Тени в Конохе

Дождь вернулся под вечер, сперва несмело, будто крадучись, а после — с отчаянной решимостью, словно небеса вознамерились смыть с Конохи вековую грязь, въевшуюся кровь и липкую паутину лжи, и с ужасом осознали, что даже бурного потока не хватит и на малую толику. Они брели уже четвёртый час, лавируя меж переулками, крадучись по крышам, ныряя в зловонные подворотни. Плёнка, укрытая в водонепроницаемом пакете, лежала у Саске под рубашкой, прижавшись к сердцу, словно последний луч надежды. Деньги Хидана мёртвым грузом давили на карман Сакуры. Билеты до Шанхая — в другом, словно обещание новой жизни. Мотель «Лист» ютился на самой окраине, в тени заброшенной железной дороги. Двухэтажная деревянная развалюха, с облупившейся краской и вывеской, изъеденной временем: Л-И-С-(пробел)-Т, где некогда гордо горела буква, давно поглощённая тьмой. Этот тусклый проблеск был жалкой попыткой рассеять мрак, окутавший забытую богом улицу. Администратор — старуха с лицом, будто искусно вырезанным из коры дуба, — окинула их безразличным взглядом и даже не потребовала документов. Протянув руку, она приняла тысячу иен, словно привыкла к беглецам и тем, кто ищет забвения в её забытом уголке мира, и молча выдала ключ от седьмого номера. Того самого, который Сакура в отчаянии назвала Данзо алиби. — Только тихо, — прохрипела старуха, словно каждое слово давалось ей с трудом. — У меня сердце слабое. Они поднялись по скрипучей лестнице, каждый шаг отдавался стоном протеста в затхлом воздухе. Дверь номера семь была выкрашена в выцветший, болезненно-зелёный цвет, напоминающий о стенах больничной палаты. За порогом — убогая комната, источающая запах плесени и безысходности. Одинокая кровать. Одно заколоченное газетами окно, пропускавшее лишь призрачный полумрак. Один покосившийся стул. Одинокий умывальник в углу, покрытый ржавыми подтёками. И на стене, словно зловещее предзнаменование, — пятно сырости, разросшееся в очертания материка. Дождь обрушивался на жестяную крышу с такой неистовой силой, что казалось, будто кто-то наверху высыпает целые мешки свинцовой дроби. Сакура торопливо закрыла дверь на задвижку. Дважды щёлкнула, словно запирая прошлое. Повернулась к нему. — Мы одни, — прошептала она. Голос дрожал, словно тонкая струна, натянутая до предела. Не от страха. От накопившейся усталости, от груза пережитого. Саске медленно снял промокший плащ. Рубашка под ним насквозь пропиталась потом и дождевой водой. Он бросил плащ на пол, и тот осел бесформенной грудой, словно сброшенная ноша. Опустился на край кровати. Пружины отозвались жалобным скрипом, будто оплакивая свою печальную участь. Сакура продолжала стоять, неподвижная, как статуя. Смотрела на него с невысказанной тревогой во взгляде. Мокрые пряди волос прилипли к бледным щекам. Глаза — огромные, зелёные, в полумраке казались бездонными омутами. — Я думала, мы никогда не остановимся, — тихо произнесла она. — Я думал, что не заслужил остановки. Она сделала шаг вперёд. Присела рядом. Не вплотную. На расстоянии вытянутой руки, словно боясь нарушить хрупкое равновесие. Воцарилась тишина. Лишь шум дождя заполнял комнату. И их прерывистое дыхание. — Расскажи, — выдохнула она, нарушив молчание. — Про Итачи. — Почему ты его ненавидишь? Саске долго молчал, погружённый в пучину воспоминаний. Устремил взгляд в пол. На вытертый линолеум, в котором смутно отражалось его лицо — измученное, разбитое, словно чужое. — Он убил клан, чтобы спасти город от бомбы, — начал он тихо, словно каждое слово давалось ему с неимоверным трудом. Голос был хриплым, словно он выдирал слова из самой глубины души. — Американцы готовили «Толстяка» на Коноху. — У нас был уран. В лаборатории под храмом Учиха. — Итачи узнал. — Ему дали выбор: клан или город. — Он выбрал город. Сакура не шевелилась, боясь нарушить ход его мыслей. Лишь дыхание стало чуть глубже, выдавая её внутреннее напряжение. — Он пришёл ночью. — Я спал, ничего не подозревая. — Проснулся от криков, полных ужаса. — Он стоял надо мной с окровавленной катаной в руке. — Весь в крови, словно демон, восставший из преисподней. — Глаза… красные, как раскалённые угли. — Он сказал: «Прости, Саске. Это ради мира». — И замахнулся. — Но не убил. — Оставил жить, обрекая на вечные муки. Он умолк, словно оборвав болезненное воспоминание. Рука непроизвольно потянулась к карману, нащупала пачку «Lucky Strike». Сакура первой взяла сигарету. Прикурила от его дрожащей зажигалки. Затянулась жадно, словно пытаясь вдохнуть хоть немного облегчения. Выдохнула дым в затхлый потолок, наблюдая, как он медленно растворяется в полумраке. — Тогда почему ты ненавидишь его? — тихо спросила она, нарушив тягостное молчание. — Потому что он оставил меня жить, — ответил Саске, в его голосе звучала неприкрытая боль. — Он убил всех. — Мать. Отца. Тётю. Дядю. Даже собаку. — А меня оставил. — Сказал: «Живи и ненавидь меня, такова твоя судьба». — И я живу. — И ненавижу, изо дня в день, из года в год. Сакура осторожно придвинулась ближе. Положила голову ему на плечо, словно ища утешение в его близости. Он не отстранился, позволяя ей разделить его бремя. — А если бы он убил и тебя? — Тогда бы я не знал, что такое настоящий ад, — прошептал он, глядя в пустоту. Она взяла его руку. Положила себе на живот. Там было тепло. И ощущалось едва уловимое, но такое важное движение — новая жизнь. — Теперь у тебя есть причина жить, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Не ненависть. — А это — новая надежда. Он посмотрел на неё с невыразимой благодарностью. Впервые за всю ночь — прямо. — Я не умею, Сакура. — Я умею только убивать. — Я научу, — прошептала она. — Мы научимся вместе. Дождь обрушился всей своей яростью. По крыше не бежали — неслись тысячи лихорадочных ног. Саске поднялся. Подошёл к зияющему мраком окну. Отклеил пожелтевший лоскут газеты. За стеклом — лишь непроглядная темень, располосованная вспышками далёких патрульных огней, да бесконечная пелена дождя. — Они найдут нас, — голос его был хриплым отчаянием. — Пусть найдут, — отозвалась она, и в её словах звучала решимость, не знавшая страха. — Сегодня — наша ночь. Она поднялась следом. Подошла неслышно, словно тень. Обвила его руками. Ладони легли на грудь, чувствуя бешеный ритм сердца. Свой висок прижала к его лопаткам. — Я беременна от тебя, Саске. — Я знаю. — И… я люблю тебя. Даже если завтра ты меня убьёшь. Он развернулся. Обхватил ладонями её лицо, такое знакомое и в то же время новое, измученное. Коснулся её лба своим. — Я не убью. Я буду защищать. Даже если придётся сжечь дотла весь этот прогнивший мир. Она ответила поцелуем. Сначала — робким прикосновением, недоверчивым. Затем — жёстким, отчаянным, словно пыталась вырвать из него всю боль и страх. Зубы. Кровь. И яростный дождь за окном — свидетель их безумия. Он подхватил её на руки, ощущая хрупкость и силу одновременно. Понёс к старому, продавленному матрасу. Пружины отозвались стоном — криком, заглушающим шум ливня. Одежда падала на пол, точно сброшенная ноша — мокрая, тяжёлая, пропитанная едким запахом города, пороха и вечного страха. Кожа к коже. Тепло к теплу. Впервые за долгие годы — не острая, режущая боль, а глухая потребность, надежда. Он был осторожен, словно держал в руках хрустальную вазу. Она — нет. Она царапала ему спину до крови, кусала плечо, шептала его имя, словно тёмное заклинание, призывающее забытье. Он шептал её — как молитву, вымаливая прощение у небес, которых больше нет. Дождь немилосердно хлестал по крыше. Кровать издавала хриплые стоны. Мир сузился до размеров этой жалкой комнаты, до этой ночи, наполненной обречённостью и надеждой, до бешеного ритма их дыхания. Потом они лежали рядом, измученные, потные, на грани жизни и смерти. И живые. Сакура прижалась щекой к его груди, вслушиваясь в бешеное сердцебиение. Словно пыталась найти в нём ответ. — Расскажи ещё, — попросила она, голос дрожал. — Про что? — Про то, каким ты был… до. Он молчал долго, словно собирая осколки прошлого. — Я был счастлив, — выдохнул он наконец, и в голосе прозвучала неприкрытая боль. — У меня был брат… Был отец, который учил меня обращаться с катаной. Была мать, которая пекла онигири с умэбоши… Была Рин, которая пела мне песни под окном… А потом… всё сгорело. До пепла. Она прижалась к нему ещё сильнее, словно хотела собой заслонить его от прошлого. — Теперь будет новое, — прошептала она. — Я обещаю. Он провёл рукой по её животу. Под ладонью ощущалось тепло. И слабая, едва уловимая дрожь. — Он уже толкается, — прошептала она, и в голосе прозвучала нежность, которой он у неё никогда не слышал. — Или она. Саске закрыл глаза. Впервые за долгие годы — освобождение, а не боль. — Если мальчик, — прошептал он, — назовем Итачи. — Если девочка, — отозвалась она, — будет Рин. Она едва заметно кивнула, касаясь губами его ключицы. Легкий, как взмах крыла бабочки, поцелуй. — Спи, — прошептала она, — я посторожу. Он провалился в сон первым. Глубоко, в бездну, где не было места ни кошмарам, ни воспоминаниям. Она лежала рядом, не шевелясь. Глаза устремлены в потолок, где плясали призрачные тени. Слушала дождь, монотонную серенаду ночи, и биение двух сердец — сильное, уверенное его, и трепетное, едва уловимое, их будущего ребенка. Там, за стенами, их всё еще искали. Но здесь, в этой маленькой комнате, в объятиях ночи и друг друга, они были свободны. Свободны хотя бы на несколько часов.