Во всем есть смысл

Мокрый снег падал на крышу машины, на капот, скатывался по лобовому стеклу. Дворники работали как метроном, будто отсчитывая секунды, будто пытаясь напомнить: время не ждет. В полумраке салона лишь тусклый свет приборной панели выхватывал из темноты профиль Пчелкина. Он вел машину нарочито медленно, осторожно — левая рука аккуратно лежала на колене и я точно знала — сквозь повязку на плече проступало темное пятно крови. Я сидела рядом, вцепившись пальцами в край сиденья и сжав от напряжения челюсть. Не волноваться. Это просто плохая рана, уговаривала я себя, но получалось заведомо плохо. Не первый раз я оказывалась в роли сопровождения пациента. Но каждый раз — как первый. К этому невозможно привыкнуть. Взгляд то и дело возвращался к Пчелкину — его напряженные движения, вынужденная поза — все давило на нервы. От тревоги внутри все сжималось, но я заставляла себя дышать ровно. Все-таки не выдержав я постаралась успокоить себя и его, ведь пару раз уже поймала его обеспокоенный взгляд. — Ты как? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. Он лишь коротко кивнул, не отрывая взгляда от теряющейся во мраке дороги. — Нормально. Доедем. «Нормально» не было. Ни в его голосе, ни в моих мыслях, ни в этой поездке, которую я мысленно окрестила «первая поездка в роли подружки авторитета». Смешно. Янка непременно бы расхохоталась, но мне точно было не до смеха. — Как это было? — не выдержав все же спросила я рискнув вызвать его недовольство. — Обычно, — Пчела попытался было пожать плечами, но его бледные губы тут же искривились в болезненной гримасе. Я прикрыла глаза и открыла рот для потока болтовни.

***

Старая база — заброшенный цех на практически на окраине Москвы. Ржавые ворота, выбитые окна, запах сырости и забытья. Раньше, еще несколько лет назад тут кипела жизнь, полным ходом развивалось предприятие, сновали рабочие. Именно тут Олег назначил стрелку. Место знаковое: когда‑то здесь решались серьезные вопросы, лилась кровь, ломались судьбы. Теперь — тишина, нарушаемая лишь ветром да скрипом несмазанных петель. Пчела ехал один, на своей машине, по правилам на которые сам и подписался. Но в трехстах метрах позади тащилась неприметная «девятка» с Федором и его ребятами. Четверо стволов, все — проверенные, с опытом. Не пацаны с района, а волки, знающие цену слову и выстрелу. Не зря Пчела пропросил о помощи именно Федора. Когда по воле судьбы их с пацанами занесло на Урал именно Самоха приглашали для тренировки своих бойцов. Опытный десантник, кандидат в мастера спорта по дзюдо и просто надежный человек. Он обычно не входил ни в какие группировки — но его уважали и с его мнением считались, как на Урале так и здесь, в Москве. Помимо кровного интереса — безопасности Янки, ему и его слову можно было доверять. Пчелкин доверил свою жизнь и жизнь Кати. Он припарковал «Бэху» у самых ворот. Не спеша вышел, огляделся. Три машины Олега стояли в ряд, как выставленные для осмотра. В них было семеро, включая самого Олега. Он взял с собой типичных Быков, накачанных, с пустыми глазами и тяжелыми кулаками, без проблесков интеллекта в глазах. Пчелкин слегка выдохнул и начал высматривать цель своей стрелки. За спинами парней обнаружился и сам Олег. Тоже в черном пальто, с золотой цепью на шее, с ухмылкой, от которой хотелось разбить лицо. — Ну что, Пчела, — протянул Олег, делая шаг вперед. — Разберемся по‑братски? — Разберемся, — кивнул Пчела, не отводя прямого взгляда. — Только без лишнего шума. Разговор пошел по типичной схеме: упреки, намеки — и Пчелкин едва заметно поморщился. Сквозь толщу словесной воды не было видно ни капли сути. Олег крутил фразы, как один из его парней нож в руке — то ближе, то дальше. Говорил о порядке который не стоило нарушать, о правилах в которые не стоит влезать чужакам и о том, что «кто‑то суется не в свое дело». Пчела слушал, кивал, но интуиция не молчала. Что‑то было не так. Федор, стоявший в стороне, незаметно подал знак который с давних пор был знаком Виктору: «Внимание. Нечисто». И тут один из быков Олега резко дернулся к поясу. — Ложись! — рявкнул Федор. Все завертелось в долю секунды. Ребята Самоха рванули вперед — не как в кино, а некрасиво и действенно. Быстро. Слаженно. Будто на тренировке. Один — подсечка, второй — захват руки, третий — удар в кадык. Противники падали, как мешки, не успевая даже вскрикнуть. Кто‑то попытался пустить в дело нож — но его тут же скрутили, заломили руку, бросили на землю. Олег, видя, что расклад не в его пользу, рванул к карману. — Не вздумай! — крикнул Пчела, но было поздно. К разуму Олега было не пробиться. Его не смущал ни перевес в качестве, ни уже направленный на него ствол Федора. Пистолет блеснул в руке Олега. Выстрел — глухой, как удар молота. Почуяв неладное за долю секунды Пчела рванулся вбок и ощутил жгучую боль в плече. Пуля прошла по касательной, оставив горячий след. — Взять его! — скомандовал Федор. Его ребята сработали молниеносно. Один — на руки, второй — на ноги, третий — выбил пистолет, отбросил подальше. Олег рычал как раненный зверь, пытался вырваться, но его уже держали крепко. Пчела медленно подошел. Кровь проступала сквозь рубашку, но он не обращал внимания. В руке — свой ствол, холодный, тяжелый, успокаивающий. — Ты жив, — произнес он тихо, почти шепотом, — только потому, что Катя просила меня не убивать тебя. Ни ты сам, ни твой отец, ни Господь бог мне не указ. Олег сглотнул. Глаза метались задерживаясь то на пистолете, то на ребятах Федора, то на самом Пчелкине. — Запомни, — голос Пчелы стал жестче, — это моя женщина. Прикоснешься к ней еще раз — ты труп. Заговоришь с ней — труп. Просто окажешься рядом — труп. Без вариантов. Без разговоров. Без пощады. Тишина. Только ветер гулял между ржавыми конструкциями, поднимая пыль и обрывки бумаг. — Ты думаешь, это конец? — прошипел Олег.— Ты не знаешь, с кем связался. — Знаю, — перебил Пчела. — И знаю, что дальше. Если ты хоть тень бросишь на нее — я найду тебя. Где угодно. Когда угодно. И тогда… тогда уже не будет разговоров. Он опустил пистолет, но не убрал. Смотрел на Олега, пока тот не опустил взгляд. — Уберите его, — бросил Пчелкин Федору. — Но не калечить. Отец просил за него Белого. Пусть живет и помнит. Самох не спеша кивнул, а его ребята подхватили Олега, повели к машине. Один из них коротко бросил, совсем без угрозы, но так холодно что у самого Виктора кровь застыла в жилах: — В следующий раз — без предупреждений. Пчела сел в «бэху», достал платок, прижал к ране. Боль пульсировала, но это было неважно. Главное что Катя на время в безопасности. Рядом неуловимо возник Самох и склонился к ране. — Надо зашить, — сказал Федор. — Рана не глубокая, но лучше перестраховаться. Огнестрел все же. — Потом, — отмахнулся Пчела. — Сначала мне нужно домой. — Уверен? Может, сначала в больничку? — Нет. К Кате. Федор молча кивнул. Он знал: когда Пчелкин так говорит спорить бесполезно. — Двигайся. Я поведу. Виктор возражать не стал, пересел, адреналин схлынул и накатила слабость. Машина тронулась. За окном замелькали огни города, но Пчела не видел их. В голове крутились мысли: Олег не отступит. И это только начало. Нужно искать обходные пути, без крови, без криминала. И пока выхода не было. Он сжал руку в кулак. Кровь сочилась сквозь бинт, пропитывая рубашку, но он не чувствовал боли.

***

Он сжал раненую руку в кулак и я, уловив краем глаза это движение, спешила заполнить тишину. — …а еще я однажды в школе пыталась испечь пирог, — тараторила я от напряжения, — обычную шарлотку с корицей. Добавила три полных столовых ложки. Мне всегда казалось что чем больше — тем вкуснее. А мама как назло никогда не добавляла столько, сколько я просила. Получилось… ну, скажем так, незабываемо. Для меня в первую очередь — я попробовала первой. Теперь с корицей вообще не дружу. Пчелкин усмехнулся — коротко, почти незаметно. — Раньше я не замечал, что ты такая разговорчивая, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги. Скорее с удивлением, чем с недовольством. — Ну, — я пожала плечами, — обычно я думаю о том, что хочу сказать. Но когда волнуюсь, начинаю болтать. Это как защитный механизм. Или как… попытка удержать твое внимание здесь, со мной. Он снова посмотрел на меня. На этот раз вышло намного дольше. — Держишься? — спросил он тихо. — Стараюсь, — призналась я, — но мне страшно. За тебя. Сейчас это просто рана, а что было если пуля не прошла бы по касательной? Если бы на десяток сантиметров левее? Я поежилась, отгоняя неприятные мысли. Там, где я указала, было сердце. Живое. Бьющееся. Сводящее меня с ума от беспокойства. Он не ответил. Просто слегка сжал мое колено на секунду, едва ощутимо, между кратким моментом переключения передач, но этого хватило, чтобы я почувствовала: он здесь. Он рядом. — Научишь меня водить машину? — неожиданно пришла мне в голову мысль, — если бы я села за руль доехали быстрее. Пчелкин хмыкнул. — Учитель я плохой. И научить соответственно могу только плохому. — Например? — Например, как гнать на полной скорости, когда за тобой гонятся. Или как разворачиваться на сто восемьдесят градусов за три секунды. Я невольно улыбнулась от мальчишеского задора в его голосе. — Звучит захватывающе. И опасно. — И опасно, — подтвердил он, — я лучше Фила попрошу. Он научит нормально. Я кивнула, но мысль о том, что я хоть что-то могу сделать — стать полезной, не быть обузой — меня согрела. Дорога тянулась бесконечно. Мокрый снег не прекращался, а свет фонарей все так же расплывался в пятнах на асфальте. Я замолчала, наблюдая за тем, как Пчелкин ведет машину — осторожно и уверенно. Его лицо было сосредоточенным. Он задумался. О чем? О том, что ждет нас впереди? Об Олеге? О ране, которая, несмотря на его спокойствие, наверняка причиняла боль? Я не решалась спросить. Просто сидела рядом, чувствуя, как внутри растет странное, почти болезненное чувство — смесь страха, нежности и отчаянного желания дать ему опору, хотя бы на мгновение.