кодекс катарсиса

Пробегать между павильонами в поисках нужного поворота – та ещё пытка, в самом-то деле. И Норрис торопится, как только может. Больше всего в подобных проектах его раздражает то, с какими проблемами в организации приходится сталкиваться моделям каждый раз. Лондонский показ, кажется, не станет исключением. Уже сейчас, смотря на то, как хранят их одежду и, особенно, на то, как ублюдски построен павильон, Ландо абсолютно в этом уверен. Он пробегает очередной коридор и наконец натыкается на дверь с его именем и инициалами: «Л-А Норрис», написанное на листе чёрным маркером, почему-то вызывает улыбку. Ландо пару секунд разглядывает соседние двери, вчитывается в имена – ищет знакомые – и всё-таки заходит внутрь. Гримёрка как гримёрка. Бежевые стены, диван, стол. Ландо видел сотни таких, поэтому даже не пытается удивляться. Его взгляд цепляется только за корзинку с фруктами и лежащую рядом открытку. Именную, с написанными вручную пожеланиями. Норрис перечитывает текст на открытке раз, другой, и смущённая улыбка вдруг сходит с его лица. Её сменяет странная, давно забытая волна тревожной ответственности, которая вгрызается в глотку и душит изнутри. Ландо вдруг становится без причины страшно. – Ты пришёл, – слышит он голос слева и оборачивается через плечо. Тереза смотрит на него с привычной полуулыбкой и наигранно подмигивает. – Я думала, что опять опоздаешь. – И тебе привет, – кивает Норрис и возвращает взгляд к открытке в его ладонях. Он чувствует, как Кордиеро сокращает расстояние и встаёт напротив него, поэтому старается не поднимать голову. – Ты что-то хотела, Тер? – Ты прекрасно знаешь, почему я вообще здесь. Ландо хмурится и всё-таки поднимает голову. – Честно говоря, понятия не имею. Они смотрят друг на друга с неприкрытым отвращением, и Ландо думает только о том, что ему бы стоило заранее закрыть дверь на ключ изнутри. Тереза тяжело вздыхает и делает ещё один шаг вперёд. Норрис теперь настолько близко, что она может рассмотреть буквально всё. Взгляд девушки цепляется за ямочки на его щеках и за специфичную структуру кожи, покрытую большими порами. Она хочет поиздеваться – спросить, каково в индустрии с таким лицом – но вовремя вспоминает, что пришла сюда не за этим. – Верстаппен тобой хотя бы доволен? – спрашивает она игриво, и Ландо тут же напрягается всем телом. У него вмиг перестаёт хватать воздуха: складывается ощущение, что Норрис вот-вот разорвётся на части от той тревоги, которая заполонила его сердце. – Ну, он ведь уже тебя попробовал? – Я не понимаю, о чём ты, Тер. Ландо отмахивается от неё и встревоженно прикусывает губу. Кордиеро улавливает этот жест буквально кончиками пальцев: ей хочется придавить Ландо к ближайшей стене и выбить из него всю ту дурь, которая заставляет её подругу так сильно переживать о собственной заднице. – Серьёзно, что ещё за Верстаппен? Никогда раньше не слышал. Кордиеро неприкрыто смеётся и делает шаг назад. Она видит, как дрожат его руки. Ландо выглядит настолько беззащитным уже сейчас, что ей, кажется, даже продолжать давить совсем не обязательно. – Макс Верстаппен. Тот, который тебя ебал — ну, или ещё будет ебать, я ваших планов не знаю. – Мы никогда не общались, – неприкрыто врёт Ландо и тоже делает шаг назад. Он случайно задевает ногой один из проводов на полу и практически падает от этого — но в последний момент удерживает равновесие и вновь смотрит на Кордиеро. – Я не знаю, что ты себе придумала, но… – Послушай. Тереза подходит к Ландо вплотную и встаёт так близко, что почти касается своим носом чужого. Норрис смотрит на неё бегающими, уставшими и встревоженными глазами, но не подаёт виду. Ему не хватает воздуха. – Ему никто не нужен, – начинает она холодным тоном. – И ты здесь совсем не исключение. И если ты не отлипнешь от него сам, я сделаю всё, что могу, чтобы твоя карьера отправилась туда же, куда и ты после Верстаппена. Прямиком на помойку. – Ты… – Я знаю, о чём я говорю, – не унимается Тереза. Она давит на него буквально всем корпусом, и Ландо даже не может увеличить расстояние между ними. – Тебе не нужны эти проблемы, поверь. Никому не захочется платить огромные суммы за моральный ущерб и мотаться по судебным заседаниям. Она игриво касается носа Ландо кончиком указательного пальца и, наконец, отстраняется. Норрис смотрит волком: у него в горле такой комок невысказанной обиды, такое безудержное горе и разочарование в себе, что он готов разорваться на части от всего, что испытывает. Он успевает только рвано выдохнуть, прежде чем Кордиеро выходит из гримёрной и хлопает дверью. – Сука, – только и шепчет Ландо себе под нос и сползает на пол. Ноги больше не в состоянии держаться ровно: колени дрожат, руки, впрочем, тоже, и всё вокруг начинает походить больше на абсурдный сон, нежели на реальность. – Блять, блять, ну как это вообще… Он хочет продолжить гневную тираду, но скатывается до слёз. Первые из них появляются в уголках глаз, обжигают до всхлипов, и Норрис даже не успевает подумать хоть об одной в мире глупости, чтобы успокоиться. Ландо смотрит на телефон в ладони, сжимает его покрепче и думает только о Максе. Ему хочется тут же позвонить ему, рассказать о случившемся, признаться в собственной слабости. Сделать, иными словами, хоть что-нибудь, чтобы слегка унять страх и тревогу. Норриса, тем не менее, не хватает на это. Как будто рассказать ему – значит, поступить не по совести, а по зову глупого сердца. Он в последний раз перечитывает их последний диалог с Верстаппеном, обнимает себя за колени и тихо всхлипывает, когда подтягивает их к лицу. Что-то внутри противно жжётся в области сердца – Ландо кажется, что хуже, чем сейчас, ему уже точно не станет. Он вспоминает о репетиции показа через час и матерится под нос. Этот день точно останется в числе самых проклятых в его жизни.

***

Пьер прячет лицо в ладонях и проклинает всё на свете. Адам, несмотря на всю напряжённость напарника, остаётся привычно спокойным. Они сидят всё в том же офисе и взаимно проклинают друг друга. Монако за окном кажется маленьким провинциальным городком юга Франции. Пьер узнаёт в этих пейзажах что-то пугающе родное и хмурится. – Ты драматизируешь, – отмечает Адам с лёгкой улыбкой в продолжение их диалога, и Гасли готов вцепиться в него буквально голыми руками. – Всё не так плохо, поверь мне. – Если бы меня устраивала ситуация, я бы молчал, – отвечает он максимально холодно. – Я не могу. Это против моих правил. – Ты же понимаешь, что это нам только на руку? За такую информацию платят сильно больше. Пьер закатывает глаза и изо всех сил старается держать лицо. Ему ни к чему сейчас показывать Тезауро собственную слабость. Он тяжело вздыхает одновременно со слабым кивком, прячет в карман какой-то листок с заметкой на нём и старается выдавить из себя слабую улыбку. Руки не слушаются: последние дни Пьер проводит только на энергетиках и кофе, которые, очевидно, ситуацию нисколько не спасают. – Я не смогу это достать, – продолжает протестовать Пьер, намеренно делая паузы между словами. – Мне нужно с ним тогда ебаться, ты же понимаешь. Это невозможно. – Просто попробуй, Пьер. Вспомни, зачем тебе эти деньги. – Прекрати. Он неожиданно переводит взгляд на ноутбук и видит до боли знакомые уведомления. Судя по тексту сообщений, Шарль в очередной раз написывает ему пьяный. Charles L ; сегодня в 03.12 Я очень много думаю о том, что ты сказал мне тогда. Мне жаль, я тебя неправильно понял. Прости меня. Я, кажется Пьер не готов знать то, что написано дальше. Я, кажется, её никогда не любил. Он из последних сил себя пересиливает и заламывает; бросает Адаму что-то нелепое, выходит в коридор, доползает до туалета. У Пьера не работают ноги и руки, в глазах двоится. А ещё у Пьера скребёт сердце – ещё чуть-чуть, и точно не выдержит. pg ; сегодня в 03.21 ты очень пьяный пожалуйста, перестань шарль, я всё уже сказал всё в порядке пожалуйста, иди спать Charles L ; сегодня в 03.22 Мне кажется, что я всегда искал в ней тебя. Пьер перечитывает это сообщение раз за разом и понимает, что вновь оказывается один на один с выстрелом прямо в голову. Ему не хватает слов. Гасли садится на пол прямо в кабинке туалета и жмурится от ужаса. Так не может быть. Шарль, видимо, перепутал диалог. Шарль слишком пьян и не может себя контролировать, Шарль не понимает, с кем он говорит. Шарль, Шарль, Шарль. Этот человек застревает в горле при одном только мимолётном упоминании и заставляет Пьера корчиться от физической боли. Шарль везде: в каждом сантиметре этого офиса, в записях в ежедневнике в его кабинете, в уведомлениях, в фотоплёнке. В сердце и в голове. Пьеру нечего противопоставить и нечем себя защитить. pg ; сегодня в 03.42 пожалуйста перестань Он в очередной раз хмурится от ощущения покалываний и жжения в области сердца, кусает губу до крови – ранка ровно в центре разъезжается от следа зубов и даёт привычный привкус металла – и неожиданно хнычет. Это невыносимо, так быть не должно, это неправильно и нездорово. Он надеется только на то, что Леклер уже по привычке удалит утром все пьяные диалоги. Надеется и закрывает глаза от усталости.

***

Ужин в поместье Хорнера всегда ощущается для Макса мостом в детство. Каждый раз, оказываясь с родными за одним столом, Верстаппен невольно вспоминает всё то, что им удалось пережить за эти годы вместе. Он вспоминает и нелепые ссоры с братьями, вспоминает смех с Эммой по поводу и без, вспоминает путешествия и ужасно долгие перелёты. Макс вряд ли похож на человека, который способен ценить воспоминания, но каждый раз в этом доме подобная аура разрушается с треском, превращая Верстаппена в ребёнка. Он сидит рядом с Даниэлем и Себастьяном и молча слушает их разговоры, размышляя на фоне о чём-то своём. В первую очередь, о Ландо. Норрис игнорирует его уже несколько часов, и это начинает пугать. Нет, разумеется, не Максу рассуждать о молчании в переписках: будь на месте Ландо кто-либо другой, он бы и не вспоминал о том, что вообще дал кому-то свой личный номер. Он бы точно удивился от первого сообщения, выключил бы уведомления – или заблокировал бы, что уж тут скажешь. Максу не нравится заводить такие интрижки, потому что рано или поздно они становятся слишком навязчивыми. Ландо к этому не относится – и интрижкой назвать его не повернётся язык. Если и повернётся, то Макс вырвет его с корнем и сделает вид, что так и должно было произойти. Тем не менее, сейчас Верстаппену дико тревожно и странно. Ландо, судя по значку, прочитал сообщения ещё час с лишним назад, но так и не ответил. Макс пытается оправдать ситуацию тем, что Норрис всё ещё на работе, и что он вполне может быть занят – но где-то на подкорке сознания начинает накатывать тревожная волна. Макс не выдерживает. – Я отойду, – говорит он, перебив Даниэля случайно, и спешно поднимается с места. Кристиан смотрит на него с привычным отцовским волнением, но не решается встрять. – Всё в порядке? Верстаппен смотрит на Себастьяна и улыбается глазами. – Более чем, правда. Буду через минут десять. Макс в считанные минуты оказывается за дверью и, прислонившись к ближайшей стене всем телом, набирает уже знакомый номер. – Алло? – Ландо звучит устало и безразлично. Макса этот холод пьянит и пугает. – Добрый вечер. – Здравствуй, Ландо. У тебя всё хорошо? – он слышит в ответ молчание и продолжает пытаться выдавливать из себя ласковость, несмотря на нарастающее волнение. – Ты не ответил на мои последние сообщения. Я подумал, что что-то не так. – Да, всё в порядке, – Норрис даже не пытается притворяться: он холоден, как никогда до этого, и от прежнего Ландо Макс узнаёт в нём только интонацию. – Что-то ещё случилось? Макс не помнит, чем этот диалог заканчивается. Его начинает мутить прямо в коридоре – руки не слушаются, глаза бегают от одного сообщения к другому. Макс пытается найти следы своей вины хотя бы в тексте, но так и не находит. Всё выглядит слишком идеальным, чтобы сломаться так просто. Верстаппен, кажется, даже дрожит от ужаса и усталости, и поэтому решает не возвращаться в обеденный зал. Он кое-как добирается до спальни и, свалившись на кровать, продолжает перечитывать их переписку. Каждое сообщение врезается в голову колом – застревает, звенит гулко, доводит до приступа. Максу кажется, что он находится на грани ломки; по крайней мере, в далёком прошлом подобные состояния ощущались именно так. Даниэль стучит в дверь, и Верстаппен пересиливает себя, чтобы улыбнуться. – Ты в порядке? Брат выглядит взволнованным. У Макса нет сил даже на то, чтобы съязвить или отшутиться. – Ты сам на себя не похож, – на выдохе говорит Риккьярдо и смотрит на него с такой любовью и беспокойством, что у Макса на секунду замирает сердце. – Меня это пугает. Если что-то беспокоит, ты говори, лан? Не люблю, когда ты от меня прячешься. Верстаппен слабо кивает и улыбается изо всех сил; улыбка выходит угловатой и кривой, такой слегка усталой даже – но Даниэлю этого хватает. Они обмениваются ещё несколькими общими фразами – Макс не пускает в детали – и расходятся. Верстаппен вновь достаёт телефон и долго пялится в экран, надеясь, что Ландо хотя бы объяснится.

***

– Тебе надо придумать что-то такое, что задержит его навсегда. Тереза улыбается с намёком и в упор смотрит на Келли, которая продолжает играть дуру. Они обе отлично понимают, о чём идёт речь – но предпочитают не называть вещи своими именами, чтобы не строить планы заранее. Пике делает глоток из белой чашки и с ответной улыбкой кивает. – Знаю. Но не хочу торопить события. Ну, в плане… – Не глупи, – Кордиеро подмигивает ей. – Ты всё делаешь и думаешь правильно. Если забеременеешь сейчас, ему будет некуда бежать. – Забеременею? Келли резко, со звоном ставит чашку на блюдце и даже садится ровнее. Ей вдруг начинает казаться, что всё кафе слышало их диалог – и что каждый из присутствующих точно владеет португальским, а значит, они смогли всё это перевести. Она напрягается всем телом, хмурится и отрицательно качает головой. Тереза звонко смеётся: – Ты думала, что я шучу? Родная, это буквально лучшая возможность из всех, что у тебя когда-либо были, – Тереза также ставит кружку на блюдце и наклоняется корпусом вперёд. Видимо, чтобы выглядеть увереннее. – Послушай. Вот представь: он бегает за этим мальчиком, сходит с ума, начинает холодеть, и тут ты беременеешь. Ему придётся глотать жаб, лишь бы хоть как-то оправиться от этого, и лишь бы перед Ландо оправдаться. А Норрис не дурак — он не станет проёбывать молодость на хмыря, который его только трахнуть хочет. – Всё не так просто, – продолжает отрицать Пике. – Я понимаю твою мысль, но это слишком… Легко. Он точно не уйдёт, ну слушай, это же глупо. Я бы не ушла на его месте. – Ты — это совершенно другой случай, – настаивает Тереза. – Я поговорила с ним не так давно. – Ты… Чего? – Я поговорила с ним о том, что ему пора смываться, если он не хочет проблем, – Кордиеро снова смеётся и делает глоток капучино. Десерты на соседних тарелках остаются нетронутыми. – Ну, если ты заказала Верстаппена, то тебе явно ничего не помешает заказать и Норриса. А на него уж точно больше компромата. Да и искать его проще. – Боже, Тер. Кому он нужен? – Ну, это с какой стороны посмотреть. Кордиеро всё-таки начинает пробовать чизкейк, пока Пике старается проанализировать услышанное. Она неожиданно вспоминает их изначальную тему разговора – её возможную беременность – и, тяжело вздохнув, отводит глаза. – Я не знаю, как мне это организовать, – говорит она больше себе, нежели подруге; Тереза приподнимает брови. – Он не ложится в мою постель. – Напои его? Это же так просто. Такие, как он, спиваются как бляди. Посмотри на Леклера, – Кордиеро кладёт ногу на ногу. – Александра страдает от его бесконечного пьянства. Он ещё и употребляет до сих пор, ты же знаешь? – Это другое… Тер. Тер, да даже если я его напою, он презерватив-то не забудет. Он никогда о них не забывает. – Проткни, в чём проблема? – Кордиеро недовольно хмурится и закатывает глаза. – Слушай, правда, роднуль. Ты стала какой-то странной. Напои его и подсунь дырявые, он даже внимания не обратит. Пике смотрит на неё с приподнятыми бровями и поджатыми губами – и молчит. В самом деле, сказать в этой ситуации нечего. В мире нет ни одного слова, которым Пике могла бы описать сейчас всё то, что думает и чувствует. Она только вздыхает и делает глоток из чашки, чтобы перевести дух. – Я не уверена, – сознаётся она спустя пару минут тишины. Тереза решает в этот раз не встревать. – Не уверена, что всё сложится именно так. Есть ощущение, что я проебусь сильнее, чем возможно. И что начнутся… Скажем так, начнутся проблемы. – Тебе никто не мешает просто попробовать, – напоминает Кордиеро чуть мягче. – Поверь, ничего не случится. Эта беременность сделает только лучше. Тебе нужно только залететь — остальное продумаем вместе. Он точно останется; у него не будет выбора, и ему не захочется разочаровывать своего богатого папочку. – Хочется в это верить.