Тени в Конохе

Три дня подряд Коноху терзал дождь, но сегодня он был пропитан особым ядом: мелкий, злой, обжигающий холодом, словно сама деревня, истекая кровью, оплакивала свои утраты. Город утопал в саване серости. Фонари, словно слепые циклопы, тщетно пытались прорвать туман жалкими желтыми пятнами. Улицы лоснились черным лаком отражений, а река Кацура, вздувшись от дождей, несла в своих мутных водах весь сор, всю грязь и всю горечь последних лет, словно смывая грехи, которые, казалось, въелись в самое сердце Конохи. На самом берегу, словно призрак прошлого, возвышался госпиталь «Цунадэ». Бетонный остов, когда-то белоснежный, теперь зиял цветом старого пепла, храня в себе лишь тень былой славы. Окна первого этажа, словно глазницы мертвеца, были наглухо заколочены досками, а на втором этаже, разбитые бурей и временем, они зияли пустотой, пропуская леденящий ветер, что завывал зловещую песню. Вывеска, истерзанная ветром и временем, висела на одной проржавевшей цепи, качаясь и скрипя: ЦУ-НА-ДЭ… ЦУ-НА-ДЭ… будто отчаянно силилась вспомнить своё имя, но память, словно река времени, неумолимо уносила его в прошлое. Запах карболки, гниющих бинтов и тлена вытекал из подвальных недр и отравлял собой и без того смрадный воздух, смешиваясь с тошнотворным запахом реки — тухлой рыбы, мазута и чего-то сладко-мертвенного, словно предвещая беду. Они пришли втроём, словно тени, вынырнувшие из кошмарного сна. Саске — хромой, сломленный, но ещё дышащий ненавистью, с револьвером в руке, опущенным к земле, словно тяжёлый груз вины давил на плечи. Сакура — промокшая до нитки, красное кимоно прилипло к телу, обрисовывая каждый изгиб, а мокрые пряди волос прилипли к лицу, словно саван отчаяния. Мальчик, — на её руках, маленький комочек страха и надежды. Второй ребёнок цеплялся за её юбку, его лицо было перепачкано грязью, а глаза полны слез, словно два маленьких озера скорби. Воздух был таким густым и вязким, что казалось, его можно резать ножом, словно пробираясь сквозь кошмар наяву. И каждый их шаг отдавался болезненным эхом по пустым коридорам, словно само здание, проснувшись от долгого сна, следило за ними своими пустыми глазницами-окнами. — Быстрее, — прохрипел Саске, его голос звучал хрипло и надтреснуто, как наждачная бумага, словно каждое слово было последним усилием. — У меня в спине уже две старые дырки, и они напоминают о себе каждый раз, когда я дышу, как будто хотят поскорее затянуть меня в могилу. — Молчи и иди, — огрызнулась Сакура, не оборачиваясь. — Я тебе не медсестра, я тебе жена, и я тебя не брошу, даже если ты будешь ныть до самого Шанхая, если потребуется, я дотащу тебя на себе. — Пока не поздно, — пробормотал он, словно разговаривал с самим собой. — Потом будешь плакать, что я тебя прикончила, избавив от страданий. Люк в забытой прачечной, словно вход в преисподнюю. Ржавчина, словно кровь, въелась в металл. Саске откинул крышку, и металл вскрикнул предсмертным визгом, будто его резали живьём. Из-под земли пахнуло плесенью, хлоркой и старой, запекшейся кровью, словно призраки прошлого восстали из могилы. Лестница под ногами дрожала, словно осиновый лист на ветру. Ступени, прогнившие от времени и влаги, скрипели каждая по-своему, будто пели свою предсмертную песню, оплакивая былое величие. Коридор подвала был бесконечным, освещённый тусклыми лампочками под потолком — они мигали нервно и хаотично, как умирающие звёзды в беспросветной тьме. По стенам, словно в музее смерти, стояли ржавые каталки, валялись шприцы с засохшей кровью и пустые банки из-под морфия, словно напоминая о загубленных жизнях и несбывшихся надеждах. Пол был покрыт зловонными лужами. Вода сочилась откуда-то сверху, капала с потолка, монотонно и безучастно, будто само здание, сломленное и забытое, оплакивало свою судьбу. Железная дверь, преграждающая путь к правде. Сакура открыла замок своим ключом — и щелчок раздался, как выстрел в гулкой тишине, словно вынося смертный приговор. Внутри — лаборатория, обитель тьмы и безумия. Стальные столы, словно алтари для жертвоприношений, блестели холодным светом операционных ламп, отбрасывая зловещие тени. В углу, словно зверь в клетке, стояла конструкция, сваренная из толстой арматуры. В клетке — мальчик. Три года от роду. Чёрные волосы, словно воронье крыло. Глаза — как у Рин, чистые, но уже тронутые печатью страха. Он спал, свернувшись калачиком под тонким, дырявым одеялом, которое когда-то было белым, а теперь стало серым от грязи и безнадёжности. Сакура поставила своего ребёнка на пол. Тот, словно повинуясь неведомому зову, сразу пошёл к клетке, прижался маленьким лицом к холодным прутьям. — Братик, — прошептал он, и в этом слове звучала вся любовь и нежность, на которую способно детское сердце. Саске открыл замок, словно освобождая душу из заточения — ключ дрожал в его слабой руке. Мальчик в клетке проснулся. Посмотрел на него. Глаза — красные от высохших слёз, огромные и неестественно взрослые для его возраста. — Ты папа? — спросил он тихо, и этот вопрос, словно пуля, пронзил сердце Саске. Саске с трудом сглотнул ком, вставший в горле, словно камень, перекрывающий дыхание. — Нет, малыш. — Но я тебя заберу домой, я обещаю. Он взял ребёнка на руки. Тёплый, такой хрупкий и беззащитный. Лёгкий, как пушинка. Живой, вопреки всему. — Пошли, — сказал он Сакуре, и в его голосе, как ни странно, звучала надежда. Они вышли в коридор, готовые к новым испытаниям. И тут — выстрел, оглушивший тишину. Сухой. Чёткий. Смертоносный. Прямо в спину. Пуля, словно раскалённый гвоздь, вошла между лопаток, пронзив плоть и кости. Саске рухнул вперёд, словно подкошенный. Ребёнок выскользнул из рук, и крик его, тонкий и отчаянный, оборвал тишину, как удар хлыста. Кровь хлынула на грязный бетон, растекаясь тёмным пятном, паря в холодном воздухе, словно зловещее предзнаменование. Сакура в ужасе обернулась, но было слишком поздно. Охранник в поношенной американской форме, словно восставший из кошмарного сна. Винтовка М1 в его руках, нацеленная прямо на неё. Лицо скрыто тенью под надвинутым козырьком, но даже в полумраке можно было увидеть злобный оскал. — На пол, сука! — заорал он на ломаном английском, словно пес, сорвавшийся с цепи. — Руки вверх! Сакура, не раздумывая ни секунды, выхватила свой старенький дерринджер из-под кимоно, словно выпустила на волю дремлющего зверя. Два выстрела, прогремевших в тесном пространстве, как гром среди ясного неба — бац, бац. Оба точно в грудь. Охранник рухнул на пол, как мешок с костями, а винтовка оглушительно загремелa по бетону. — Саске! — закричала она, бросаясь к нему, и в её голосе звучала боль и отчаяние. Он пытался встать, но безуспешно. Кровь, словно из прорванной плотины, текла по спине, пропитала рубашку, плащ, стекала в ботинки, превращая их в багровые лужи. Ноги одеревенели и отказывались слушаться. — Беги, — прохрипел он, кровь пузырилась на его губах, словно он захлёбывался собственной жизнью. — С детьми… беги… спасите их… Она схватила его под мышки, напрягая все силы. Потащила к выходу, словно пытаясь вырвать его из лап надвигающейся смерти. — Заткнись, идиот! — прорычала она сквозь зубы. — Ты не сдохнешь в этой дыре, слышишь? — Не сдохнешь! — Отпусти… — выдавил он из себя, словно каждое слово стоило ему неимоверных усилий. — Я своё отыграл… Пора заканчивать этот фарс. — Ещё нет, — прошипела она сквозь зубы, и глаза её горели в полумраке, как два пылающих уголька. — Пока я дышу — ты тоже дышишь, понял меня? Дождь хлестал по лицу, словно пытаясь смыть с них грехи, когда они наконец выбрались на улицу. Река рядом — чёрная, маслянистая, с белыми барашками пены, зловеще поблёскивающая в свете редких фонарей. Берег скользкий, глинистый, ноги разъезжались, словно земля отказывалась их держать. Саске рухнул на колени, обессиленный. Кровь текла на землю, смешивалась с грязью, превращая её в липкую, отвратительную массу. — Я не дотащу, — прошептала она, и голос её дрожал, как тонкая струна на ветру. — Ты тяжёлый, как все мои грехи, вместе взятые. Он посмотрел на неё, и в его глазах, уже мутнеющих от подступающей смерти, отражался весь мир — боль, страх, любовь и отчаяние. — Отпусти меня, — попросил он, и в его голосе звучала мольба. — Спаси их, только их. Она ударила его по щеке — звонко, от души, словно пытаясь вернуть его в реальность. — Никогда, слышишь? — Никогда! Сакура, собрав последние силы, схватила детей. Одного под мышку, другого за руку, словно драгоценную ношу. Потащила Саске к реке, не обращая внимания на боль и отчаяние. — Ты поплывёшь, — сказала она, и в её голосе не было места для возражений. — Или я утоплю тебя сама, клянусь. Он попытался встать, но ноги подкосились, и он снова упал на колени. Она, не раздумывая ни секунды, толкнула его в ледяную воду. Река была ледяной, как могила, словно врата в загробный мир. Он упал лицом вниз, беспомощный и сломленный. Тьма поглотила его. Только боль и холод пронизывали его тело, словно тысячи игл. Последнее, что он услышал в своей жизни — её голос, пробивающийся сквозь шум воды, сквозь дождь, надо всем миром: — Держись, идиот! — Это ещё не конец! Потом — вода заполнила лёгкие, и в его сознании воцарилась Полная. Беспросветная. Тьма.