IV. После дождя
24 ноября 2025 г., 00:07
– Я очень рад, что мы встретились, – Макс помогает Ландо снять пальто с плеч, вешает его на ближайший рейл и с улыбкой проводит к их столику. Они находятся в лучшем из топовых ресторанов Монако, и весь вип-зал снят только для них — Ландо кажется, что он такого не заслужил. – Прошу прощения за всю сумбурность в диалоге. Проблемы на работе, не всегда могу держать в руках телефон.
– Я всё понимаю, – Норрис присаживается в белое кресло и улыбается. Макс смотрит в упор. Такой похожий на хищника, такой красивый в своей легко ощутимой опасности. Он всё любуется чужими губами и переносицей, бегает глазами по сильным плечам и крепкой шее. Улыбается ласково, почти игриво — Верстаппен это точно улавливает. – Я тоже очень рад нашей встрече. В первый раз мы много чего не упомянули. Ну, на яхте.
– Это было очень приятное время, но его, правда, вышло ничтожно мало, – Верстаппен кивает и протягивает Ландо меню. – Выбирайте любые блюда, я всё оплачу. К слову, что вы в целом любите?
Норрис краснеет от таких обращений и совсем расплывается, кажется – по крайней мере, от улыбки у него точно скоро сведёт лицевые мышцы. Он берёт из рук Макса меню, случайно задевая его ладонь мизинцем – и ловит в ответ довольную ухмылку.
– У меня нет особых вкусовых предпочтений, но я стараюсь придерживаться индивидуальной диеты, чтобы всегда чувствовать себя уверенно в плане работы, – Ландо листает меню, вглядывается в описания составов блюд и их фотографии, и для себя подмечает: нигде не указаны цены. Это какой-то совершенно иной уровень роскоши. – Думаю, вы сами понимаете, как у нас с этим сложно.
– Да, разумеется. Но вы в прекрасной форме. И, к слову, у вас неописуемая природная красота. Я не могу перестать любоваться вами.
Ландо улыбается и думает, что это какая-то сказка или один из его многочисленных романтических снов. Так ведь не может быть в реальности, ни один человек не должен относиться к нему так, ни один не может в него влюбиться. Ландо ведь маленький и неловкий внутри, и это его уж точно не красит. Ландо никогда не знал искренности, никогда не был кем-то так обожаем. Он считывает во взгляде напротив вежливое вожделение – как бы странно это ни звучало – и думает, что уже через пару таких встреч будет готов Максу отдаться.
– Спасибо вам, – Норрис смотрит в упор, и его глаза переливаются от мягкого света ламп. – Мне правда очень приятно. Никто раньше не делал мне столько комплиментов, если честно. Я даже не думал, что я могу такое заслужить.
– Комплименты не нужно заслуживать, они просто есть, – мягко говорит Верстаппен и делает глоток воды. – И мне хочется говорить их, потому что я искренне считаю вас прекрасным и разносторонним человеком. С вами интересно говорить и проводить время, Ландо. Именно поэтому я пригласил вас сегодня.
Они ужинают, проводят время за разговорами обо всём на свете, и Ландо чувствует ласковое спокойствие, которое согревает ему плечи и будто оберегает от всего вокруг. Вип-зал больше подобен на настоящий дворец: Норрис периодически бросает взгляды на хрустальную люстру на потолке, расписанные каким-то именитым художником стены и отделанные лепкой углы. Он смотрит и на то, что за спиной Макса, буквально через пятнадцать шагов от их стола, открывается вид на лоджию, спрятанную за стеклянными дверьми.
– Вы когда-нибудь были там? – Ландо кивает в сторону балкона. – Мне кажется, что там сейчас очень красиво.
– А? О, конечно, – Верстаппен смотрит через плечо на стеклянные двери и улыбается. – Там очень спокойно, видно море. Хотите, после ужина посидим там? Если вы не замёрзнете, конечно.
– Хочу, – соглашается Норрис. – Если честно, очень хочу.
У Макса вибрирует телефон: новые сообщения от Келли. Она ждёт его дома. Вернее, не ждёт, но имитирует это ожидание, потому что сама уже давно догадалась, где именно Верстаппен проводит время – и что это явно не его офис.
– Я отойду на пару минут, – говорит он спокойно и тут же встаёт изо стола.
Ландо смотрит на это с сожалением, пониманием и тревогой — ему кажется, что он даже невербально чувствует и понимает, от кого пришло это сообщение, и почему именно Максу понадобилось так резко уйти. Он провожает силуэт мужчины взглядом и тоже достаёт телефон. Смотрит на закреплённый диалог с Верстаппеном и думает только о том, что не хочет, чтобы этот момент, созданный ими сейчас, так скоро заканчивался.
Макс в это же время запирается в первой попавшейся кабинке и со всей силы прижимается спиной к двери. Келли пишет так противно-искренне, имитируя настоящую любовь и заботу, что Верстаппена от этого скоро стошнит. Он смотрит на последние два сообщения с вопросами о его самочувствии и искренне не знает, стоит ли отвечать.
А потом она снова говорит о репутации и возможном плохом исходе для Макса – на этот раз Верстаппен улавливает в этом не игривость, а попытку в угрозы, и даже невольно ухмыляется самому себе.
MV ; сегодня в 22.30
Я правда на работе, и у меня сейчас
нет времени на долгие ответы. Не
беспокойся за меня. С репутацией,
кстати, всё хорошо. Отец занимается
этим вопросом сейчас.
Макс рвано вздыхает и прикрывает глаза. Он чувствует настолько много разных, никак не связанных друг с другом эмоций в эту секунду, что даже слышит стук собственного сердца словно прямо в ушах. Пульс ускоряется, и Верстаппен только сильнее жмурится, стараясь перестать думать обо всём на свете. В том числе, перестать думать о Ландо.
На самом деле, их сегодняшняя встреча изрядно развязала Максу руки. Он почему-то до последнего переживал, что всё сорвётся, что Норрис решит, что его разводят на секс, что Ландо его, как бы глупо это ни звучало, испугается. Даже на момент пути Макс ненароком периодически проверял диалог – и ждал в глубине души сообщения с извинениями и максимально вежливым, но твёрдым отказом.
Несмотря на это, Ландо приехал. И оказался Максу ещё нужнее, чем он в принципе думал и чувствовал.
Верстаппен со всей силы сжимает телефон, когда читает ответы Келли. Снова глупости о любви и беспокойстве насчёт его самочувствия. Снова рассуждения о том, что ему нужно больше бывать дома и качественно отдыхать.
Максу, на самом деле, нужно разобраться со своей головой. И ещё, конечно, нужно снова увидеть Ландо.
Он ставит телефон на беззвучный, прячет в карман и, выходя из кабинки, почему-то замирает напротив зеркала. В глобальном плане, в его внешности ничего не изменилось: на Верстаппена всё ещё смотрел уставший от жизни человек, которому просто повезло родиться в нужной семье много лет назад. Только почему-то в этот раз, именно в эту секунду, в глазах Макса светилась странная надежда: их голубой цвет был настолько блестящим и ярким, а сам взгляд казался настолько искренним и наивно-неловким, что Верстаппену даже стало теплее на душе. Он действительно очень давно не видел себя таким.
Макс возвращается в зал и видит, что Ландо даже не ест – всего лишь молча смотрит в окно и мягко улыбается каким-то собственным мыслям. Он осторожно сокращает расстояние и отодвигает стул. Норрис отвлекается; они встречаются взглядами.
– Простите за ожидание, – кивает Верстаппен и садится. Ландо на это успевает украдкой покачать головой. – Вы даже не попробовали десерт?
– Это проявление невоспитанности, – улыбается Норрис заботливо. – Меня по-другому воспитывали. Я не хочу есть без вас. Мы ведь пришли вместе, а не встретились случайно.
Максу становится ещё теплее. Он, кажется, говорит в ответ какую-то вежливую глупость – сам не может вспомнить – и всё-таки продолжает их совместный ужин.
Уже после еды и двух бокалов вина [по одному на каждого, чтобы не переборщить, но отпраздновать знакомство] Макс неожиданно вспоминает о террасе, которую ранее упоминал Норрис. Он оборачивается через плечо, совсем осторожно, чтобы не перебить Ландо, который в тот момент увлечённо рассказывает о предстоящем показе, и пытается понять, как лучше перевести тему так, чтобы пригласить его пойти вместе на свежий воздух. Ландо замечает этот взгляд – и кивает самому себе.
– Вы тоже об этом думаете, – отмечает он и накидывает на плечи бежевый кардиган посильнее, чтобы точно не замёрзнуть. – Хотите? Мы можем пройти туда прямо сейчас.
Они оказываются на террасе, и Макс тут же чувствует, что момента лучше уже не будет. Они знакомы с этим мальчиком всего неделю, но именно он не похож ни на кого из тех, с кем Верстаппен проводил подобные вечера раньше. Его не хочется использовать и разводить, с ним не хочется быть даже чуточку жестоким. Напротив, жестокость в адрес Норриса пугает: он выглядит настолько хрупким и хрустальным, что любой лишний взгляд или прикосновение ощущаются преступлением против всего божественного в этом мире.
Макс всё-таки себя пересиливает и осторожно кладёт ладонь поверх руки Ландо, чувствуя, как этот мальчишка на пару мгновений напрягается.
– Спасибо вам за вас, Ландо, – говорит Верстаппен со всей ласковостью и заботой. – Как только этот вечер закончится, я буду по вам ужасно скучать.
Норрис кладёт руку так, чтобы задевать кончиками пальцев тыльную сторону ладони Макса, и начинает еле ощутимо гладить. Он будто привыкает, приучает себя к безопасности этого человека, такого сложного и загадочного, но безумно нужного – даже на уровне ощущений.
– Я тоже, Макс, – кивает он и переводит взгляд на ночной городской пейзаж, вглядывается в небо, пытаясь найти хоть одно созвездие. – Я тоже. Мне радостно с вами. Вы, если честно, единственный со мной столько разговариваете.
Макс чувствует странный прилив детского сочувствия в груди – а потому тянется и осторожно его обнимает.
– Вы всегда можете доверить мне абсолютно любой секрет, – произносит он на ухо Норрису и гладит его по плечам. – Я обещаю, что я никому никогда ничего не скажу. Вы можете стать моей тайной, если хотите.
– Я хочу узнать все ваши тайны и занять их место, – отзывается Ландо даже излишне поэтично, думая про себя, что такой тон точно подходит ко всей этой искренности. – Мне нравится то, что вам легко доверять. Я редко встречаю таких людей — тех, с кем мне сразу спокойно и хорошо.
Они касаются друг друга словно сквозь невидимый и очень тонкий барьер, гладят по плечам, забираются подушечками пальцев под одежду. Без совращений, пошлости и прочих ужасов телесности: только с искренним желанием узнать настолько глубоко, чтоб иметь возможность заползти под рёбра голыми руками. И, при этом, остаться с чистыми ладонями, на которых никогда не было крови.
Макс не может надышаться в этих объятиях – Ландо еле жмётся к нему, но почему-то создаётся ощущение, что у Верстаппена пережаты рёбра. Он ненадолго прикрывает глаза и заботливо укутывает Норриса не только его кардиганом, но и собственным пиджаком.
Укутывает и улыбается – у Ландо очень громкое сердце.
***
– Я не знаю, что мне делать дальше, – кое-как выдавливает из себя Пьер и делает несколько глотков воды. Шарль, сидящий напротив, выглядит заинтересованным. – Ты сам знаешь, в каких мы с ним отношениях. Я не могу врать ему в лицо. Но и просто делать вид, что я ничего не знаю, или что я знаю, но не скажу… Блять. Это такой пиздец, ты не представляешь. – Почему ты не хочешь попытаться выкрутиться? – спрашивает Леклер привычно флегматичным тоном. – Ты же умеешь, Пьер. Это твоя стихия — так возьми и оберни этот ужас в преимущество. Сделай так, чтобы это тебе помогло. Пьер тяжело вздыхает, трёт переносицу и качает головой. – Легко говорить, знаешь ли. У тебя было когда-нибудь что-то такое? – Мы находимся в разных сферах, это бессмысленно сравнивать, – отзывается Шарль и тоже вздыхает. – Я вообще не об этом. Я скорее, ну… Не очень понимаю, почему ты даже не пытаешься найти в этом личную выгоду. Ты такой умный, но иногда ведёшь себя как полный идиот. – Придумай что-нибудь, раз так любишь меня судить, – выдаёт Пьер, не подумав, и тут же жалеет. Шарль смотрит на него с явным презрением — от этого сводит челюсть и начинает зудеть на уровне дёсен. – Я имел в виду… – Перестань уже, – Леклер без сожаления затыкает его, и Гасли остаётся только играть по правилам. – Ты не думал о том, что это буквально подарок судьбы? Сам посуди. Тебе нужна информация про Верстаппена, который вертится только в кругах малолетних геев. И у тебя есть такой — тот, на которого он уже клюнул. Почему ты просто не можешь воспользоваться этим и узнать всё через Ландо, а потом слить? Это ведь поможет твоим родителям, у них всё наладится. Шарль делает противно долгую паузу, а затем продолжает: – Может, наладится и у нас. Продолжает так, что Пьер отчётливо чувствует выстрел в голову. У него начинает сводить запястья. В ресторане неожиданно становится настолько жарко и душно, что Пьеру кажется, что он вот-вот потеряет сознание. В ушах бьёт набатом единственное предложение: «Наладится и у нас». Разве такое вообще с ними возможно? Разве Шарль может искренне и трезво так рассуждать? Гасли кажется, что он сам опьянел или обезумел – иначе он не может объяснить это состояние животного голода, тоски и страха, которое накрывает практически до панической атаки. Иначе нельзя назвать состояние отчаяния, до которого его этот человек из раза в раз доводит – но в последний раз позволяет себе вернуть к жизни, чтобы Пьер, видимо, ещё немного помучался. – Я попробую, – отвечает он спустя тишину и отводит взгляд. Ему кажется, что Шарль сейчас издевается. – Правда попробую. – В такой лжи нет ничего плохого, – продолжает заверять Леклер, постепенно переходя практически на хрипловатый шёпот. – Ландо должен понять, что нельзя верить всему, что тебе говорят дяди с большими кошельками и секретами со всех сторон. Он ведь и так, ну, рано или поздно узнает, что его разводили на секс. – А если нет? – Смеёшься? – Леклер качает головой. – Так не бывает, Пьер. Мы живём далеко не в сказке. Ты и сам это знаешь. Гасли не помнит, о чём ещё они говорят. Он точно знает, что диалог о Ландо закончился этой фразой про сказки – и знает, что именно она кольнула туда, куда не должна была даже целиться. Потому что после этого ощущение противной тянущей боли в запястьях только усилилось, а дышать стало гораздо тяжелее. Ещё Пьер знает, что Шарль точно был трезвым с ним. Значит, он не мог сказать это просто так; как минимум, он точно об этом думал. Может, думает до сих пор – и тогда всё гораздо хуже, чем может показаться. Невозможно избегать мыслей о том, что Леклер тоже страдает, даже если и притворяется исключительно счастливым. Пьер думает об этом, пока они обсуждают мировую экономику и развал общечеловеческих понятий на почве внедрения всего «правого» в политику и искусство. – Алекс вообще говорит, что всему скоро придёт конец, – бросает Леклер в ответ на рассуждения Пьера и, увидев его изменения в мимике, даже чувствует укол вины. – Не будем об этом? – Лучше не сейчас. Пьер чувствует в этом вопросе неприкрытый подвох: Шарль словно играет с ним в заботу и ласковость. Да, он сейчас трезв, да, он вряд ли бы стал вообще говорить вот так, если бы не хотел. Но разве такое вообще бывает? Разве Леклер может так поступать, разве Шарль может искренне спрашивать, как Пьеру вообще будет комфортно? Он смотрит в глаза напротив, улавливает в них не только блики света, но и собственное отражение, и даже слегка улыбается. Шарль отвечает такой же улыбкой – Пьеру от этого на секунду кажется, что у них уже всё наладилось. Они ещё недолго говорят о политике и искусстве, постепенно переводят фокус с общечеловеческого к личному: к работе, быту и жалобам Леклера на жизнь. Гасли сейчас особенно сильно не в тягость всё это слушать. Ему даже начинает казаться, что внутри выросло что-то, что теперь даёт ему энергию и второе дыхание – потому что Леклера впервые за годы одинаковых диалогов по-настоящему хочется слушать. Потому что он говорит, и Пьер чувствует каждое сказанное слово всем телом и нутром. – Знаешь, иногда я обо всём этом жалею. – Про что ты? – У тебя разве не возникает ощущения иногда, что ты в этой жизни потерял что-то важное, когда сделал несколько неправильных выборов подряд? – Шарль слегка улыбается и отводит взгляд. – Брак был ошибкой. По крайней мере, я всё больше в этом убеждаюсь. И с этими мыслями тяжело жить. – Ты говоришь мне об этом практически каждый месяц, и ничего не меняешь, – пожимает плечами Пьер и продолжает улыбаться. Ему нельзя сейчас так просто сдаваться, нельзя показывать свою уязвлённость каждым услышанным словом. – Всё нормально, Шарль. Вряд ли это было ошибкой, если ты до сих пор в ней живёшь. – Разве ты не жалеешь об этом? – Что? – Ты. Разве ты не думаешь о том же, о чём и я? Пьер хмурится совсем незаметно и также осторожно кусает губу. Осторожно, но предельно точно – так, чтобы зубами проехаться чётко по уже почти зажившей ранке, чтобы снова заставить её кровоточить. Чтобы почувствовать боль и, тем самым, опознать себя живым и дышащим, сидящим здесь, смотрящим на этого невыносимого человека напротив. – Я не понимаю, о чём ты, – отнекивается Гасли от правды и искренности и даже скрещивает на груди ладони. От этого у Шарля вылетает нервный смешок. – Скажи прямо. Ты ведь сам не любишь бегать от правды и ясности. – Ты не считаешь, что потерял меня? Пьеру кажется, что он прокусил губу – потому что нахлынывает так, что слюна приобретает привкус металла. Ему хочется встать и уйти отсюда, снова сбежать в ложь и работу, спрятать чувства настолько глубоко, чтобы никто достать не мог. Ему хочется – но вместо этого Пьер только хмурит брови. – Ты всё знаешь сам, – отвечает он практически одними губами и смотрит на Леклера в упор, как хищник смотрит на добычу. – Я не вижу смысла говорить об этом. – Я хочу услышать это от тебя. Пьер ухмыляется: вот же издевательство. Какой же Шарль мудак. Он зависает на пару секунд, пытаясь понять, как поступить, но в итоге молча встаёт со своего места и забирает с соседнего кресла джинсовку. Леклер тоже подскакивает. У него напряжены плечи и даже дрожат пальцы – Пьер улавливает это зрелище на пару мгновений и даже почему-то чувствует радость. – Пьер, подожди. – Ты услышал то, что хотел, – кивает Гасли и думает про себя, что это показательное выступление точно поможет обернуть всё происходящее в игру по его правилам. Эта мысль впервые в жизни приносит Пьеру колоссальное удовольствие. Его тело буквально горит от предвкушения. – А я хочу домой. Спасибо, что согласился встретиться. Мне нужно было выговориться. – Ты неправильно меня понял. – Всё в порядке, – Пьер улыбается украдкой напоследок и движется к выходу. – Я просто устал.***
Даниэль выходит из спорткара, не блокируя двери, и оглядывает семейное поместье Хорнеров. За то время, что он был в отъезде, практически ничего не поменялось: стоящий посреди участка огромный дом выглядел таким же массивным, как и в детстве, когда всё вокруг казалось невыносимых размеров в сравнении с собственным телом. Он смотрит и на новые растения в саду, которые видны за беседкой; смотрит на каменную дорожку и пустую песочницу, в которой они с Максом и Себастьяном раньше любили играть. Верстаппен стоит на террасе у входа и улыбается, наблюдая за тем, как Даниэль медленно сокращает расстояние между ними. – Привет, – они синхронно тянутся друг к другу руками и, наконец, обнимаются — во всём этом жесте читается такая ласковость и тоска, такое желание наконец рассказать друг другу обо всём на свете, что у Макса аж сводит руки. – Я соскучился, Дэн. – Я тоже, – кивает Риккьярдо в объятиях и только сильнее сжимает Верстаппена под рёбрами. – Ты всё такой же дурак, ну. Ждал меня, да? Где папа? – Ждал, конечно, – Макс улыбается до открытых зубов и смеётся. – Папа там с едой возится. Переживает, что тебе невкусно будет. Даниэль в ответ на это приподнимает брови и тоже смеётся. Хорнер с годами нисколько не изменился. Ему даже невольно вспоминается то, как в детстве отец очень беспокоился буквально о любой мелочи; вспоминается и то, как они с братьями и сестрой успокаивали его и заверяли, что он является буквально лучшим родителем из всех возможных. Вспоминается всё на свете, буквально каждый совместный миг их прожитого и пережитого детства, которые до этого сидели глубоко меж рёбер и прятались от всего вокруг; всего, что может потенциально навредить. – Ты нисколько не меняешься, – у Даниэля мягкая улыбка и ухмылка на губах, которая оставляет внутри Верстаппена странно тёплый отпечаток. – Я очень скучал, Макс. Правда. – Я тоже, – Макс гладит его по плечу и чуть сжимает у шеи, пытаясь забраться пальцами под рубашку и нащупать очертание кости. Они чем-то похожи на львят: как маленькие и глупые, совсем ещё неокрепшие дети, пытаются нащупать друг друга и опознать буквально по прикосновениям. Максу нравится думать о таком сравнении — его любимыми животными всегда были львы. – Пойдём? Папа уже заждался, Себ и Эмма тоже скоро приедут. – Пойдём, конечно. Главное, чтобы меня сейчас не снесли с ног. Встреча Кристиана и Даниэля находит в Максе отдельный отпечаток: у него даже невольно расширяются зрачки. Хорнер обнимает сына с таким теплом и нежностью, с такой заботой и лаской, что у Верстаппена от одной мысли о том, как же сильно Кристиан скучал, на лице возникает добрая улыбка. Они стоят в этих объятиях на троих пару минут, пока Хорнер осторожно не отпускает их обоих. – Себастьян приедет через пару часов, – говорит он мягко и улыбается. – Я пока поговорю с Клэри, она приготовит ужин. Отдыхайте, мальчики. Нам ещё не скоро к столу. Даниэль и Макс переглядываются и смеются – для Хорнера они всё ещё, несмотря на возраст, «мальчики». От этого под сердцем болит и скребёт. Пока Риккьярдо решает остаться в зале, чтобы подольше поболтать с отцом, Макс снова возвращается на террасу. У него неожиданно вибрирует телефон. Ландо, судя по времени, как раз должен был прилететь в Лондон на репетицию одного из главных показов этого сезона. lando ; сегодня в 17.45 Я прилетел, всё в порядке! Как ваши дела, Макс? Вы же с семьёй, как и говорили? :) Если честно, замёрз, в Лондоне почему-то холоднее, чем я думал Верстаппен бегает глазами по сообщениям, перечитывает и невольно вспоминает их ужин в ресторане. Вспоминает и сцену на балконе, и руки Норриса на его плечах, и то, как Ландо стеснялся встречаться взглядами после их объятий и прикосновений друг к другу. Макс прокручивает это в голове, как будто поворачивая время вспять, и внезапно чувствует странное жжение в области губ. Ему хочется улыбаться от мыслей об этом мальчике, хочется говорить с ним без умолку и думать только о нём. Ландо делал и делает с ним что-то странное – Макс верит в это, потому что чувствует, словно целует его на расстоянии нескольких тысяч километров. И, конечно, в глубине души он жалеет, что не поцеловал его по-настоящему.
