Тени в Конохе

Утро наступило свинцовым дождём по стеклу. Саске пробудился от леденящей пустоты рядом. Простыня хранила холод забвения, будто чужая спина никогда не делила с ней тепло. На подушке, словно надгробная плита, — сложенный вчетверо листок из дешевого блокнота мотеля. Саске. Прости. Так нужно. Не ищи… Живи. Сакура. Бумага впилась в ладонь, хрустнув под безумным усилием. Три багровые капли, как три удара сердца, упали на затхлый пол: кап… кап… кап… На стуле зловеще чернел револьвер. Пять патронов — пять ступеней в бездну. Пленка — на месте. Деньги Хидана и манящие билеты до Шанхая — призрак, растворившийся в тумане. Он оделся, словно на казнь — мгновенно. Плащ, ботинки, «Кольт» уютно устроился в кобуре, словно продолжение руки. Вышел, не потревожив спящую тишину скрипом двери. Мотель «Лист» кутался в сон. Старуха за стойкой склонила голову в дреме, словно дерево под тяжестью лет. Улица встретила плотной пеленой тумана, густой, как молоко, слепым и зловещим. Ни следа. Лишь призрачный шлейф её духов еще дрожал в холодном воздухе — терпкий аромат сакуры, смешанный с запахом пороха и отчаяния. Он знал, куда идти. Сердце, словно компас, указывало путь. Особняк Орочимару возвышался на холме над бывшим кварталом красных фонарей — трехэтажный колосс из черного дерева и алого лака, с крышей, загнутой в причудливом японском поклоне. Когда-то здесь вершил дела губернатор. Теперь обитал человек, чьё имя в городе произносили лишь шепотом, полным ужаса и суеверного страха. Ворота распахнуты, словно приглашая в пасть чудовища. Двор пуст. Ни одного охранника — лишь тень. Два каменных фонаря горели тускло, словно им стыдно было освещать этот омут порока. Саске вошёл. Полы под ногами запели погребальную песнь. Тяжелый запах сандала, крови и формалина давил на грудь. Главный зал. Двери раздвинуты, словно приглашая на зловещий спектакль. Она сидела на коленях посреди комнаты, словно приговоренная к казни. Красное кимоно из тяжелого шелка, расшитое золотыми змеями, обвивало ее, как плен. Волосы собраны в высокую, неприступную прическу, скрепленную двумя шпильками с жемчугом, словно застывшими слезами. В руке — тонкий фарфоровый бокал с сакэ, словно она собиралась чокнуться со смертью. Орочимару стоял позади нее, словно тень, поглощающая свет. Черный костюм европейского покроя подчеркивал его аристократическую бледность. Белая рубашка, галстук-бабочка — дьявольский маскарад. Улыбка — слишком широкая, хищная, будто рот разрезали ножом, обнажая звериный оскал. — Саске-кун, — прозвучал его голос, мягкий и тягучий, словно яд, — Я знал, что ты придёшь. Саске застыл в дверях, словно изваяние из льда. Рука, не слушаясь, легла на рукоять револьвера. — Сакура. Она подняла глаза. Зеленые озера, спокойные и бездонные. Мертвые. — Прости, — прошептала она, — Я не лгала о ребёнке. Всё остальное… было нужно. Орочимару положил руку ей на плечо. Пальцы — длинные, бледные, словно кости, с черным лаком на ногтях, словно следы крови под ногтями хищника. — Она работает на меня, — прошипел он, — С тысяча девятьсот сорок третьего года. С тех пор, как ты ушёл из Конохи после резни. С тех пор, как Рин начала петь в «Акацуки». С тех пор, как ты впервые убил человека. Саске шагнул вперед, словно сквозь кошмар. — Врёшь. Сакура поднялась. Кимоно зашуршало, словно змеиная кожа. Она подошла ближе. На расстоянии вытянутой руки — пропасть. — Я любила Рин, — сказала она тихо, — Два года. Потом ты вернулся. И я поняла, что могу любить вас обоих. Орочимару дал мне выбор: ты или ребёнок Рин. Я выбрала ребёнка. Потом узнала, что беременна от тебя. И всё стало… сложнее. Она достала из рукава фотографию. Бросила к его ногам, словно приговор. Он поднял. Сакура и Рин. В гримёрке «Кагуи». Обнимаются. Целуются. На обороте — дата, не оставляющая сомнений. 1943 год. — Я пришла к тебе не случайно, — продолжала она, — Сначала — чтобы следить. Потом — чтобы спасти. Потом — потому что не смогла уйти. Саске перевел взгляд на Орочимару. — Где ребёнок Рин? Орочимару улыбнулся еще шире, обнажая все больше зубов. — Жив. В подвале бывшего госпиталя «Цунадэ». Ждёт, когда ты придёшь. Или когда я прикажу его утилизировать. Сакура подошла еще ближе. Коснулась его щеки. Пальцы — ледяные, словно прикосновение смерти. — Я беременна от тебя, Саске. Это правда. Но я должна была привести тебя сюда. Чтобы ты пошёл за мальчиком. Он схватил ее за запястье, словно в тиски, прожигая взглядом насквозь. — Ты предала меня. — Да. — И ты всё ещё любишь меня? — Да. Он отпустил ее, словно оттолкнувшись от края пропасти. Шагнул назад. — Тогда выбирай сейчас. Я или он. Сакура посмотрела на Орочимару. Потом на Саске. — Я уже выбрала. Она выплеснула сакэ ему в лицо. Жидкость обожгла глаза, словно кипяток. В тот же миг выхватила из рукава маленький «Намбу» 8 мм, словно фокусник, показывающий смертельный трюк. Развернулась. Выстрелила Орочимару в грудь. Раз. Два. Он даже не вздрогнул. Только улыбнулся еще шире, обнажая бездну. — Глупая девочка. Пуля застряла в бронежилете под пиджаком, словно насмешка. Орочимару выбил пистолет одним точным движением, ломая кости. Ударил ее по лицу. Сакура рухнула на пол, словно сломанная кукла. Саске рванулся вперед, с револьвером в руке, готовый разорвать мир. — Не трогай её! Орочимару отступил к стене, словно тень, ускользающая в темноту. Нажал скрытую кнопку. Пол под ногами Саске предательски поехал, разверзнув адскую пасть. Люк. Он провалился в бездну. Падение — два этажа. Удар о бетон, выбивающий дух из тела. Револьвер отлетел в темноту, словно надежда, потерянная навсегда. Сверху раздался голос Орочимару, зловещий и торжествующий: — Приведи его живым, Сакура. Или я начну резать ребёнка. По кусочку. Сакура появилась в проеме люка, словно ангел, падший с небес. Красное кимоно разорвано на плече, обнажая белую кожу. Кровь на губе, словно печать проклятия. — Саске… — прошептала она, словно выдох, выпускающий жизнь. Он поднялся, опираясь на стену. Нога вывихнута, боль — как раскаленный гвоздь, вбитый в кость. — Ты выбрала, — прохрипел он. — Да, — ответила она, — Я выбрала вас обоих. Она спрыгнула вниз, словно в пропасть, не страшась ни боли, ни смерти. Упала рядом, в клубок боли. Обняла его, словно пытаясь согреть в ледяном аду. — Прости. Я не предавала тебя. Я предавала его. С самого начала. Он отстранился, словно от опасного огня. Посмотрел ей в глаза, пытаясь найти правду среди обломков лжи. — Докажи. Она достала из-под кимоно связку ключей, звенящих надеждой в кромешной тьме. И маленький дерринджер — два ствола, два шанса на спасение. — Подвал госпиталя «Цунадэ». Ребёнок там. И настоящая плёнка. Эта — копия, нелепая подделка. Я подменила её ещё в мотеле. Саске взял дерринджер, проверил — заряжен, готов к бою. — Почему сейчас? — Потому что я устала врать. И потому что люблю тебя больше, чем боюсь его. Сверху донеслись шаги, властные и беспощадные. Охрана. Сакура взяла его за руку, словно за руку с судьбой. — Бежим. Теперь уже втроём. Потом заберём мальчика. И уплывём в Шанхай, как и планировали. Он кивнул, словно подписал смертный приговор. Поцеловал ее — коротко, жёстко, вкладывая всю боль и надежду. — Если обманешь ещё раз — убью. — Я знаю. Они побежали по туннелю, словно по венам смерти. За спиной — крики, бессмысленные выстрелы, топот сапог, преследующих их по пятам. Особняк горел. Не буквально, в огне. Но внутри уже полыхало пламя предательства и любви, пожирающее все на своем пути. Предательство оказалось не предательством, а отчаянной попыткой спасти. Любовь оказалась сильнее страха, выжигая тьму отчаяния. И теперь у них было трое. И одна дорога — вперёд, сквозь огонь и пепел, к призрачной надежде на спасение.