кодекс катарсиса

Следующие несколько дней Ландо проводит с мыслями о Верстаппене. Мужчина внезапно начинает наполнять каждую минуту его жизни своим присутствием: Норрис пишет ему по любым глупостям, рассказывает о предстоящем показе в Милане и отправляет фотографии будущих нарядов. Макс отвечает практически сразу – он пропадает только два раза, оба по какой-то рабочей глупости, и Ландо не чувствует от этого угрозы. Его откровенно дурманит всё происходящее в этой переписке. Общение на «вы», комплименты, которые только-только прикусывают линию рёбер, но не достают до сердца – чтобы, видимо, не смутить ещё сильнее. Всё, что говорит Макс, даже пожелания доброго утра и спокойной ночи, Ландо хочет выцарапать на ладонях и оставить в памяти в качестве единственных моментов, когда он был по-настоящему счастлив. Норрису голодно до этой животной, неправильной, но столь нужной ласки. Он изо всех сил желает, чтобы Макс приехал на следующий показ, – там ведь должна быть Келли, а он всё ещё женат – чтобы Макс смотрел только на него, чтобы Макс видел, в принципе, только глаза и улыбку Ландо. От этого ведь очень легко сойти с ума – думается ему в один из вечеров, когда Норрис снова не может уснуть. Он откидывает эту мысль подальше и только сильнее зарывается носом в шов на наволочке, чтобы надышаться запахом порошка и вернуть сознание в привычный ритм. Нет, конечно, Ландо не хочет отбирать у Макса семью. Они не разу за это время не обсуждали его статус, не говорили ни о жене, ни о возможных детях [Ландо кажется, что у Верстаппена они есть, и что ведут максимально приватную жизнь], и это, с одной стороны, развязывало руки. С другой, конечно, только сильнее душило. Найти среди всего этого баланс кажется чем-то невозможным. Впрочем, и не такое приходилось проживать. Ландо изо всех сил старается изучить Макса со каждой из существующих сторон. Он несколько раз перечитывает страницу на Википедии, натыкается на старые интервью, даже отыскивает информацию обо всей его семье. Верстаппен, что удивительно, оказывается из них всех самым скрытным. В какой-то момент это становится настолько невыносимым, что Норрис не выдерживает и решает воспользоваться тем, к чему не прибегал уже несколько лет. Это было тем самым «крайним случаем», которого стоило избегать, если была хоть какая-то, даже самая глупая, возможность. Он набирает до боли знакомый номер и прислушивается к монотонным гудкам. Трубку берут с третьего – кажется, никто в мире больше не отвечает ему настолько быстро. – Пьер? Привет. Мне нужна твоя помощь по поводу одного человека.

***

– Приедешь на следующей неделе, сынок? – голос Кристиана в трубке отдаётся привычным отцовским теплом. Макс невольно улыбается и думает о том, что с родителями ему уж точно повезло. – Даниэль как раз собирается навестить нас. – Да, я тоже хотел, – Верстаппен недолго молчит и трёт глаза от усталости. – Я что-то совсем замотался. В последнее время очень много работы. Ты вообще видел, как обвалились акции у той херни, которой занимается Вольфф-младший? Хорнер непривычно молчит в ответ, и Максу кажется, что он сморозил что-то неправильное. – Видел, – наконец говорит он в ответ чуть суховато, но всё также мягко. – Экономике скоро придёт крах, ты же знаешь. Нам уже нужно продумывать пути обхода. Ну, мне. Тебе можно об этом не переживать. Верстаппен, сжимая телефон чуть крепче обычного, привстаёт со стула и подходит к окну. Панорама первой береговой почему-то притягивает – в последний раз он смотрел в окно с таким интересом, кажется, лет десять назад. Он немного думает о работе, но в очередной раз невольно возвращается к мыслям о Ландо. Норрис смущает его своей искренностью – в этом мальчишке есть что-то особенное. Тот маленький огонёк, который он нисколько не прячет, но иногда будто пытается в себе потушить, Макс узнаёт практически моментально и хочет увидеть его во всей возможной силе. Невозможно не думать об этом, в самом-то деле. Макс точно не гей и даже не бисексуал, и мальчики для него – это просто потеха и услада. В Ландо, несмотря на это, всё равно что-то есть. – Ты стал чаще писать и звонить, – говорит Кристиан, и Макс тут же выпутывается из собственных рассуждений. У него даже подрагивают плечи. – Я ничего не имею в виду, сын, но чувствую подвох. Келли что-то с тобой сделала, да? Они синхронно смеются. Максу спокойно – Хорнер-старший уже приличное количество времени знает всё, что тот о Пике вообще думает, и он с ним исключительно солидарен. – Она всё не может заткнуться о детях, пап. Я скоро сойду с ума. Ей ведь не нужен этот ребёнок. – Ты знаешь, в чём истинная причина? – Только догадываюсь, – Верстаппен кашляет в кулак и вздыхает. – Но не могу это доказать. Ты же сам знаешь, какая она изворотливая. И как она любит притворяться конченной идиоткой. Кристиан тяжело вздыхает в ответ и, судя по звуку, включает кофемашину. Кнопка скользит и щёлкает – Макс невольно улыбается от мысли о том, что уже скоро они снова соберутся с семьёй, как будто с последней полноценной встречи не прошёл почти год. – Тебе нужно с ней что-то делать, – Хорнер звучит серьёзно и устало. – Я понимаю твою благосклонность, но эта девушка не даст тебе ничего хорошего. Я жалею, что согласился тогда на тот брак. – Я бы и сам в это вляпался, брось. – Знаю. Поэтому и расстраиваюсь. Они заканчивают диалог крайне смятённо и устало. Макс, положив трубку, сразу ставит телефон на беззвучный и уходит в другую часть кабинета. Ему тошно от всего, что его окружает. Честно сказать, сложно вспомнить последний раз, когда он испытывал искреннее удовольствие от жизни. Может быть, разве что, на той блядской яхте рядом с Ландо. Это похоже на пытку и вселенское удовольствие одновременно. Максу кажется, что он медленно сходит с ума. Он в состоянии только вспоминать эту улыбку до ямочек на щеках и голые плечи, в состоянии пытаться нащупать в воздухе что-то подобное совсем небольшой и мягкой ладони, которой ему довелось коснуться всего несколько раз. Макс не в состоянии жить без него, и это пугает. Это точно не влюблённость и не что-то подобное ей по природе чувств. Верстаппену это просто несвойственно – он умеет владеть, пользоваться и доводить, он способен тратить сотни тысяч долларов на одного человека, он владеет языком и хорош собой, но он не любит. В любви не бывает осуждения и мерзости, а к той же Келли Макс чувствует это каждый день. От любви нельзя уставать – Макс думает об этом, пока смотрит на одну из полок открытого в кабинете шкафа, и ловит глазами фотографию с отцом, сестрой и братьями. От Норриса он тоже ни разу не уставал. Видимо, это просто издержки времени. Он ведь должен ещё ни один раз устать. Ландо много разговаривает. Он делится каждой мелочью, присылает – по просьбе Макса – даже самые незначительные вещи, которые случаются с ним в течение дня. Ландо много себя фотографирует, и Верстаппен, смотря на каждый кадр, чувствует нарастающие тревогу и голод. С Ландо он всегда пьян или безумен, и ему хочется получить от этого мальчика абсолютно всё. Его даже ломать будет неправильно – как будто вместе с этим умрёт и что-то априори крошечное в Максе, что-то настолько трогательное и важное, что без этого он не сможет больше дышать. Макс стирает с рамки пыль и долго смотрит в одну точку, ровно в центр фотографии: рука Кристиана на ней умудряется обнять сразу и Верстаппена, и двух его братьев. Даниэль здесь особенно счастлив. Ему внезапно хочется позвонить брату, поэтому Макс тянется за телефоном в карман брюк. На экране высвечивается до дрожи знакомый номер: Ландо пишет ему о прошедшем дне и рассказывает, что сегодня видел красивую птицу. Номер Даниэля оказывается проигнорированным. Верстаппен открывает тот самый диалог, читает каждое сообщение по три раза и не может скрыть искренней улыбки – той, что открывает зубы. MV ; сегодня в 22.40 Я всё ещё на работе, к сожалению. Сегодня вышел очень трудный день. Но мне радостно от того, что вы так замечательно провели день, Ландо. И птица, судя по описанию, правда красивая. Правда, не настолько красивая, как ваши глаза :) Он смотрит на эти сообщения и верит, что ему снова двадцать, и что всё вокруг окружено не придуманными стеклянными замками и золотом, а спокойствием и уважением к себе и к тому, кого ты осознанно из раза в раз выбираешь. Ещё больше, разве что, Верстаппен верит в этого мальчика – такого хрустального, что от одной мысли руки дрожать начинают. Но верит только в глубине души, чтобы не сознаваться в собственной неловкости и слабости. Ему ведь далеко не пятнадцать, не двадцать, и даже не тридцать пять. Он не в том возрасте, чтобы верить в сказки. И, тем более, уже не должен их сочинять.

***

– Это какое-то безумие, – ругается Пьер в голосовое сообщение для Шарлотты — любимой младшей сестры, которая единственная из всей семьи поддерживает с Гасли регулярное общение. – Я не могу его предать, ты это понимаешь. Это же Ландо, я его люблю как самого себя. Нет, блять, я люблю его ещё сильнее. Но он спрашивает про Верстаппена, а буквально пару дней назад на него пришёл заказ. А до этого та сука со мной встречалась, мы его обсуждали, она же его, блять, и заказала. Он ёбаный извращенец, крутит что-то с мальчиками, всем до двадцати пяти. Типичный озабоченный папик, который цепляет всех подряд. Я скину тебе потом пруфы. Ты вообще представляешь, что я почувствовал, когда это имя по телефону услышал? Ещё и этот голос его, блять, Шэр, я не знаю, это невыносимо уже. Я жалею обо всей своей жизни, потому что она поставила меня перед таким выбором. Гасли отправляет сообщение и с трудом заставляет себя встать с кровати. Звонок Норриса прошлой ночью изрядно его напугал. Ещё больше, конечно, поставил в тупик. В этой ситуации не было правильного выбора: Пьеру была буквально дана возможность вытянуть семью из долгов, пусть и не самым честным путём, и лишать себя этого казалось чем-то изначально больным и диким. А ещё, конечно, Пьеру был дан Ландо – влюблённый, нелепый в своём доверии и бесконечной доброте. Тот самый Ландо, с которым они провели вместе последние несколько лет. Тот же Ландо, что и парнишка, который помогал ему финансово в самые страшные минуты. Пьер прокручивает этот небольшой телефонный разговор в голове и бесконечно себя винит. Ему понадобилось чуть больше времени, чтобы найти пути обхода [с обеих сторон], ему пришлось попросту соврать, сказав, что никаких Верстаппенов он не знает, и что, в общем-то, пока и не в курсе, что на него можно искать. Гасли смотрел в тот момент на распечатанный документ со всеми доказательствами измен его жене, смотрел и думал, что кто-то Сверху его так точно наказывает за всё совершённое. Может быть, не наказывает, а проверяет на честность и на силу его любви и совести. Пьер никогда не пройдёт ни одну из таких проверок – это осознание гораздо хуже признания и принятия собственной слабости. Он не выдерживает и выходит на балкон. В соседнем от Шарлотты диалоге теплится несколько сообщений Леклера: какие-то нелепости на французском о бесконечной любви и желании скорее встретиться, вопросы о самочувствии и планах на ближайшие выходные. Пьер знает, что тот писал это пьяным, и от этого становится хоть немного спокойнее. Его нельзя по-настоящему искренне любить – так и должно быть; всё на своих местах. Он всё равно отвечает. Не может не ответить – это же Шарль, его единственный хозяин. Тот человек, из-за которого свобода может исчезнуть и перестать хоть что-то стоить. Тот же, на самом деле, кто эту свободу однажды забрал и уничтожил. Пьер долго смотрит на свои ответы и чувствует волну отвращения к самому себе. Если честно, Гасли было бы гораздо проще жить с мыслью, что он не стоит для Шарля ни капли – но стоит ему написать хоть одно пьяное сообщение о любви, и вот, он уже готов приехать в тот самый отель на пересечении первой береговой и причала, и готов выслушивать все жалобы Леклера на жизнь, даже если в этом всём, глобально, нет ни одной серьёзной проблемы. Пьер готов даже слушать их с Александрой любовные истории, готов говорить, что они подходят друг другу, что они созданы из кусочков одной звезды. Так нельзя, может быть. Это неправильно и невыносимо. Но оно, в любом случае, есть. Оно живёт внутри Пьера, прячется, когда тот выбирает убегать от собственных мыслей, а потом вылезает наружу и загрызает заживо, не прожёвывая. Так недалеко до безумства и помешательства – Пьер думает об этом, пока, вцепившись в бортик балкона от нахлынувшей злости, смотрит на то, как неторопливо прогуливаются группы туристов под его окнами. Его окутывает такая усталость и тоска, такая обида и злоба, что он, даже не особо думая о последствиях, снова достаёт телефон и открывает диалог с Леклером. pg ; сегодня в 10.18 слушай ты, я. любое заведение недалеко от моего дома мы не трахаемся просто отдых, разговор обо всём я так заебался, шарль. мне нужен ты, а не пиздатый секс и одиночество утром. я хочу, чтобы ты меня хотя бы выслушал у меня проблемы с работой, и мне некому об этом сказать и, да я знаю, что это слабость Телефон оказывается оставленным на подоконнике. Пьер заваривает чай, находит в холодильнике творог и голубику, но не может перестать думать и ждать. И правда, как верная псина, которая всегда готова приползти к своему хозяину. За завтраком он пролистывает на планшете заголовки последних новостей, смеётся над упоминанием ограбления в Лувре: разве в здравом уме хоть кто-то может поверить, что это дело не было сфабриковано для очередного богача, которому позарез понадобились уникальные подарки любимой жене? Он невольно вспоминает Верстаппена и всю ситуацию, в которой им всем [кажется, этому Максу тоже] пришлось оказаться. Вспоминает и смеётся – больше, конечно, от кромешного ужаса и осознания всего происходящего и уже произошедшего. Конечно, услышать до боли знакомую фамилию от столь родного человека было тяжело. Ещё тяжелее было слушать эту нежную, практически интимную исповедь. Ландо говорил о том, насколько Макс внимательный и заботливый, насколько он, в конце концов, ласковый и чуткий – у Пьера по ту сторону трубки рвалось в клочья сердце. Его как будто рвали зубами, нисколько не обращая внимание на владельца. Гасли выдавливал из себя сладкие, чуткие фразы, внимательно слушал и делал пометки в первом попавшемся ежедневнике: любая деталь нужна была для того, чтобы знать, что вообще делать дальше. Пьеру неприятна его работа. Теперь гораздо сильнее, чем когда-либо. Телефон вибрирует: сообщения от Шарля. Charles L ; сегодня в 10.45 Так внезапно. Я не ожидал. Без проблем, конечно. Выбери любое место, я забронирую столик. И скажи время заранее. Так будет удобнее. Надеюсь, что с работой всё скоро решится. Ты не заслуживаешь. Пьер вчитывается, осознаёт смысл только с третьего раза и улыбается собственным мыслям. Леклер всё ещё пьёт – это хорошо; значит, Гасли может смело развязывать все узлы на языке и говорить то, что искренне думает и чувствует. В конце концов, Шарль точно об этом не вспомнит.