Во всем есть смысл

И всё с виду не случайно и, моя судьба, Я растворяю своё сердце тебе в чай.

В приемном отделении клиники царила привычная мне суета. Медсестры сновали между кабинетами, раздавались приглушенные переговоры, где‑то звенели инструменты. Но все мгновенно изменилось, когда из дверей процедурного вышел сам Владимир Михайлович Павловский — высокий, подтянутый, с той особой уверенностью в движениях, которая бывает только у людей, привыкших брать ответственность на себя. Он сразу направился к нам. Я невольно отступила, опустилась в кресло у стены, наблюдая, как вокруг Пчелкина мгновенно образуется плотное кольцо персонала. Его повели в перевязочный кабинет, а я осталась одна — с тикающими часами на стене и бесконечным ожиданием. Десять минут. Пятнадцать… Я теребила ручку сумки, мысленно рисуя картину происходящего за закрытыми дверями. Скорее всего, рану уже осмотрел хирург. Скорее всего его забрали в малую операционную. Раздели, обкололи края раны анестетиком, почистили, зашили. Перевязали. Уже должны отпустить. Так где же он?! Мысли крутились в голове и я пыталась дышать ровно, но каждый звук заставлял вздрагивать: скрип двери, шаги в коридоре, приглушенный разговор. Наконец дверь хлопнула. Я вскинула голову — в приемном снова появился Павловский. Только сейчас я заметила, во что он одет: белоснежный халат, небрежно накинутый поверх темно‑синего хирургического костюма. Он двигался быстро, но без суеты, как умеют только врачи с многолетним опытом. — Здравствуй, Катя, — произнес он, подходя ко мне. — Я присяду? — Здравствуйте, — мой голос прозвучал хрипло, будто я только очнулась ото сна. Страшного сна. Я поспешно убрала с соседнего кресла наши с Виктором пальто, сложенные в беспорядке. Павловский опустился напротив, долго смотрел на меня, словно оценивая, прежде чем начать разговор. — Все хорошо, — наконец сказал он. — Я зашил рану, его перевязывают. Скоро отпустят. Сильно испугалась? Я кивнула. Слова застряли в горле. — Я выпишу антибиотики. Пропьет пять дней и никакой нагрузки на руку. Слышал, ты хочешь вернуться к учебе? — спросил он без перехода. — Конечно, — ответила я, не колеблясь. — Я уже позвонил куда нужно. Теперь тебе требуется только написать заявление. — Спасибо! — я посмотрела на него с искренней благодарностью. — Ты уже выбрала специальность? — поинтересовался он. — Я думала о кардиологии или терапии, — начала я задумчиво. — Но теперь, может, хирургия? — Советую рассмотреть травматологию, — мягко возразил он. — Для женщины многочасовые полостные операции с колоссальным напряжением могут стать серьезным испытанием. А в травме у меня есть знакомый — он тебя натаскает, даст направление для развития. Помимо травмы есть еще ортопедия, микрохирургия, реабилитация. Можно развернуться. — Я подумаю, — согласилась я, — для начала все равно нужно закончить медицинский. В этот момент из двери показался Пчелкин. Я вскочила на ноги так резко, что кресло заскрипело по полу. Вместе со мной поднялся и Павловский. Мужчины обменялись рукопожатием, и доктор еще раз повторил свои указания: — Антибиотики. Никакой нагрузки на руку. И если что — сразу звоните. Пчелкин кивнул, но взгляд его уже был направлен на меня. Наконец мы снова оказались в машине. Он повернул ключ зажигания, но не тронулся с места. — Домой? — спросил, улыбаясь. — В аптеку, — ответила я и, не сдержавшись, улыбнулась в ответ. В аптеке я внимательно изучила упаковку антибиотиков, сверила дозировку. Потом добавила к покупке обезболивающие, стерильные салфетки, пластырь. Пчелкин наблюдал за мной, прислонившись к стойке. — Аскорбинок еще дайте, — бросил он перед тем как расплатиться. Я подавила готовый вырваться смешок: и с пистолетом за пазухой он все равно остается почти мальчишкой, когда-то встреченным мной. На обратном пути наконец-то перестал идти мокрый снег. Город медленно погружался в сумерки и на улицах стало намного больше прохожих, витрины магазинов мерцали разноцветными огнями. Но мне было не до красоты. Я думала только о том, что ждет нас дальше. Когда мы вошли в квартиру, я сразу усадила Пчелкина на диван, проверила рану, вручила антибиотик и строго приказала выпить прямо сейчас. Переодевшись, пошла на кухню разогревать борщ и вовремя успела увидеть как Пчелкин, после того как запил водой таблетку, вознамерился добавить еще и коньяк. — Алкоголь с антибиотиками противопоказан, — серьезно заметила и обрадовалась, увидев как он отставил бутылку. — А что можно? — он присел к столу и подтянул поближе пепельницу. — Борщ, — ухмыльнулась я и зажгла газ на плите. Через несколько минут еды наполнил квартиру — густой, теплый, домашний. Я поставила тарелку на стол, добавила ложку сметаны, посыпала зеленью. — Ешь, — сказала я, ставя перед ним тарелку. Он вдохнул аромат, улыбнулся. — Пахнет как у мамы. Вкусно. — Потому что сделано с душой, — ответила я и поставила чайник, — вперед! Он не спорил. Взял ложку, попробовал. Потом еще и еще. Я наблюдала, как он ест — с аппетитом, не торопясь. Засуетилась, налила обоим чай и наконец расслабилась. Внутри разлилось тепло от осознания: он жив, он здесь, он ест мою еду, рана заживет и пока что все хорошо. Заметив, что Пчелкина начало клонить в сон, помогла ему дойти до спальни, укрыла одеялом. — Пойду в гостиную, — сказала я, собираясь выйти. — Останься, — попросил он, схватив меня за руку. — Пожалуйста. Он смотрел на меня своими голубыми глазами и чуть нахмурил лоб, будто предполагая, что я могу ему отказать. Я замерла и медленно опустилась на край кровати. Он обнял меня, прижал к себе как самое дорогое, что у него есть, зарылся в волосы носом. И уже через пару минут я услышала его ровное дыхание. Уснул. Вскоре заснула и я, пригревшись в его теплых объятиях, спрятавшись от тревог в кольце его рук.

***

Прошло пять дней и за это время моя жизнь будто перетекла в другой мир. Плавно, почти незаметно сменив русло, но необратимо. Я все так же жила у Пчелкина. И уже не ощущала себя гостьей. Я успела обжиться. Не просто «пристроиться и приспособиться», а именно обжиться. В ванной на полочке рядом с его бритвой и лосьоном стояла моя косметика, лежала расческа. Вместо одинокой зубной щетки в стаканчике появилось две — как символ новой жизни. В шкафу аккуратно развешаны вещи: несколько блузок, джинсы, халат. В гостиной, на журнальном столике, рядом с фотографией его родителей теперь стояла и моя — снимок мамы и папы вместе со мной и братом, сделанный еще в те времена, когда я училась в школе. Каждое утро я просыпалась в его квартире и первое, что видела был мягкий свет, пробивающийся сквозь шторы, и его спящее лицо рядом. Это стало привычкой. Это стало… домом. Я съездила в деканат вместе с Филом, который на это время стал моим верным спутником. Но в огромное здание академии я пошла сама, без сопровождения. Хотела доказать себе: я могу. В деканате меня встретила секретарь — женщина лет пятидесяти, всегда строгая, с острым взглядом и привычкой говорить сквозь зубы. Но в этот раз все было иначе. — Екатерина Александровна! — воскликнула она, едва я переступила порог, — как же мы вас ждали! Я даже остановилась на секунду, не зная, как реагировать. Она тут же вскочила, доброжелательно раскидывая руки в характерном жесте, предложила воды. Пока я заполняла заявление, она то и дело бросала на меня теплые взгляды, будто я была не студенткой, а почетной гостьей. А потом — самое удивительное. Из кабинета выглянул декан. — О, Катерина! — сказал он, улыбаясь. — Рад, что вы возвращаетесь. Давайте ваше заявление, немедленно подпишу. И подписал. Тут же, походя. Без вопросов, без проволочек. — И передайте сердечный привет Владимиру Михайловичу, — добавил он, возвращая бумагу, — отличный специалист. И человек. Я неловко кивнула и поблагодарила, но внутри все еще не могла поверить: так просто? Так… вежливо? Видимо, мир действительно изменился. Или я просто стала частью чего‑то большего. Однажды я выбралась к родителям, к маме — в сопровождении Фила, который терпеливо ждал меня в машине. Я боялась что Пчелкин запрет меня дома, но каждый раз рассказывая план на завтрашний день встречала его спокойный кивок. Он никогда не спорил, просто сказал: «Фил тебя довезет и подождет. Сколько нужно». И я не стала задавать вопросов и тем более отказываться. Понимала что он боится. Я и сама за него боялась. Молча. Сцепив зубы. Привыкая к этому чувству. Мама уже была дома — ее выписали, и она чувствовала себя гораздо лучше. Увидев ее, я расплакалась. Мама ласково гладила меня по спине, утешая. — Дочка… — прошептала она, сжимая мою руку, — ты так похудела. Совсем не кушаешь что ли? Я рассмеялась, обняла ее и поцеловала. — Ем, мам. Все хорошо. Мы сидели на кухне, пили чай, говорили о пустяках: о погоде, об учебе брата, работе отца, о том, что пора пересадить герань на подоконнике. Ни слова о болезни. И я знала: она хочет расспросить о нём. И я сама хотела ей рассказать. Но не сейчас. Позже. Когда будет время. Когда я сама соберусь с мыслями. Единственным темным пятном в этой новой реальности стал разговор с Яной. Точнее не пятном, а пятнышком — все же я была рада что она в порядке и под защитой Федора. Она позвонила сама — голос тихий, будто виноватый. — Кать… я не могу больше жить с тобой, — сказала она, — Федор… он сказал, что минимум полгода я должна быть с ним. «Во избежание неприятных сюрпризов», — так он сказал. Я молчала. Не от обиды — от растерянности. — Я понимаю, — ответила я наконец, - все нормально. Так и должно быть. Я так за тебя рада! Но «нормально» не было. Я вдруг осознала: мне придется искать жилье. Или… остаться здесь? Я поймала себя на том, что задержала дыхание, и сделала медленный вдох, будто разрешая себе снова жить. Вопрос висел в воздухе, но я не решалась задать его вслух. А Пчела… он окружал меня вниманием, от которого становилось тепло и немного страшно. Через день — цветы. То нежные белые гвоздики, то тюльпаны, которые он, кажется, покупал в большом цветочном на углу. Один стоял в гостиной, другой в спальне, а третий на кухне. Квартира пахла летом, жизнью, обещанием чего‑то большого. Его рука заживала хорошо. Сегодня, сразу после перевязки, зазвонил мобильный телефон. И я вздрогнула от осознания что за этим звонком возможно последуют перемены. Он ответил не скрываясь: — Пчелкин. Слушаю. Разговор был коротким. Я слушала вполуха, но уловила главное — звонил Белый и мое сердце застучало в бешенном темпе. — …вопрос с Тихоновыми улажен. Пчелкин положил трубку и замер в раздумиях. Я коротко посмотрела на него и задала тревоживший меня вопрос: — Раз опасность миновала… я могу вернуться домой? Он покачал головой, потирая больное плечо: — Нет. Нужно подождать, пока Олег уедет из города. Это одно из условий. Я не стала спорить. Просто кивнула. Мы заснули в объятиях друг друга так, как засыпали последние пять ночей. Но посреди ночи я проснулась от кошмара. Не помню, что именно видела, въелось в душу только ощущение липкого страха, темноты, чьих‑то рук, тянущихся ко мне. Я резко села в постели, тяжело дыша. Пчелкин спал рядом, его лицо в полумраке казалось спокойным, почти безмятежным. Я осторожно встала, чтобы не разбудить его, и подошла к окну. За стеклом — ночь. Редкие огни фонарей, силуэт дерева, качающегося от ветра, машины Пчелкина, слегка запорошенной опять пошедшим снежком. Я долго смотрела вдаль, думая о том, как изменилась моя жизнь за два месяца. Все началось с малого. Всего лишь с того, что я решила заменить танцовщицу на сцене по просьбе управляющей. Один маленький момент. Одно «да». И вот — я здесь. В его квартире. В его жизни. В его объятиях. Как может один миг измерить жизнь? Как может случайность стать судьбой? Погрузившись в мысли, я не услышала, как он подошел. Только почувствовала тепло его рук, обхвативших меня сзади. Я вздрогнула. — Не бойся, — прошептал он мне на ухо, — я здесь, с тобой. Я прислонилась к нему, расслабилась и прикрыла глаза. — Во всем есть смысл, — сказал он тихо. — Даже в том, что кажется просто случайностью. Я кивнула. Потому что верила и потому, что хотела верить. Потому что если в этом есть смысл — значит, все не зря.

04.10.1994 — 04.12.1994 г.