мы гордимся тобой

      Боль тупая, противно-ноющая, отдающая почему-то от поясницы прямо в висок. Майк моргает раз, два — буквы спрыгивают с ресниц, но стоит вновь опустить взгляд на стопку листов, разрисованных красным, — они тут как тут.       От Сэлинджера уже тошнит, хотя отстраненно от программы Майк его любит. В Холдене легко узнаются его собственные черты, он прекрасно помнит свои четырнадцать лет, когда нервная система периодически просто сдавалась от перегруза.       Майк говорил отвратительные вещи — в частности, Уиллу, вел себя отвратительно и понятия не имел, кто он и что он — и это тоже было отвратительно.       Впрочем, так было еще долго после его четырнадцати.       Если его сестра хотя бы в половину такая, как он, родителям предстоит запастись «Прозаком» еще на пару-тройку лет.       С тяжелым вздохом Майк тянется руками к трещинам на потолке, которые они стойко игнорировали при съеме квартиры, поясница скрипит дуэтом со стулом, перед глазами все еще кружатся и прыгают буквы. Неизбежно, когда в программе Сэлинджер, Майк проваливается в прошлое, Изнанка его сознания такая же сырая и ядовитая, как та, что они уничтожили много лет назад.       Моргает раз, два, давит пальцами на переносицу, со вздохом стягивает очки. Часы на книжной полке мигают, напоминая, что воскресенье утекает сквозь пальцы стремительно и неизбежно.       Из спальни — ни звука, Уилл либо в наушниках, либо пораньше ушел на встречу своего клуба, а Майк и не заметил, зарывшись с головой в работу. Сегодня точно клуб — воскресенье, да, воскресенье, арт-терапия по средам.       За окном стремительно летит мокрый снег, навевающий воспоминания о недавнем аномальном гололеде. Им повезло поселиться в Бруклине и избежать проблем, но, например, коллегам Уилла из Бронкса повезло сильно меньше. Несколько дней им даже пришлось ютиться в этой квартире с Мэри, Джорджем и их двумя дочерями. И это было до безумия неловко, потому что Джордж — чертов гомофоб, но Уилл уважал Мэри и не мог позволить себе оставить ее семью в беде.       Майк до сих пор думает, что это все-таки больше личное — ему самому пришлось выживать неделю в темноте и липком холоде, а потом не раз и не два возвращаться в это адское место.       Дрожь протягивается тонкой леской вдоль позвоночника, тяжелый вздох выплевывается не из глотки, прямиком из легких. В который раз он жалеет, что бросил курить уже несколько лет как. Тиканья часов давно нет, он забыл этот звук, забыл Генри, но это всегда где-то на периферии.       Всегда неизбежно.       В конце концов, Уилла и правда нет — может, сегодня квир-книжный клуб устроил встречу раньше, а он умудрился забыть или прослушать.       Так или иначе… Майк врезается взглядом в непривычно закрытую дверь, собирается с мыслями и наконец бьет по косяку костяшками раза три.       Тщетно — дозваться до Холли удается только с четвертой попытки, когда он уже планирует наплевать на личные границы и попросту открыть дверь без разрешения. Это тоже навевает так себе воспоминания — они скребутся по надкостнице, это и мерзкий Лонни, запрещающий Уиллу закрывать дверь, и Нэнси, врывающаяся к нему без спроса в отместку за то, что копался в ее вещах или читал дневник, и три дюйма в хижине Хопа.       Какое же блядство!       Майк привычно сбегает с этой цепочки мыслей, зло зовет Холли и — неужели! — дверь наконец отворяется после недовольного: «Сейчас!».       В него упирается злой взгляд из-под нахмуренных тонких бровей.       — Что?       Холли явно не стремится сделать его жизнь проще. Вечерний полумрак рисует на ее лице впадины скул, темные синяки, изрешеченные тенью ресниц. В очередной раз в голове с ужасом бьется — такая взрослая. Такая незнакомая.       Его сестра — неприступная крепость.       Из-за ее плеча видно комнату со скрипучей раскладушкой — временным отчаянным решением, на нее свалены кучей вещи, на стене уже висят плакаты и фотографии, но перед глазами еще скачут буквы, и Майк не находит в себе желания в них всмотреться. К тому же, Холли продолжает напряженно ждать его ответа.       Пальцы неловко зарываются в волосы, все еще непривычно короткие после стрижки, хочется вновь устало сжать переносицу, но Майк лишь промаргивается и наконец отвечает:       — Я хочу прогуляться в «Пэтмарк». У нас не то, чтобы много еды. Хотел пригласить тебя, — неловко пожимает плечами он. Взгляд Холлс становится только злее.       — Я не хочу есть. Уже обедала.       — Я не приглашаю поесть. Прогуляться по вечернему Бруклину, зайти за продуктами и по пути купить какие-то штуки для школы? Уже через неделю у тебя не будет времени так гулять.       — А у тебя откуда это время? — Холли не уступает. А ведь еще утром она вполне живо смеется с ним и Уиллом, искрится, светится, и в ней угадывается та четырнадцатилетняя девчонка, что с восторгом визжала при виде пижамы с бантиками. Та белеет в горке вещей на раскладушке.       — Я закончил с эссе, — вновь пожимает плечами. — Готовит сегодня Уилл, а стирка подождет до среды, когда и у тебя накопятся грязные вещи. Можем позволить себе погулять.       — Можем, — эхом отзывается Холли, явно не планируя пускать его дальше порога. — Сколько у меня времени?       — Через полчаса будешь готова?       Она с готовностью кивает и тут же оглушительно хлопает дверью. Звук отдается болью в висках, а та тянет за собой и поясницу.       Вот и поговорили.       Майк в очередной раз вздыхает и прикидывает, что может выделить из этого получаса пару минут на разминку для спины. Мышцы и кости часто вспоминают и о старых травмах, и о его сидячей работе, и о плохой осанке из-за роста.       Привычка горбиться еще из средней школы еще периодически напоминает о себе, за что на него вечно ругается Уилл.       Точно, Уилл!       Майк возвращается в гостиную, взглядом упирается в стопку эссе, свою мятую версию «Над пропастью во ржи», футляр для очков. Они привычно ныряют внутрь, необходимые только для чтения и письма. Пальцы слепо выискивают гладкий холодный корпус «Нокии», за которую он все еще выплачивает аренду. Привычный набор кнопок, телефонная книга, и, конечно, Уилл — но вместо ответа следуют глухие гудки, быстро сброшенные.       Кажется, Майка ждет очередной разговор о звонках во время квир-книжного клуба. Что ж, будет время подготовиться.       Он усмехается в полумрак гостиной, задерживаясь в этом сонном мареве еще на мгновение.       Разминка!       Мышцы тянет отголосками боли, но сейчас — она приятная, их греет, позвонки щелкают, и даже головная боль немного отступает, а дыхание становится свободным.       Когда Майк наконец ныряет в куртку, переодевшись, — завтра ее сменит классическое пальто — Холли уже ждет его на пороге. Сама она вся тонкая и ломкая, как он в ее годы, такая же нескладная, сколы да углы, но сейчас они едва проглядывают через мешковатые широкие джинсы и короткую, но объемную куртку. Снова без шапки.       Рано или поздно, им предстоит этот разговор. Но Майк предпочитает оттягивать его до последнего — он до сих пор ненавидит быть взрослым.       — Готова? — Холли на него примерно все равно, и он уже хочет раздраженно закатить глаза, но замечает в ее ушах наушники-вкладыши. Плеер-«Волкман» выглядывает из кармана джинсов. Это неизбежно напоминает ему о рыжей ведьме, с которой он прогуливал половину уроков в старшей школе, прячась в слепой зоне у пожарного выхода. — Эй, — Майк осторожно хватает ее за плечо, заставляя резко распахнуть глаза. — Идем?       Холлс с готовностью кивает через мгновение, будто за секунду была тоже не здесь, тоже в Изнанке. Все они там, рано или поздно.       Совершенно неизбежно.       У Уилла, Майка и Нэнс есть ноябри, у Макс и Дастина — это март и апрель, у Робин и Лукаса — это июльская пряная жара, у Эл-Джейн-Ариадны — снова ноябрь и снова март, у каждого свои времена года и особые месяцы, можно составить календарь.       Майк знает их все наизусть, хотя ни за что не признается вслух. Просто без какой-либо сверки знает, кому и в каком месяце необходимо звонить чуть чаще, чем обычно.       Теперь к их с Уиллом ноябрям добавляется январский колкий холод, потому что Хоп. И эти мысли — все еще запретная территория.       — Что слушаешь? — будто бы совсем мимоходом спрашивает он, звеня ключами в дверном замке.       — Дефтонс, — в такт звону отвечает Холлс, оставляя один наушник в ухе, кажется, в качестве гарантии безопасности. Святое дерьмо, ну хоть ей знакомо понятие наушников, в отличие от его учеников.       — Что-то знакомое. Кажется, мы с Макс слушали их в старшей школе. Не думал, что они еще популярны.       — Ты что? Их даже крутили по телеку! И не раз! — и вдруг Холли оживляется, загорается, как новогодняя гирлянда, и Майк думает — Бруклин ей понравится. Определенно.       — Эй-эй, я совсем не разбираюсь в музыке, — он взмахивает руками в защитном жесте. — С этим — к Уиллу! Я слушаю, особо не вникая, кто это и что это.       — Невероятно! — Холлс всплескивает ладонями, вся искрит и светится, и действительно, стоит им вынырнуть из дома, вся как-то подсвечивается и преломляется огнями вечернего Нью-Йорка, легко вплетаясь в эту шумно-яркую атмосферу. — А я еще считала тебя крутым в детстве!       Сам Майк чувствовал себя здесь чужим еще долгое время после переезда. Может, дело было в том, что они еще не сошлись с Уиллом, не жили вместе, но. Он был слишком тихим и ломким для этого всего.       Уилл же сиял.       И ослеплял. В первую очередь — его, Майка.       Слепит до сих пор.       — Ты считала меня крутым? — восклицает он намеренно громко, перекрикивая гул улиц и проспектов. Снег липко-мокрый, скользит по щекам и лбу, прилипает к волосам, и Майк, морщась, натягивает капюшон куртки. Она зеленая с рыжими полосками, такая естественно яркая здесь и сейчас.       Снова вспоминает про шапку и Холли — к счастью, она неприступная крепость, но не идиотка, и уже кутается в капюшон толстовки, выглядывающий из-за ворота куртки. Ее светлые волосы — змейками по вискам, розовый и голубой — делятся ровно пополам под шарфиком.       Самодельно-вязаный, подарок Джейн со времен, когда та увлеклась вязанием и модой. Она не рискует отправлять вещи почтой, хотя давно живет свободную жизнь Ариадны Лайтвуд, — ну да, совсем непримечательное имя, над которым Макс до сих пор иронизирует, но оно удивительным образом совсем про их прошлое и про Джейн, ее будущее, — уже настоящее, одновременно. Шарф попадает к Холлс с опозданием, летом, но приятно удивительно видеть ее в нем сейчас.       — Уже жалею об этом, — хмыкает она, но как-то в полсилы, совсем не стараясь. Майк видит, как Холли растворяется на улицах Уильямсберга, и над этим долгое время иронизировал уже он сам. Уилл до сих пор вежливо делает вид, что его шутки смешные.       И как же Майк его за это любит!       Уильямсберг весь яркий и пестрый, от граффити до противного сладковатого аромата травки, жадно вдыхаемого его сестрой, умытый мокрым снегом, пряный и острый.       Обычно Майк ненавидит воскресные квир-посиделки Уилла за то, что чаще всего машина становится ему недоступна, а метро до сих пор не ощущается привычным и комфортным. Но сотрудники «Центра», конечно, не готовы тащиться к ним с Манхеттена, и он не может их за это винить.       Сейчас, с Холлс, он даже рад этой перспективе — она вертит головой точно совенок, как Уилл утром, рассматривая Бруклин, их Бруклин. Ныряя в метро, они быстро добираются до Бруклин-Нави-Ярд, в «Пэтмарк». Холли скользит вдоль полок, наобум скидывает в корзину что-то, и вот теперь Майк жалеет о машине.       Он набирает продуктовый минимум, но все равно пакеты делятся поровну между ним и Холлс, которой уже не до ворчания.       Нью-Йорк явно ее очаровывает.       Майк не может ее за это винить.       Наверное, именно таким он выглядел тогда для Уилла, в самом начале отношений. Потерянным, но очарованным, застывающим на шумных улицах, впитывающим в себя эту далекую от привычного атмосферу свободы.       Он хватал ее рывками, пил короткими глотками, боясь захлебнуться.       Приятно видеть Бруклин таким вновь, но уже через призму младшей сестры.       Они замирают у уличной группы уже на пути к дому. Это что-то рваное и такое противно сладковатое, как дым от травки, пропитавший весь Уильямсберг. Холлс вслушивается, но морщится, не узнавая — что не удивительно, ведь здесь никто не играет каверы.       Невольно вспоминается Эдди, окольцованные звенящие пальцы на струнах, март и апрель Дастина. В свои пятнадцать Майку казалось это таким естественным — шумный Бруклин, он — участник одной из таких уличных групп, на ужин дешевый виски, на завтрак — две сигареты всухую.       Тот Майк сильно бы удивился своему будущему — учитель литературы, надо же! И рассмеялся бы ему прямо в лицо.       Тот Майк даже мечтать не мог о том, что однажды будет жить со своим парнем — со своим Уиллом — в этом самом Бруклине.       Так что выкуси, пятнадцатилетний Майк Уилер!       Холлс — уже слипшаяся с курткой в единое мокрое целое, и им точно предстоит долгий разговор о шапке, впитавшая в себя всю пестро-пряную яркость Уильямсберга, со въевшимся в волосы сладковато-горьким запахом травки и сигаретного дыма, ее голубые глаза сияют, преломляя свет уличных фонарей, на сетчатку, — Майк уверен, — врезались все муралы и граффити, встреченные по пути.       Когда они наконец оказываются на пороге квартиры, сваливая пакеты с продуктами у порога, в ней легко угадывается наличие Уилла. Всюду горит свет, — и им придут просто разгромные счета, но милейшая Венди не возражает, если оплата лежит на их с Уиллом плечах, с кухни тянет кисловатым ароматом «Рагу», его Майк может угадать с закрытыми глазами — по воскресеньям Уилл предпочитает не заморачиваться, хотя готовит куда лучше Майка, и это определенно паста с готовым соусом и фаршем.       Впрочем, даже она удается у него отлично.       Сам Уилл обнаруживается в спальне, завернутый на кровати в телефонный провод. Майк падает рядом, думая, что растаявший снег с волос определенно натечет на подушку, но сейчас, сам оттаявший и наполненный эмоциями от прогулки, совершенно не готов думать о последствиях.       — Серьезно, он так и не оставил попыток? Ну и… погоди, Майк с Холли вернулись, — в мягком домашнем свитере, пушистом-оранжевом, он такой родной и естественный, что Майк, не задумываясь, клюет его поцелуем в губы. Уилл фыркает. — Ты мокрый! Фу! — и — подайте на него в суд! — но Майк просто не может удержаться от того, чтобы занырнуть холодными пальцами под этот мягкий свитер и тонкую футболку вторым слоем, поскальзываясь на теплой коже с вкраплениями родинок. Уилл взвизгивает и дергается, но сразу же сам тянется за поцелуем — таким же рваным и коротким, но куда более теплым и ожидаемым. На губах растворяется колкий сигаретный дым, — опять! — с привкусом травяного чая. — Иди сушиться и греться, — улыбка Уилла застревает на его коже. — Это Робин, я скоро подойду. Да, Майк как обычно! — уже на нормальной громкости. — Так что там этот мудак?       Майк нисколько не удивлен, привычно передает привет и действительно отправляется сушиться и греться. Ну и, конечно, следить, чтобы Холлс сделала то же самое.       Она удивляет его — уже на пороге ванной сушит волосы полотенцем, они начинают виться кольцами. Теперь и правда — брат и сестра.       — На ужин паста, — докладывает он. — Уилл скоро освободится, посидим вместе?       К его удивлению, Холли не морщится и не злится, а не слишком довольно кивает, видимо, все еще под впечатлением от вечернего Бруклина. Майк не может сдержать мягкой улыбки в ее адрес, и сестра отвечает ему тем же.       Кажется, оттаивает не только он.       Ненависть к совместным приемам пищи — не редкость в его семье. Майк рад, что Холли, кажется, начинает понимать, что им с Уиллом далеко до этой идеальной картинки американской мечты.       Уилл присоединяется к ужину тогда, когда Холлс, снова в пижаме, но в пледе поверх, врученном ей Майком, кружит по кухне, помогая ему с их жалким подобием сервировки. Не чета маминым стараниям.       Шипит газировка, которую они захватили в «Пэтмарке», разливаясь по стаканам, бьются друг о друга мягкие улыбки, в ушах еще звенит уличный гул.       — К Робин опять клеится тот Алекс с работы! — врывается Уилл пушисто-оранжевым ураганом, запрыгивает на скрипучий стул, закидывая ногу на ногу. — Вот уж у кого гей-радар ни к черту!       — Парень не теряет надежды, — поддакивает Майк, вспоминая жалобы Робин. Этот Алекс донимает ее уже месяца три, и он всерьез предлагает ей поговорить с начальником, но: этот сексист, Уилер? он уволит меня быстрее, чем я произнесу его имя! — Но гей-радар — это миф, ты что, не читал новую статью своей обожаемой Дженны?       — Гей-радар? — вдруг напрягается Холли, Майк буквально видит, как ее острые плечи сковывает напряжением во все двести двадцать. У локтя — стакан с шипучей газировкой, ему хочется его подвинуть почти мгновенно — срабатывает инстинкт Карен Уилер.       Одно неверное движение — или слово — и тот пойдет трещинами и осколками на полу.       — Типа возможность определять, квир перед тобой или «натурал», — Майк намеренно рисует кавычки в воздухе, закатывая глаза, потому что ненавидит это слово. Уилл, как ни странно, относится к этому намного проще, — может, потому что он сам уже давно сросся и примирился со своей ориентацией, это Майк. Майк. — И на самом деле это полный бред! Нельзя понять ориентацию человека по каким-то внешним признакам!       — Ты просто бесишься, потому что сам так не можешь, — смеется Уилл. — Мистер-стоп-ты-что-гей-Уилер.       — Эй!       — Ты что, правда, так сказал? Уиллу? — Холли рассыпается усмешкой, и это работает: напряжение быстро растворяется в воздухе их кухни. Она набирает на вилку щедрую порцию пасты и жует, превращаясь в хомячка и почти напоминая себя же в детстве. Не хватает только привычных хвостиков — ее волосы рассыпаются по плечам, еще пушась и кудрявясь от прогулки.       — Нет, нет!       — О, передо мной он извинялся, потому что «та-а-акой идиот» и ничего не понял раньше, — закатывает глаза Уилл, и Майк морщится. В семнадцать, как и в четырнадцать, он был отвратительным, ладно?       И еще долго после.       Возможно, тогда его родителям тоже не помешал бы «Прозак», но достать его во время карантина было куда сложнее гранат или «Глока».       — Это я так знакомился с кузеном Лукаса, когда тот клеился к Уиллу.       — Он просто был вежлив!       — И очень вежливо к тебе клеился, да!       Майк едва удерживается от того, чтобы швырнуть в Уилла пастой, но какой он тогда пример своей младшей сестре?       Впрочем, пример он все равно так себе.       Не будь ее с ними за столом, он бы заткнул такого шутливо-спорящего Уилла поцелуем, и закончили они уже бы на столе. Но да, Холли.       — Но если серьезно, — Уилл тоже вспоминает, что они тут не одни, хотя продолжает жалить теплым ореховым взглядом. — Майк прав, и гей-радар — выдумка гомофобов, считающих, что могут определить квира по манере общения или внешности.       — Спасибо, — Майк показательно кланяется, не вставая со стула. — Это тупые стереотипы. Подружка Уилла из «Центра» любит о них писать разгромные статьи и проводить лекции подросткам.       Холлс явно не понимает, о каком «Центре» речь, но намеренно утыкается взглядом в тарелку, закрывая тему. Ничего, он считает, что лучше один раз показать, чем сто раз рассказывать.       Если его сестра будет не против, может, они и заглянут к Уиллу пару раз.       Может, он даже задержится на арт-терапию или договорится о проведении лекции по литературе. Они уже такое проворачивали, и подростки, как ни странно, были в восторге.       (Майк тоже).       Хотя со своими учениками так ладить у него не получается. Вероятно, в силу этого непреодолимого барьера ролей учитель-ученик. И завтра их ждет Сэлинджер, вот уж спасибо.       Майк с унынием начинает планировать в голове следующий день, отрешаясь от разговора, но Уилл справляется за двоих. Ему всегда нравилось проводить время с Холли.       А ей когда-то даже нравился Уилл, буквально нравился. Вот уж у кого явно проблемы с мифическим гей-радаром.       А быть может, это у них семейное.

* * *

      Уилл зажимает его сразу на пороге спальни, стоит только щелкнуть замком. Майк с удовольствием цепляется за него в объятиях, мягко скользит поцелуями по гладко выбритой коже, наконец находя губы — знакомые, выученные наизусть, но все равно из раза в раз интересные для изучения.       Он не стремится углубить поцелуй, перенасыщенный сегодняшним долгим днем, но все равно с удовольствием откликается на каждое прикосновение.       Пальцами — за тазобедренные кости, как за спасательный круг, к себе — ближе, сцепиться, врасти, и Уилл выдыхает сквозь стиснутые зубы ему в шею.       — А где экспрессия? — расстроенно шепчет Майк, зарываясь носом в его мягкие волосы, сейчас — вновь короткие и рваные, почти как в старшей школе, когда Уилл экспериментировал с образом.       — Холли же услышит, — с явным осуждением шепчет в ответ тот.       — Значит, нам придется вести себя прилежно, — легкомысленно пожимает Майк плечами и тут же осекается, когда Уилл проходится губами вдоль шеи, врезаясь горячечным дыханием в ключицы.       Перед глазами призывно маячит колечко в мочке уха, раскрашиваемое медом от света уличных фонарей. Майк ненавидит зашторивать окна.       Он дергает сережку зубами, не удержавшись. Сколько бы лет ни прошло, Уилл, вот такой Уилл, свободный Уилл — пьянит его сильнее всякой травки и алкоголя.       Его усмешка разбивается прямо о Майкову шею, в ответ — очередной поцелуй вдоль ключиц мимо ворота футболки.       — Будешь послушным учеником, Майк?       — Скорее, сонным, — смеется он в поцелуй. Губы Уилла — выучены наизусть, но его всякий раз разбивает мурашками от их мягкости и нежности. — В голове одни эссе. Кажется, у меня даже не встанет.       — Что-то незаметно, — хмыкает Уилл, и по его недавнему примеру вновь сталкивает их бедрами. — Но если ты устал, можем пойти спать, — тут же серьезно говорит он, удерживая Майка ладонями на затылке. — Правда.       — Может, — задумчиво тянет он в ответ, не готовый оторваться от Уилла, с которым теперь часто придется буквально красть время наедине. Его глаза в темноте почти угольно-черные, и Майк готов раствориться в них целиком. Он уже — плавится и тает. — Посмотрим по обстоятельствам?       — Предлагаешь мне подрочить в туалете, когда ты вырубишься?       — Не-а, предлагаю тебе отсосать, пока я еще не вырубился, — хмыкает Майк. А ему будет достаточно этих поцелуев, этой нестерпимой нежности, всегда — как в первый раз.       — Все-таки нужна оценка «А»? — почему-то Уилла всегда заводит эта игра в учителя и ученика. Майку она отлично подходит — в конце концов, всю неделю ему быть только учителем.       И там ему трахают только мозг.       — Эй, минет я делаю на «А с плюсом»! — показательно возмущается он, едва вспоминая про необходимость шептать. Уилл также показательно исследует задумчивым взглядом потолок, и Майк, не удержавшись, толкает его в сторону кровати.       Они едва не падают — чертов мольберт! Художественным штукам Уилла срочно нужно найти место, иначе к концу недели они переломают себе все конечности.       Майк шипит прямо в поцелуй, потому что предательски бьется мизинцем. Боль жалит, но почти мгновенно растворяется, стоит ему склониться над распластанным на кровати Уиллом.       Все еще пушисто-оранжевым, но это ненадолго — свитер быстро сдается, покидая поле боя, а за ним и футболка с «Человеком-Пауком». Пальцы — вдоль линии пресса, по щербинкам родинок и жестковатым волоскам у края домашних клетчатых штанов.       Майк на мгновение замирает так, не удержавшись. С ладонью у Уилла на животе, длинные тонкие пальцы растопырены, пытаясь ухватить как можно больше — себе, и ему кажется, он точно натыкался на что-то подобное в одном из скетчбуков, что сейчас — стопкой на полу.       Это знание греет.       Уилл — почти черные в темноте глаза, змейки коротких растрепанных волос на одеяле, мягкая улыбка, над которой путеводной звездой — одна из любимых его родинок, а где-то в темноте теряются татуировки, разбросанные тут и там. У него самого тоже есть одна, на ребрах, чтобы администрация школы не прознала и не было проблем, и это когда-то глупая, а сейчас самая любимая надпись, потому что они с Уиллом и правда сумасшедшие вместе.       Майк метит коротким поцелуем прямо в любимую родинку, далее — маршрут давно известный и сотню-другую раз испробованный. К губам, от них — к шее над кадыком, криво и вкось к ямке за ухом, ровной цепочкой к разлету ключиц, по груди с колкими светлыми волосками к прессу и собственной ладони, что мгновенно перескакивает наверх, к соскам. Уилл хрипло дышит сквозь сжатые зубы, ответственно помня о том, что через пару стен — наглухо закрытая дверь комнаты Холли.       Майк скользит большим пальцам по правому, потирая, пока губы не находят свое законное место — у пояса штанов.       Уилл помогает ему избавить себя от них, не забывает и о футболке Майка, потому что почему-то очень любит его острые плечи именно так, голыми, с едва заметной россыпью веснушек.       За штанами следуют боксеры, член Уилла не стесняется тут же подскочить к животу, и Майк жадно облизывается.       Он любит Уилла.       Как же он любит Уилла.       И как же он любит, когда ему хорошо.       Ладони замирают у Уилла на груди, когда Майк скользит языком по головке. Уилл шипит, стискивая его плечи, ломко и остро. Майк берет ее в рот, привычно следя за зубами, наконец отвлекается от сосков, помогая себе ладонью.       У него нет рвотного рефлекса, и это они выясняют еще совсем детьми, когда на спор пытаются проглотить по куску пирога, приготовленного его мамой к ужину, не жуя. Уилл и Дастин сдаются первыми и еще долго кашляют, Лукас умудряется хотя бы не выплюнуть свой кусок тут же на тарелку следом за ними, а Майк побеждает.       У широкого рта и отсутствия рвотного рефлекса определенно есть преимущества.       Едва ли в четвертом классе он мог подумать, что это пригодится ему подобным образом.       Майк насаживается ртом сразу, на всю длину, и чувствует, как под его пальцами дрожит Уилл, задыхаясь. Двигается, с наслаждением понимая, что одна из рук Уилла уже в его волосах, у самого затылка дергает корни волос. Кожа от шеи до самой поясницы идет мурашками восторга, Уилл и его затылок — самое прекрасное сочетание.       — Да, Майк, черт.       Языком — по хитросплетениям вен.       Майк задает ритм, но периодически сбивается, стоит пальцам Уилла сжать волосы чуть сильнее.       С каждым движением рука на его плече ощущается все острее, а мышцы под его собственной ладонью все чаще теряют контроль. Дыхание Уилла беспорядочно сбивается, и среди вздохов звучит его любимая музыка:       — Майк, Майк, о, Майк, люблю, я… Майк… да!       Майк клянется, в такие моменты его имя становится самым приятным звуком на свете.       Не чета Бруклинским уличным музыкантам, но Холлс об этом знать не стоит.       Поэтому, когда Уилл дрожит слишком знакомо и интенсивно, а его рваный шепот становится все громче, Майк опускает ладонь прямо на его губы. И, о, ох, ни хрена себе блядство! Прежде чем кончить ему в рот, Уилл умудряется облизать его пальцы!       Поэтому когда настает его очередь быть стиснутым в крепких объятиях, Майк предательски дрожит, хотя член не подает ни малейших признаков жизни. Но это и не нужно — он тонет в мягких ленивых поцелуях, растворяющих бесконечный поток его мыслей, а мурашки беспокойным роем движутся вдоль позвоночника, потому что одной рукой Уилл снова у него на взмокшем от пота затылке, а другой — мягко вырисовывает картины у поясницы.       Когда он засыпает, в голове не остается места ни Изнанке, ни прощанию с бледным восковым Хоппером, ни тревожным мыслям о Холли и школьниках, что ждут его завтра вместе с Сэлинджером.       В голове только приятная пустота, а в объятиях — Уилл.       И этого достаточно.