столбу с навесом, и с тем же невыносимо изучающим взглядом наблюдал за происходящим. Его взгляд скользнул по мне, задержался на забинтованных запястьях, и уголок его губ дрогнул в едва уловимой ухмылке. Я проигнорировала его, направившись через лагерь с каменным лицом. Моей целью была Карлах. Демоница сидела на скрипучем ящике, перебирая содержимое своего походного мешка. Её исполинский топор лежал рядом, прислонённый к дереву. При моём приближении она подняла голову. Глаза, полные тлеющего адского огня, изучали меня без особого интереса. — Собираемся, — сказала я просто, без предисловий. — Через час выступаем. Она кивнула, её рогатые силуэт казался ещё более массивным на фоне утреннего неба. —Готова. Чем скорее мы найдём этого целителя, тем лучше. Утренняя суета лагеря постепенно упорядочивалась, превращаясь в ритм подготовки к выступлению. Пока остальные были заняты своими делами — Гейл с азартом торговался с полуросликом Арроном, Уилл о чём-то серьёзно беседовал с группой тифлингов, а Лаэзель с Шедоухарт проверяли снаряжение, — мы с Карлах направились к кузнице. Идти рядом с демоницей было… неожиданно комфортно. Её исполинская фигура и исходящее от неё тепло заставляли других обитателей лагеря невольно расступаться, что избавляло от необходимости расталкивать толпу. Мы не говорили о паразитах, о Зариэль или о целителе. Вместо этого наш разговор плавно перетекал на отстранённые, почти бытовые темы. — Видела того наёмника с идиотской татуировкой на лице? — хриплым шёпотом произнесла Карлах, её голос напоминал скрежет камней. — Ходит и рассказывает всем, как «однажды одолел бурые медведи голыми руками». Пахнет от него дешёвым элем и преувеличениями. Я фыркнула, неожиданно для себя. —А тот, что в плаще с капюшоном, что стоит у дерева и пытается выглядеть загадочно? — парировала я. — Третий час не двигается. Рабы дроу бы и то со скуки умерли, стоя на посту с таким выражением лица. Из груди Карлах донёсся низкий, похожий на отдалённый гром, гул — её подобие смеха. —Возможно, он приклеен. Или это очень неудачная статуя. В этом нелепом, почти дружеском подшучивании над окружающими была странная свобода. Никаких ожиданий, никакой необходимости быть настороже. Просто два солдата, нашедшие минутку покоя перед очередным броском в неизвестность. Мы вышли к кузнице, где уже слышался ритмичный звон молота о наковальню. Воздух дрожал от жара и пах углём и раскалённым металлом. Даммон, темнокожий тифлинг с умными глазами и уверенными движениями, окинул нас оценивающим взглядом, но не проявил ни страха, ни особого удивления при виде демоницы. — Топор? — сразу перешла к делу Карлах, её голос приобрёл деловые нотки. — Ищем что-то… сдержаннее. И поговорить надо по поводу адского железа. Мне нужно что-то, что сможет на время усмирить двигатель, что стучит у меня в груди вместо сердца. Её слова заставили меня насторожиться. Двигатель вместо сердца? Но я не стала расспрашивать. Это была её тайна, так же, как мои забинтованные запястья — моя. Пока Карлах погрузилась в технические обсуждения с Даммоном, я отошла в сторону, дав им пространство. Я стояла в тени навеса, наблюдая, как искры от наковальни взмывают в воздух, и слушала отголоски их разговора о закалке, остывании и стабилизации инфернальной энергии. В этом шуме кузницы, в этой странной нормальности момента, я почти могла забыть о червях в наших головах. Почти. Мои пальцы скользнули по холодному лезвию одного из кинжалов, лежащих на столе. Простая, но качественная работа. В Подземье такой клинок стоил бы целое состояние, здесь же он валялся среди прочего железа. Я чувствовала чьё-то приближение — лёгкую, бесшумную вибрацию в воздухе. Но прежде чем я успела развернуться, он уже был там. — Рассматриваешь ножики вместо украшений? — его бархатный голос прозвучал прямо у моего уха, и от неожиданности по спине пробежали мурашки. За этим последовал тихий, ехидный смешок. Я не обернулась, продолжая изучать клинок. —На моей родине острота ценится куда выше побрякушек, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Блестящие безделушки не помогут перерезать глотку. Мой взгляд невольно зацепился за один конкретный кинжал — изогнутый, как коготь, с рукоятью из тёмного дерева, в которую был вправлен матовый, почти чёрный камень. — Нравится? — снова прошептал он, настойчивый, как назойливая муха, вынуждая продолжить этот опасный танец. Я, наконец, повернулась к нему, скрестив руки на груди. Этот жест не только демонстрировал моё раздражение, но и невольно привлекал внимание к забинтованным запястьям. —Что тебе здесь нужно? — спросила я, вкладывая в вопрос всю возможную холодность. — Ты должен был ждать с остальными у выхода. Астарион сделал вид, что не заметил моего тона. Он беззаботно пожал плечами, его взгляд скользнул по полкам с припасами. —Стрелы. Мои подходят к концу. А порох для взрывных… не вечен. — Он сказал это так, будто это было самое естественное объяснение в мире. И затем, словно мимоходом, добавил, его взгляд упал на мои руки: — А у тебя… появились новые аксессуары. Очень… сдержанно. Прежде чем я успела среагировать, его рука метнулась вперёд. Не грубо, а с обманчивой нежностью. Его палец легонько поддел свободный кончик бинта на моём левом запястье. Ткань подалась, и узкая полоска фиолетовой кожи с отчётливым отпечатком пальца обнажилась на свету. Время будто замерло. Я резко дёрнула рукой и, не сводя с него холодного взгляда, с отточенными, почти механическими движениями, туго замотала бинт обратно, скрывая улику. Всё это время он молча наблюдал, и на его губах играла та самая, невыносимая, знающая ухмылка. Он не говорил ни слова, но его взгляд кричал громче любых насмешек: «Я знаю. Я помню. И это принадлежит мне». Воздух между нами снова наэлектризовался, густой и тяжёлый, как перед грозой. Губы уже сложились, чтобы выплеснуть на Астариона очередную порцию яда, как вдруг его перебил громкий, раскатистый возглас, больше похожий на рык. — Солдат! Иди сюда! — крикнула Карлах, её голос гремел под навесом кузницы, заставляя Даммона вздрогнуть. — Ты только глянь, какая хорошая хрень здесь есть! Я задержала взгляд на Астарионе на секунду дольше, вкладывая в него всё своё обещание будущей мести, прежде чем развернуться и подойти к демонице. Я чувствовала его насмешливый взгляд на своей спине, пока шла. Карлах с гордостью вытянувшей мышь кошки указывала на массивный двуручный топор, лежащий на прилавке. Он был огромен, с широким, отполированным до блеска лезвием и увесистой рукоятью, обтянутой грубой кожей. Работа и правда была отменной. — А ты его вообще дотащишь? — я подняла скептическую бровь, окидывая взглядом её и оружие. — Он же с тебя ростом. Карлах издала хриплый, громовой хохот, от которого задрожали ближайшие инструменты на стене. Она инстинктивно занесла руку, чтобы хлопнуть меня по плечу в порыве товарищеских чувств, но резко остановилась в сантиметре от моей кожи, вспомнив о своём пылающем естестве. Её рука замерла в воздухе, а затем так же резко опустилась. — Я его не просто донесу, солдат, — проворчала она, снова обретая серьёзность. — Я им буду размахивать, как ты своим кинжалом. Даммон! — она повернулась к кузнецу, — держи монеты. Он мой. Мы расплатились, и Карлах с лёгкостью, вызывавшей уважение, взвалила исполинский топор себе на плечо. Мы двинулись обратно к месту сбора. — А чего тут делал наш остроухий? — спросила Карлах, кивнув в сторону теперь уже пустого места у стола с кинжалами. — Я видела, вы тут болтали. Я оглянулась. И правда, Астариона и след простыл. Исчез, как призрак. Я лишь хмыкнула, глядя прямо перед собой. —Он у нас дурачок. Спрашивал всякую ересь. Про украшения. Карлах снова рассмеялась, на этот раз тише, но с неожиданной теплотой. —Ну, если он дурачок, то я — принцесса Штормового Предела. Смотри, чтоб этот «дурачок» тебя за завтрак не сожрал, солдат. Её слова, несмотря на шутливый тон, задели за живое. Но в них не было осуждения или предупреждения. Скорее... понимание. Как будто два солдата, видевшие разные виды ада, нашли общий язык в оценке нового, непредсказуемого элемента в своём отряде.

***

Путь от Рощи был долгим, но спокойным. Лесные тропы, протоптанные дикими зверями и редкими путниками, вились меж древних деревьев, пропуская сквозь листву приглушённые лучи солнца. Мы с Карлах шли в авангарде, её исполинская фигура и моя тёмная, скользящая тень задавали темп. Наши разговоры были такими же — прямыми, без лишних церемоний, обсуждение маршрута сменялось колкими комментариями по поводу выносливости остальных. Позади слышались обрывки других диалогов: Уилл что-то спокойно объяснял Шедоухарт, Лаэзель цокала языком, подгоняя Гейла, который то и дело останавливался, чтобы сорвать какой-нибудь необычный цветок или камень. Астарион... Астариона почти не было слышно. Он шёл где-то сзади, бесшумный, как всегда, и я чувствовала его взгляд на своей спине, словно лёгкое, холодное прикосновение. Спустя несколько часов мы нашли подходящее место — пологую поляну у изгиба реки, скрытую от чужих глаз стеной кустарника и старыми валунами. Вода была чистой и неглубокой у берега, идеально для бытовых нужд. Пока остальные выбирали места поближе к костру и друг к другу, я окинула взгляд поляну и выбрала точку чуть поодаль, в тени раскидистого дуба. Рядом, неподвижный и безмолвный, сидел Иссохший. Его присутствие было не пугающим, а... стабилизирующим. Древним, как камни, и таким же безразличным. Мёртвая тишина была предпочтительнее людского гомона. К моему удивлению, Гейл, заметив мои попытки закрепить растяжки палатки, подошёл с лёгкой улыбкой. —Позвольте продемонстрировать, — сказал он, и его пальцы вспыхнули мягким светом. С помощью его магии шесты сами встали на место, а полотно натянулось, образуя аккуратное укрытие. Пока он работал, мы разговаривали. Сначала о магии — он с жаром объяснял разницу между призывной и преобразующей школами, и я, к своему удивлению, нашла его объяснения ясными и логичными. Затем разговор плавно перетёк на его жизнь. Он рассказывал о Глубоководье, о башнях, полных книг, о жажде знаний. И тогда, с неожиданной прямотой, он затронул главное. — Я был... избран, — произнёс он, и его обычно оживлённое лицо помрачнело. — Богиней Мистрой. Но наши пути... разошлись. Теперь во мне таится проблема, что требует решения. Или станет решением для всех вокруг самым катастрофическим образом. Он не стал вдаваться в подробности, и я не стала расспрашивать. В его глазах читалась тяжесть, которую я понимала слишком хорошо — бремя, навязанное высшей силой. Поблагодарив его за помощь, я наблюдала, как он удаляется к своему шатру, его фигура казалась вдруг менее самоуверенной и более... одинокой. Оставшись одна, я зашла в свою палатку и принялась перебирать вещи. Руки автоматически раскладывали зелья, точили кинжал, проверяли отмычки. Но мысли были далеко. Гейл с его самоубийственной тайной. Карлах с её адским двигателем вместо сердца. Астарион с его голодом и игрой. И я — жрица хаоса с паразитом в голове и шрамами на запястьях. Какая ирония, что самым спокойным соседом в этом сумасшедшем доме оказалось древнее, безмолвное нежить. Разделение отряда прошло со свойственной нашей разношёрстной компании эффективностью. Пока Гейл, Уилл и Лаэзель ушли вглубь леса на разведку, наша четвёрка — я, Карлах, Шедоухарт и, к моему неудовольствию, Астарион — двинулась по пыльной дороге к заброшенной деревне. Тишина, висевшая над этим местом, была густой и неестественной, нарушаемой лишь скрипом наших снаряжений и редкими, отстранёнными репликами. Мы шли, не особо торопясь. Карлах своим мощным шагом прокладывала путь, я шла рядом, мои глаза и уши, привыкшие к подземной тишине, улавливали малейшие звуки. Шедоухарт скользила за нами бесшумной тенью, а Астарион замыкал шествие, его присутствие ощущалось как холодок на затылке. Ворота деревни, покосившиеся и поросшие мхом, уже виднелись впереди, когда из придорожных зарослей с шумом выскочило нечто. Это был пёс. Крупный, когда-то, видимо, белый, но теперь его шерсть была в грязи и репьях. Он не лаял, а лишь смотрел на нас умными, полными тоски глазами, виляя облезлым хвостом. — О-о-о, — прохрипела Карлах, и в её голосе прозвучала неожиданная нотка умиления. — А это что за милый мальчик? Астарион, стоявший сзади, тут же встрял со своим ядом: —Прелестно. Наверняка обучен разрывать глотки по первому свистку своего хозяина. Или просто ходячая ловушка с блохами. Я не удержалась от колкости, повернув голову в его сторону: —Смотри-ка, Астарион. Он похож на тебя. Белый и наглый. Ухмылка Астариона стала лишь шире. —И, надо полагать, кусается, — парировал он, его взгляд на мгновение скользнул по забинтованным запястьям. Я проигнорировала его, развернувшись к Шедоухарт, которая молча наблюдала за сценой. —У тебя есть зелье, чтобы поговорить с ним? — спросила я. — Выглядит он... потерянным. А не опасным. Шедоухарт молча кивнула, её пальцы привычным движением нашли в одном из многочисленных мешочков небольшой флакон с мутноватой жидкостью. Она протянула его мне. Воздух снова застыл в ожидании, но на этот раз напряжение было другого рода — не враждебным, а полным любопытства. Даже Астарион, скрестив руки на груди, смотрел с налётом скептического интереса. Что мог рассказать этот грязный пёс о секретах заброшенной деревни? Зелье подействовало почти мгновенно — странное ощущение, будто в ушах щёлкнул невидимый переключатель. Опустившись на корточки, я встретилась взглядом с псом. «Хозяин… крепко уснул, — прозвучало в моём сознании его мысленное бормотание, грустное и растерянное. — В больших каменных гнёздах пусто. А теперь там вонючие двуногие, что шипят и бросают камни». Сердце сжалось от неожиданной жалости. «Если хочешь, иди по этой дороге, —мысленно направила я ему образ нашего лагеря у реки. — Там будет безопасно. Там… есть другие двуногие, но они не тронут». Пёс коротко гавкнул — на обычном языке это прозвучало как «Понял!» — и, вильнув хвостом, рванул прочь от деревни. Я выпрямилась, ощущая на себе взгляды спутников. —Его хозяин мёртв. В деревне пусто, кроме гоблинов, — кратко доложила я. Шедоухарт тихо усмехнулась. —А пёс и правда похож на Астариона. Такой же… белый и своенравный. Карлах фыркнула, и из её груди вырвался раскатистый, похожий на гром, смех. —Только, надеюсь, не так пахнет. Ладно, солдаты, план? Мы быстро его набросали. Прямой штурм через ворота — самоубийство. Карлах предложила разделиться: она и Шедоухарт пойдут в лоб, поднимут шум и отвлекут внимание. А мы с Астарионом, как лучшие стрелки и скрытные бойцы, зайдём с тыла и устроим кровавый хаос в рядах ничего не подозревающих гоблинов. Я посмотрела на Астариона. Он стоял, молча ухмыляясь, его взгляд скользил между мной и деревней. В его молчании читалось согласие — план был здравым и сулил хорошую драку. — Согласна, — кивнула я. Мы разделились. Карлах и Шедоухарт направились к главным воротам, их фигуры быстро скрылись за поворотом. Мы с Астарионом, пригнувшись, пробрались к полуразрушенному участку стены, где груда камней образовывала удобный проход. Теперь мы ждали, притаившись в густой тени разросшегося кустарника. Астарион, припав к узкой бойнице в стене, внимательно изучал внутренний двор деревни, высматривая цели. Я же прислонилась спиной к прохладному, шершавому камню, скрестила руки на груди и закрыла глаза, вслушиваясь в тишину. Но это была обманчивая тишина. Сквозь неё уже начали пробиваться первые, приглушённые звуки приближающейся бури: тяжёлые шаги Карлах, металлический скрежет её топора о камень, предназначенный для гоблиньих ушей, и, возможно, тихий шепот заклинания Шедоухарт. Мы ждали сигнала. Двое хищников в засаде, готовые выпустить свои когти и стрелы. И между нами висело невысказанное напряжение — не враждебное, а скорее… соревновательное. Кто больше? Кто быстрее? Кто окажется эффективнее в этой маленькой, кровавой бойне? — На крыше четверо, — тихо, без отрыва от бойницы, произнёс Астарион. Его голос был ровным, деловым. — Один пьяный багбер валяется в луже собственной блевотины у колодца. И будь уверена, где-то в тени притаились ещё. Я коротко кивнула, всё ещё глядя в противоположную сторону, но его слова чётко зарисовали картину в моём сознании. И тогда я услышала лёгкий шелест. Я обернулась. Он держал в руке тот самый кинжал — изогнутый, с тёмным камнем в рукояти. Тот, что я разглядывала у Даммона. Без единого слова он протянул его мне. Я, удивлённая, взяла клинок. Металл был прохладным и идеально сбалансированным в руке. —Ты запоминаешь всё, на что я смотрю? — спросила я, и в моём голосе прозвучало скорее недоумение, чем гнев. Он парировал, не меняя выражения лица, его взгляд всё ещё был прикован к деревне: —Считай это… компенсацией за причинённый ущерб. — Его тон был лёгким, но в словах сквозила та самая, знакомая намёком на ночь у реки. Я хмыкнула, пряча кинжал за пояс, и подошла ближе, чтобы тоже заглянуть в проём. Мы стояли теперь плечом к плечу, его прохладная аура смешивалась с моим собственным напряжённым теплом. Слишком близко. Но в засаде иначе нельзя. Я сделала шаг вперёд, чтобы сменить угол обзора, но мой ботинок поставила на неустойчивый, покатый камень. Камень подался, и я резко потеряла равновесие, сделав неуклюжий выпад вперёд. Его реакция была мгновенной. Прежде чем я успела даже вскрикнуть, его рука обхватила мою талию и резко дёрнула меня назад, прижав к своему боку. Удар был жёстким, но именно он спас меня от падения с грохотом на камни. — Если ты разобьёшься насмерть на ровном месте, это будет самая глупая смерть из всех, что я видел, — прошипел он, и в его голосе впервые не было насмешки, а лишь стальная констатация факта. Я, всё ещё пытаясь перевести дух от неожиданности, хмыкнула. —Спасибо. А теперь можешь отпустить. Но его рука не ослабла. Напротив, он прижал меня ещё плотнее, его пальцы впились в мою кожу через ткань доспеха. В другой руке он по-прежнему держал свой лук, готовый к выстрелу. —При всём моём восхищении твоей грацией, в данном положении я уверен, что ты никуда не денусь и не свернёшь себе шею. Так что, командир, придётся потерпеть. Мы застыли в этой странной, вынужденной близости. Я была прижата к нему боком, чувствуя каждое движение его грудной клетки при дыхании, а он, не выпуская лука, продолжал сканировать деревню, как ни в чём не бывало. Это было неудобно, унизительно и… чертовски практично. И где-то в глубине, под слоем ярости и раздражения, я чувствовала предательскую искру чего-то ещё — признательности за его реакцию и странного ощущения защищённости, которого у меня не было с тех пор, как я покинула Подземье. Казалось, вечность я провела, прижатая к его прохладному, недвижимому телу, каждый мускул в котором был напряжён, как тетива его лука. Затем, без предупреждения, его хватка ослабла. Он оттолкнул меня ровно настолько, чтобы освободить пространство для действия, и в его руках уже был лук, тетива натянута, стрела готова к полёту. Я встряхнулась, выдыхая раздражение и адреналин, и в каждой руке сжала по клинку — старый, верный кинжал и новый, изогнутый, что лежал в ладони как продолжение самой тени. Я сконцентрировалась, чувствуя, как энергия хаоса закипает в жилах, готовая вырваться и переплести реальность, перенеся меня в самую гущу врагов. И тут грянул гром. Оглушительный удар, от которого задрожала земля — это Карлах вложила всю свою ярость в удар топора по воротам. Вслед за ним вспыхнула ослепительная вспышка магии — Шедоухарт.

Пора

Мир взорвался движением. Астарион исчез с места, лишь лёгкое движение воздуха выдало его мгновенное перемещение на крышу ближайшего дома. Оттуда тут же послышался свист стрел и короткие, предсмертные визги. Я не стала мешкать. С силой выдохнув, я разорвала ткань пространства перед собой. Ощущение было похоже на проваливание сквозь ледяную воду — и вот я уже стояла в центре двора, окружённая ошалевшими от неожиданности гоблинами.

«ДА! РВИ ИХ! ЖГИ! ЛОМАЙ!» — оглушительный, восторженный рёв Ллос заполнил моё сознание, подливая масла в огонь ярости.

Я вскинула руки, и волна некротической энергии, чёрная и леденящая, вырвалась из меня, ударив в ближайшую тройку гоблинов. Их визги оборвались, плоть почернела и начала осыпаться, как трухлявое дерево. Хаос поглотил всё. Воздух гудел от звона стали, треска ломающихся костей, шипения крови на раскалённой броне Карлах и рёва её боевого топора. Варги, вонючие и свирепые, бросались под ноги, их шерсть обугливалась от случайных магических всплесков. Я двигалась, как вихрь, старый кинжал парировал удар зазубренного меча, а новый, изогнутый, вонзался в горло другого гоблина с удивительной лёгкостью. И вот, только что перерезав очередную глотку и отшвырнув тёплое ещё тело, я почувствовала движение сзади. Я начала разворот, но было уже поздно для полноценного блока. Но атака не состоялась. Сверху, с крыши, со свистом прилетел кинжал и с глухим стуком вонзился прямо в лоб гоблину-засадчику, что уже занёс свой кривой клинок над моей головой. Тварь замерла и рухнула замертво. Я подняла взгляд. Астарион стоял на краю крыши, его лук был уже снова в руках. Он поймал мой взгляд, один его глаз подмигнул с вызывающей небрежностью, а затем он развернулся и исчез в дыму и хаосе, отправившись на поиски новых жертв. Сердце бешено колотилось в груди. Не от страха. От чего-то другого. От этого странного, смертоносного балета, в котором мы теперь двигались. Он прикрыл мою спину. Не из благородства, конечно. Но он это сделал. И в этом жесте, в этом подмигивании среди бойни, было больше понимания, чем в любых словах. Мы были оружием. И, кажется, научились не направлять свои лезвия друг на друга. По крайней мере, пока вокруг есть чужая кровь для пролития. Тишина, наступившая после бойни, была густой и тяжёлой, пахшей кровью и гарью. Мы перевели дух, осматривая поле недавней битвы. Гоблины были перебиты, оставалась лишь горстка у мельницы наверху — десерт на потом. С инстинктами, отточенными в подземельях, где каждый медный — на вес жизни, мы принялись обшаривать покинутые дома. Карлах, сияя от удовольствия после хорошей драки, шла, закинув руки за голову, её мощная грудь колесом. Шедоухарт беззвучно шевелила губами, пересчитывая трупы — холодный расчёт тактики. Астарион двигался бесшумно, как тень, по мою правую руку, его глаза, острые, как бритва, выискивали всё, что могло представлять ценность. Мы сложили найденное — мешки с едой, потрёпанные свитки, несколько книг в потёртых переплётах — у ворот, чтобы забрать на обратном пути. Последним неисследованным зданием оставался большой, полуразрушенный амбар. Подойдя к его массивным, но прогнившим дверям, я насторожилась. Изнутри доносились приглушённые, но отчётливые звуки — тяжёлое сопение, скрип и... странные хлюпающие шлепки. Астарион, судя по его внезапно расплывшейся в хитрой ухмылке физиономии, понял всё без слов. — Позволь, — сказал он с преувеличенной галантностью и, не дожидаясь ответа, со всего размаху ударил ногой в створку. Дерево с треском поддалось, и наша четверка предстала перед зрелищем, которое навсегда останется в памяти. Посередине амбара, на груде прелого сена, гигантский, покрытый бородавками тролль... принимал ухаживания багбера-вожака. Последний, увидев нас, замер с широко раскрытыми глазами, его штаны безнадёжно спустились до щиколоток. — Нет, погоди... — начал было он, судорожно дёргая штаны. Но было поздно. Стрела Астариона со свистом вонзилась ему прямо в лоб. Почти одновременно топор Карлах, свистевший в воздухе, обрушился на тролля с такой силой, что тот, не успев даже вскрикнуть, рухнул на пол, успев лишь конвульсивно дёрнуться. Я стояла, парализованная шоком и отвращением, пытаясь стереть это сюрреалистичное зрелище из памяти. И тут Астарион наклонился к моему уху. Его губы почти коснулись кожи, а голос прозвучал низким, интимным шёпотом, полным непередаваемой насмешки: — Мы бы с тобой смотрелись в такой позе... куда изящнее, согласись. Определённо выигрышнее этой... парочки. Он ловко ущипнул меня за бок и, прежде чем я успела хоть как-то среагировать, уже ретировался в сторону запылённых сундуков в углу амбара, делая вид, что занят осмотром добычи. Я осталась стоять на месте, ощущая, как жар поднимается к моим щекам. Мозг, медленно, как заржавевший механизм, переваривал его слова. «В такой позе». Он имел в виду... это. Секс. — Ты просто идиот! — вырвалось у меня громко, почти на грани крика. Голос прозвучал хрипло и несвоевременно в гробовой тишине амбара. И тут я услышала это. Сначала — короткий, сдавленный смешок Шедоухарт, которая стояла рядом и, без сомнения, всё слышала. А следом — настоящий, чистый смех Астариона. Не его обычная ехидная усмешка, а громкий, почти искренний хохот, который эхом разнёсся под сводами амбара. Это был первый раз, когда я слышала, чтобы он смеялся по-настояшему. И от этого стало ещё неловче. Я стояла, краснея, как провинившаяся девочка, посреди амбара, уставленного трупами, в то время как мои спутники смеялись над неуместной шуткой вампира. Проклятый Астарион… Я шла к мельнице, и каждый шаг отдавался в висках горячим, ядовитым гневом. Не столько на гоблинов, сколько на него. На его слова, на его смех, на это подлое, предательское смущение, что заставляло кровь приливать к лицу. Я жаждала выместить всё это на чём-то хрупком, и гоблины подходили идеально. Астарион шёл сзади. Я чувствовала его взгляд на своей спине, будто лёгкое, насмешливое прикосновение, и от этого злость лишь кипела сильнее. — Солдат, вот это я понимаю — азарт битвы! — крикнула мне вслед Карлах, явно одобряя мою решительную походку. — Бешеное чувство, да? Снести им всем бошки! Шедоухарт, шагавшая рядом, тихо парировала, и в её голосе слышалась редкая улыбка: —Думаю, у неё бешеное желание снести не чью-то голову, а совсем другую часть анатомии. Я не оборачивалась, но краем глаза увидела, как Астарион оглянулся на полуэльфийку через плечо и подмигнул ей. Чёрт возьми, они оба! Я влетела на площадку перед мельницей, где кучковалась оставшаяся горстка гоблинов. Мои пальцы сжались на рукоятках кинжалов, магия хаоса уже закипала на кончиках пальц, готовая разорвать их в клочья. Но они не атаковали. Вместо этого одна из гоблинш, повыше ростом, вышла вперёд и, к моему изумлению, склонила голову. —Слава Абсолют! Верная. Я замерла, как вкопанная. Воздух вырвался из лёгких. —Как вы меня назвали? — прозвучал мой собственный, срывающийся голос. — На тебе метка Верной, — повторила гоблинша, указывая грязным пальцем в мою сторону. — Мы тебе не враги. В голове пронеслись обрывки. Абсолют. Это слово я слышала. На корабле иллитидов. В том ментальном приказе… И ещё… Лунные Башни. Матрона. Её слова: «Присоединишься к Кетерику Торму». Всё встало на свои места с леденящей душу ясностью. Я посмотрела на гоблиншу, заставив свой голос звучать ровно и властно. —Кетерик Торм сейчас в Лунных Башнях? Гоблинша удивилась. —Да… он собирает войско. Но откуда ты знаешь… — Так я же Верная, — перебила я её, вкладывая в слова всю убедительность, на какую была способна. — Меня послали к нему из Мензоберранзана. За моей спиной воцарилась оглушительная тишина. Я чувствовала на себе взгляды спутников — недоуменные, настороженные. - С каких пор подземные черви, решили выходить наружу или вы тоже захотели благословения Абсолют? – выпалил какой-то гоблин, стоявший рядом с двумя слюнявыми варгами.- Или ваша паучиха отвернулась от вас? Всеобщий смех раздался по поляне, но вскоре был прерван смачным ударом по лицу того самого уродца. - Извиняемся, Верная! – произнесла та самая гоблинша, с которой я вела диалог. – Не все среди нас обладают мозгами. Если тебя ждал Торм, то пошли с нами в крепость, наши командиры с радостью расскажут, о наших планах, если сочтут тебя достойной. Гоблинша-воительница мерзко улыбнулась, обнажая свои гнилые и залитые кровью зубы. Она смотрела на меня снизу вверх с напущенным высокомерием, давая понять, что она глава их отряда. - Скорее это я должна признать их достойными, чтобы поделиться своими знаниями, шавка! В моей голове словно что-то зашевелилось, то самое знакомое ощущение импульса паразита. Ментальный поток подчинения направился прямиком в голову существа, заставляя еë поморщился.

Они все… заражены.

— А теперь, — я сделала шаг вперёд, и в моём голосе снова зазвучала сталь, — убирайтесь отсюда. Пока я не передумала и не размазала вас по этим камням. Гоблинам не пришлось повторять дважды. С визгом и топотом они бросились наутек, растворяясь в сумерках. Тишина, что воцарилась после их бегства, была ещё громче предыдущей. И её нарушил спокойный, но твёрдый голос Шедоухарт: — Может, объяснишь, Зэриндэт? Кто такой Торм? Откуда ты знаешь про Лунные Башни? И кто… тебя посылал? Я медленно обернулась, чтобы встретиться с их взглядами — полными вопросов, недоверия и растущей тревоги. Пришло время отвечать. И я не была уверена, что мои ответы им понравятся. Усталость, накопившаяся за день, внезапно навалилась на меня всей своей тяжестью. Я провела рукой по переносице, смахивая невидимую пыль, и с глухим щелчком убрала кинжалы в ножны. Гнев ушёл, сменившись тяжёлым, гнетущим осознанием необходимости говорить. — До того, как меня схватили иллитиды, — начала я, глядя куда-то в пространство между своими спутниками, — Верховная жрица Ллос отправила меня на поверхность. С миссией. Присоединиться к Кетерику Торму. Я медленно перевела взгляд на каждого из них. Карлах стояла, скрестив руки, её горящий взгляд был полон сурового внимания. Шедоухарт слушала, не двигаясь, её лицо было маской. А Астарион... его выражение было невозмутимым, но в глазах читалась напряжённая работа мысли. — Я знаю только, что Торм собирает армию, чтобы «перерезать всех», — я выдохнула, и мои слова прозвучали плоскими, лишёнными эмоций. — И я должна была отправиться к нему на службу. Как подарок. От нашего храма. Последнюю фразу я буквально выплюнула, и в голосе снова прорвалась та самая, старая, как сам Мензоберранзан, ярость. —Продали. Как игрушку... — прошипела я. — Но я бы сбежала. После первой же вылазки. Я не хотела туда идти. Мне было всё равно, куда, лишь бы подальше от этого города. Но эти чертовы кальмары... они решили всё за меня раньше. Тишина повисла снова, но на этот раз она была другой — не шокированной, а впитывающей. — И почему ты не сказала раньше? — тихо спросила Шедоухарт. В её голосе не было упрёка, лишь вопрос. Я горько усмехнулась. —Да знаешь, как-то не находилось подходящего момента, чтобы вывалить всё это на стол. «Привет, меня зовут Зэриндэт, меня продали в рабство лидеру культа, но, э-э-э, не волнуйтесь, я сбежала бы!» — я сказала это с язвительной пародией на весёлость. Карлах фыркнула, и её ухмылка вернулась. —Ну, ничего, солдат. Главное, что сейчас картина яснее. А то, знаешь ли, не хотелось бы в пылу боя по ошибке снести тебе голову. Хотя, — она окинула меня оценивающим взглядом, — с твоими-то навыками, это было бы непросто. И тогда мой взгляд упал на Астариона. Он молчал. Не ухмылялся, не отпускал колкостей. Просто стоял и смотрел на меня с тем странным, непроницаемым выражением, что заставляло мою кожу покрываться мурашками. Внезапная вспышка раздражения, смешанного с обидой, ударила в меня. —А ты чего молчишь? — резко бросила я ему. — Думаешь, я сволочь, что скрывала это? Ждёшь удобного момента, чтобы вонзить нож? Он медленно моргнул, и его губы на мгновение искривились в чём-то, что не было ни улыбкой, ни усмешкой. —У каждого из нас есть свои секреты, дорогая. Это... нормально. — Он пожал плечами, и его взгляд стал отстранённым. — Мне просто нечего сказать. И затем, словно разговор был исчерпан, он развернулся и направился к мельнице, где на гигантском колесе, крутящемся от силы реки, гоблины в своём идиотизме привязали какого-то несчастного свингфлера. Его спина была прямой и бесстрастной. Я осталась стоять, чувствуя странную пустоту. Его реакция — или её отсутствие — была хуже любых насмешек. Это было равнодушие. И в нём таилась какая-то непонятная, колющая боль.

***

Остаток дня прошёл в размеренной, почти мирной работе. Мы, словно муравьи, таскали ящики и мешки из заброшенной деревни в наш лагерь, пользуясь тем, что вторая группа — Гейл, Уилл и Лаэзель — вернулись как раз к раздаче тяжестей. Пока мы работали, наша четвёрка по очереди, скупо, пересказала им суть произошедшего: гоблины, поклоняющиеся Абсолюту, моё «назначение» к Торму. Реакции были разными. Гейл, поправляя очки, выразил понимание и поддержку, заметив, что «выкладывать такие тайны на всеобщее обозрение — поступок, требующий немалой храбрости». Уилл выслушал молча, его разноцветные глаза были серьёзны, а затем просто кивнул — факт принят к сведению, двигаемся дальше. Лаэзель же больше расстроилась тому, что пропустила хорошую драку, цокнув языком: «Жаль, что не довелось сложить эти нечестивые головы с плеч». Вторая группа, в свою очередь, поделилась своими находками: пещера медвесыча, в которой оказался лишь труп самого существа, и болотистая топь вдали, куда соваться без нужды не стали. К вечеру все припасы были благополучно перенесены и сложены в общую кучу под импровизированным навесом. Усталые, но довольные дневной добычей, мы потянулись обратно в лагерь. И там нас ждал сюрприз — тот самый белый пёс, которого мы встретили у деревни. Он сидел у входа в лагерь, виляя хвостом и смотря на нас преданными глазами. Кто-то из тифлингов-беженцев уже успел накормить его и дать ему имя — Шкряб. Настал наш черёд с Лаэзель готовить ужин. Быстро скинув с себя пропылённый и пропотевший доспех и переодевшись в простую тёмную тунику и штаны, я направилась к большому котлу, подвешенному над тлеющими углями костра. Лаэзель уже была там. С невозмутимым видом истинного воина она пыталась очистить картошку... своим длинным боевым мечом. Лезвие, способное рассечь гоблина пополам, сдирало с картофелины куски мякоти вместе с кожурой, разбрасывая их по сторонам. Я сдержала вздох и не стала её отвлекать от этого, с позволения сказать, «кулинарного процесса». Молча подобрав с земли пару уцелевших картофелин, я принялась за своё. Мои пальцы, привыкшие к точным движениям с кинжалом, так же ловко орудовали небольшим ножом, разделывая куски найденной оленины. Ровные, аккуратные ломти падали в котёл с кипящей водой, поднимая облако пара, пахнущего бульоном и дымом. Воздух наполнялся простыми, земными запахами готовящейся еды. Где-то неподалёку Гейл о чём-то спорил с Уиллом, Карлах точила свой новый топор, а Шедоухарт тихо разговаривала со Шкрябом, чеса ему за ухом. Астарион, как обычно, стоял в стороне, наблюдая за всем с привычной отстранённостью. После вчерашней ночи и сегодняшнего разговора его молчаливое присутствие казалось ещё более весомым. Но в этой вечерней суете, в монотонной работе у костра, была странная, почти обманчивая нормальность. На мгновение можно было забыть о паразитах в головах, о демонах и культах, и просто быть группой уставших путников, готовящих ужин после долгого дня. Пар от котла тянулся густой, сытной пеленой, смешиваясь с вечерней прохладой. Я закинула последние ингредиенты в бульон, а Лаэзель с невозмутимым видом продолжала помешивать варево своим огромным мечом. Лезвие, на котором ещё не до конца высохли бурые пятна гоблиньей крови, с лёгким всплеском погружалось в кипяток. — И ты везде будешь совать этот меч? — не выдержала я, указывая на орудие кулинарии. — Он же, прости, побывал бог знает в каких задницах. Лаэзель посмотрела на меня, не прекращая вращательных движений. —Мой меч чист, остроухая. Я точу и натираю его каждый день. — А после сегодняшнего похода ты это делала? — парировала я. — А я сегодня и не дралась! — возразила она с лёгким раздражением, как будто это было совершенно исчерпывающее оправдание. Я вскинула руки к небу в мнимом отчаянии. —Уилл! — крикнула я через поляну. — Ради всех тёмных богов, налей мне бокал вина, прошу тебя! Уилл, прервав свой спор с Гейлом о природе магических барьеров, удивлённо посмотрел на меня, затем на меч Лаэзель в котле. На его обычно серьёзном лице проскользнула улыбка. Он молча кивнул и направился к припасам, чтобы вскрыть бутылку для своего «командира». После ужина, который, несмотря на кулинарные эксперименты Лаэзель, оказался на удивление съедобным, лагерь постепенно затих. Спутники разбрелись по своим палаткам, готовясь ко сну. Сегодня ночную вахту несла Карлах, поэтому свет в её шатре всё ещё горел, отбрасывая на полотно причудливые тени от её рогатого силуэта. Я сидела на пне у входа в свою палатку. Шкряб, почуяв относительное спокойствие, устроился у моих ног, положив морду на лапы. Одна моя рука автоматически, почти бездумно, чесала его за ухом, а пёс издавал тихое, довольное поскуливание. Другой рукой я потянулась к затылку и медленно распустила тугой хвост, в который были собраны мои волосы. Пряди, цвета расплавленной платины, с тихим шелестом рассыпались по плечам, падая тяжёлыми, прохладными волнами. Мгновенное облегчение, словно с моих плеч сняли невидимый, давящий груз. Они лежали на коже, словно россыпь лунного серебра, смягчая резкие линии моего профиля и усталость, застывшую в уголках глаз. Я сидела неподвижно, глядя вдаль, где лес тонул в бархатной тьме. Воздух был наполнен ночной симфонией: монотонным стрекотом сверчков, редкими, тревожными криками ночных птиц и приглушёнными звуками из палаток — кто-то ворочался во сне, кто-то тихо перешёптывался. От шатра Карлах доносилось ритмичное, негромкое постукивание — она, видимо, проверяла или чинила свою амуницию. В этой тишине, под аккомпанемент ночи, с тёплой тяжестью пса у ног и серебряным плащом волос на плечах, я на мгновение позволила себе просто быть. Не жрицей Ллос, не беглянкой, не командующей этого сумасшедшего отряда. А просто… собой. Существом, сидящим в темноте и слушающим, как мир живёт своей жизнью вокруг. Это было странно. И до неприятного мирно. Тишина ночи была обманчивой. Она не была пустой; она была наполнена шепотом листьев, дыханием спящего лагеря и мерцанием бесчисленных звёзд над головой. Я сидела, убаюкиваемая ритмичным дыханием Шкряба, мои пальцы бессознательно вплетались в его шерсть. Серебряный водопад волос скрывал меня от мира, создавая хрупкое ощущение уединения. И тогда голос прорезал ночь не звуком, а самим смыслом, возникшим прямо в моём сознании, сухим и древним, как шелест опавших листьев.

«Сколько стоит жизнь, дитя?»

Я вздрогнула, хотя не было ни вибрации, ни эха. —Что… прости? — тихо выдохнула я, поворачивая голову к неподвижной фигуре Иссохшего. Его безглазые впадины, казалось, были прикованы ко мне.

«Сколько стоит жизнь? Вопрос глубинный. Каждый отвечает в зависимости от меры своего падения… или величия души».

Я задумалась, глядя на звёзды. В Мензоберранзане жизнь была разменной монетой. Но здесь, после всего… —У жизни нет цены, — сказала я наконец, и слова прозвучали для меня самой неожиданно. — Она бесценна. Но… её всё же можно забрать. Легко.

«Как забрали и твою», — безжалостно продолжил голос.

Мой взгляд резко сфокусировался на нём. Он не обвинял. Он констатировал.

«Мы не знаем, каков был бы твой путь, если бы мать не принесла тебя в дар. Ты не знала вкуса жизни. Лишь… вкус боли. Вспомни ту девочку. Ту, которую били плетьми за малейшую ошибку. Ту, что плакала в подушку по ночам, пока твоя богиня… тёплым, ядовитым нектаром… не просачивалась всё глубже в твою душу».

В моей голове тут же взметнулся знакомый, яростный шёпот, полный гнева и страха.

«Не слушай его! Это бредни высохшего праха! Я — твоя надежда! Я — твоя сила! Без меня ты — ничто! Пыль под ногами матроны!»

Иссохший, казалось, слышал и это. Его голос прозвучал с новой, пронзительной ясностью:

«Она говорит с тобой. Вещает. И чем чаще ты пьешь из этого колодца, тем полнее он заполняет тебя, дитя мое. Наступит день, когда ты, именно ты… иссякнешь. И её сознание займёт опустевшую оболочку».

— Я всегда останусь собой! — выпалила я, и в голосе прозвучала не уверенность, а отчаянная попытка убедить самой себя.

«Будем на это надеяться, — его «взгляд» стал тяжелее. — Но когда этот день настанет… Обещай мне, что будешь сопротивляться. Тренируй свой разум. Укрепляй свою волю. Даже через… самые тёмные страницы».

Он сделал едва уловимое движение, и одна из книг, что мы принесли из деревни, лежавшая неподалёку, сама приподнялась в воздухе и поплыла ко мне. Я машинально протянула руки. Это был тот самый фолиант, найденный в потайном подвале под разграбленной аптекой. Его обложка была из тёмной, почти чёрной кожи, на которой было вытиснено искажённое, стонущее лицо. От книги исходила осязаемая аура — тяжёлая, густая, пахнущая старым пергаментом, прахом и чем-то бездонно-чужим. Она была холодной на ощупь, и, прикоснувшись к ней, я почувствовала, как по пальцам пробежал неприятный, зудящий разряд. Это была не просто книга. Это была ловушка для разума, сосуд запретного знания, от которого исходила мощная и безраздельно опасная энергия. Я держала её в руках, чувствуя, как тяжесть прошлого, голос Ллос и предупреждение Иссохшего сплетаются в тугой узел прямо у меня на коленях. Фолиант лежал на моих коленях, холодный и пульсирующий скрытой мощью. Энергия, исходившая от него, была настолько плотной и чужеродной, что даже Шкряб, дремавший у моих ног, беспокойно заскулил, поднялся и, бросив на книгу испуганный взгляд, потрусил прочь, к безопасному теплу догорающего костра. — Что это за книга? — прошептала я, не в силах отвести от неё взгляд. Голос Иссохшего донёсся до меня, беззвучный и весомый:

«Имя ему — Фолиант Тхая. Тёмная энергия. Сила, что не принадлежит твоей богине. Изучи её. Нарасти свою собственную мощь, а не только ту, что дарует она».

Мои пальцы скользнули по застёжке — не металлической, а словно живой, из того же тёмного, упругого материала, что и обложка. Она не поддавалась. —Тут замок. Как его открыть?

«Ты узнаешь сама. Это древний артефакт. Изучай. Совершенствуй свой разум. Это и будет твоим первым уроком».

С этими словами его присутствие отступило, растворившись в ночи. Он снова замер в своей позе вечного созерцания, оставив меня наедине с древним соблазном. Я ещё какое-то время сидела, вглядываясь в стенающее лицо на обложке, чувствуя, как его холод проникает сквозь ткань одежды. А в голове, словко ядовитый дым, вился шёпот Ллос:

«Выбрось эту скверну! Это ловушка для слабых умов! Только Я даю истинную силу! Только через Меня ты можешь стать чем-то большим! Отвергни её!»

Её голос был полон не только гнева, но и… страха? Ревности? Это осознание заставило меня сжать пальцы на книге ещё туже. Сонливость как рукой сняло, вытесненная адреналином и жгучим любопытством. Я поднялась и, поборов внутреннее сопротивление, инстинктивно подпитываемое Ллос, убрала фолиант в самый дальний угол своего вещевого мешка, под свёрток с запасной одеждой. Пусть полежит. Но я знала — я вернусь к нему. Не в силах оставаться одной со своими мыслями, я направилась к костру. Карлах сидела там, наклонившись над углями, на длинной ветке у неё жарился какой-то кусок мяса. — Ты чего не спишь? — хрипло спросила она, поднимая на меня свои горящие глаза. Я лишь безнадёжно махнула рукой и плюхнулась на бревно напротив. —Сон не идёт. Голова гудит. Она кивнула, понимающе хрюкнув. —Бывает. После хорошей драки адреналин ещё долго выходит. Мы замолчали, но тишина эта была комфортной. Затем разговор завязался сам собой — ленивый, отстранённый. Мы перемывали косточки нашим спутникам. Карлах с насмешкой отозвалась о «зануде Гейле», вечно что-то бормочущем, а я не удержалась от колкости по поводу того, как Астарион «чистит свои ногти с таким видом, будто собирается ими высекать огонь». Мы тихо посмеивались, огонь потрескивал, мясо на ветке аппетитно шипело. Это был простой, почти дружеский момент. Никаких богов, никаких древних фолиантов, никаких паразитов в головах. Просто две воительницы, сидящие у костра и делящиеся невзгодами своей странной жизни. И в этой простоте, в этом лёгком смехе, я нашла временное прибежище от давящей тяжести выбора, что теперь лежала в моём вещмешке, и от ядовитого шёпота в глубине сознания.