мы гордимся тобой

      Утро можно потрогать наощупь: оно теплое, мягкое, тяжелое, как пыльные одеяла, хранящиеся в подвале дома Уилеров. Майк уверен — они и по сей день там. Зимой им с Уиллом не хватало одних только спальников, и мама спускала эти одеяла с верхних полок, тщательно отряхивала от налипшего прошлого и опускала поверх коконов, в которые они превращались, с головой ныряя в теплый воздух, застревающий под тканью.       Потом она целовала каждого из них в лоб перед сном, Майк морщился и ворчал, а Уилл тянулся за этим прикосновением, чутким проявлением привязанности, не желая с ним расставаться. Мама подхватывала грязные кружки-тарелки, выключала свет и прикрывала дверь, никогда не захлопывая.       Она делала вид, что не слышит тут же возобновляющийся шепот из-под горы одеял, а они старались хотя бы немного снизить громкость приличия ради.       Майк всегда в такие моменты отчаянно моргал и тер глаза, чтобы не уснуть, задержаться в этом мгновении с Уиллом подольше, но все равно проигрывал сну минут через пятнадцать.       Сейчас ему тоже крайне хочется сну проиграть.       Но Уилл знает его слишком хорошо — первым делом звенят не прикроватные часы, а будильник на телефоне, намеренно оставленном на шкафу рядом с мольбертами, красками и прочими художественными штуками — Майк их ненавидит, серьезно! но только когда спотыкается — и приходится подорваться, вынырнуть из теплых-мягких-тяжелых, как подвальные одеяла, объятий, чтобы вырубить противный звон до того, как тот разбудит всех в этой чертовой квартире.       Майк уже говорил, что ненавидит мобильники? Он ненавидит мобильники! На них можно выбирать звук сигнала будильника, и, конечно, Уилл ставит сирену. Хочется злобно думать, что это месть за все их дурацкое сложное прошлое, но скорее забота — если Майк проспит, проблемы будут, в первую очередь, у него же. Свой правильный учительский образ он выстраивает годами, в пятьдесят первой школе на Парк-Слоуп — всегда вовремя, за полчаса до начала рабочего дня, чтобы найти парковочное место и подготовиться к занятиям, в общении с родителями — милый молодой человек, уже не начинающий преподаватель, а опытный специалист, готовый помочь восьмиклассникам в поступлении в хорошую старшую школу. Иногда эта маска трескается, и чаще всего Уилл тому свидетель, не раз и не два поначалу Майк хотел уволиться, но.       Все равно ежедневно подрывается под чертову сирену!       У Майка благодаря какому-никакому музыкальному прошлому — спасибо Эдди! — на будильнике стояла мелодия из заставки «Твин Пикс», набранная собственноручно на нотных станах.       Уилл все еще осуждал его, что это не саундтрек к «Звездному пути», но тогда у Майка точно не было бы никакого желания вставать! Он бы еще час валялся в теплых-мягких-тяжелых объятиях, сцеловывал «Доброе утро» с Уилловых губ и прятался лицом в изгибе его шеи, вычерчивая пальцами ломанные и кривые вдоль позвоночника, от родинки к родинке, от шрама к шраму. Нежность в каждом прикосновении, тонкая, трескучая, ее легко разрушить суетной круговертью будней, она — только на это мгновение, только на эти объятия, горячее дыхание — одно-на-двоих, шипучие искры где-то около сердца, заряжающие энергией похлеще сна.       Но — чертова сирена, да! Уилл знает его слишком хорошо.       И Майку приходится рывком вытащить себя из этого уютного сонного марева, ныряя в январскую утреннюю прохладу — отопление у них ни к черту. Надо сказать Венди.       Алгоритм привычный — оставить кофе в кофейнике, тосты в тостере, найти себя абсолютно не бодрым перед зеркалом в ванной с зубной щеткой во рту и желанием отлить. Разлепить глаза окончательно — почувствовать себя человеком — рывок в настоящее — глоток горького кофе — вытащить из шкафа заготовленные заранее вещи на неделю вперед — иллюзия нормальности — хватануть что-то из холодильника — глоток горького кофе — на старт — внимание — марш.       У него, как правило, есть минут двадцать на сборы до момента, когда нужно спускаться вниз прогревать машину, отправляясь в школу. Майк с усмешкой прячет футболку с «Южным парком», приобретенную в его личную коллекцию в прошлом году — Уилла тошнило от этого мультика — под консервативный темно-синий свитер, прячет всего себя — за тонкую оправу очков, классические брюки, хорошее шерстяное пальто, подаренное отцом пару лет назад на день рождения.       Ничего, ничего не должно выдавать в нем — настоящего Майка. Кроме, пожалуй, «Мартинсов», которые он сменит на туфли уже в школе. В этом обычно нет особой нужды, в будни автомобиль в его безраздельном пользовании, но сегодня предстоит побегать с бумажками в попытке устроить Холлс в школу.       Вчера Келли обламывает его в телефонном разговоре, нежно хихикает и называет «глупеньким», что явно выходит за рамки разговора двух коллег, но Майк морщится, вздыхает мимо микрофона и пялится на стопку еще не проверенных эссе. План пристроить Холли как можно ближе закономерно катится к чертям — начало семестра, в Уильямсберге только откровенно дерьмовые государственные школы, — ну естественно! они потому здесь и живут! — для отстающих или мигрантов.       Святое дерьмо, будто бы он мог предположить, что ему придется разбираться в системе поступления в старшие школы Нью-Йорка больше, чем это необходимо его ученикам! В Хоукинсе вообще всего одна — одна! — школа, откуда ему было знать?..       Он так и видит Келли — прислонившейся плечом к стене, с кокетливо прикушенной губой и легкой поволокой в глазах. Рубленые в каре каштановые волосы, ювелирно подведенные черным глаза, мягкие кашемировые свитера и строгие юбки, облепившие бедра. Откровенный флирт. Забавно, что, вероятнее всего, за этим поведением ничего особо не стоит — просто жизнь бруклинских учителей настолько скучна и одновременно суматошна, что от подобных глупостей тяжело отказаться. Майк наверняка охотно влился бы в это дерьмо, если бы это не стало еще одним гвоздем в крышку гроба настоящего Майка Уилера, с которым ему доводится встречаться только на выходных.       Тяжелый выдох сквозь зубы. В этот раз — даже без выходных. Чертовы старшие школы.       Внутреннее напряжение вчера рассеяли эссе, прогулка с Холли, поцелуи Уилла, но теперь оно вновь сворачивается в тугую пружину, пока он быстро прогревает их темно-зеленую «Тойоту Камри» и счищает налипший за ночь снег.       Майк делает медленный вдох через стиснутые зубы — счет на четыре, квадратное дыхание, все такое — отвлекается на микстейп. Даже не разбираясь, «Бисти Бойз» узнает легко — Уилл обожает местные группы.       «Саботаж» знает наизусть даже Майк, и это в который раз работает — он подпевает в голос, отстукивая пальцами ритм по ободку руля, и, наконец, кофеин жжет кровь, разгоняя энергию по венам. Надрывные ноты, крик, еще один, четкий бит, отдающийся пулеметной дробью напрямик в висок, но пружина внутри разжимается, дыхание возвращается к привычной дозе и — можно начинать.       На старт — внимание — марш.       Стартует очередная неделя. Майк любит свою работу, но ненавидит понедельники и эту липкую маску, в которую приходится влезать всякий раз после полных свободы и легкости выходных. Да, это его личный выбор и их с Уиллом совместное решение, но.       Этот понедельник он ненавидит вдвойне — раннее утро, еще темное небо — через пару часов стальное-серое — Сэлинджер, подготовка к вступительным тестам у восьмиклассников, учебные планы и наконец — Келли. Если выгорит, она замолвит словечко директору школы, как специалист по поступлению, и уже к концу недели после короткого собеседования Холлс будет сидеть рядом с ним и кипой документов в его кабинете. Каким образом — они решат сегодня. Четкого плана нет, но и выбора тоже.       На старт — внимание — марш.       Майк намеренно не говорит маме о том, сколько проблем ему приносит ее неожиданная просьба. Хотя бы потому что к тому разговору на крыльце дома понятия о них не имеет.       А сейчас — сейчас отказываться поздно.       Да и не то чтобы они общаются.       Даже просьба — через Джойс. Майку стыдно признавать, что с ней он болтает по телефону куда чаще и охотнее.       К черту — смаргивает с ресниц, как мысли о Хоппере. Сейчас — школа, Холли и — снова школа.       Если не выгорит, можно попробовать задействовать уже связи Уилла в «Центре» или, в худшем случае, договариваться с его коллегами о временном переезде в более респектабельный район, молясь, чтобы обошлось без слухов.       Точно не дерьмовые школы Уильямсберга. Нет.       Вчерашнее очарование Бруклина, которым Майк напитывается во время прогулки с Холли, окончательно рассеивается, мозг кипит и греется от списка проблем.       Как назло, он собирает все светофоры на красный.       Стартует очередная неделя. Майка от нее тошнит.

* * *

      — Да, вот это задачка! — усмехается Келли, делая аккуратный глоток своего горячего шоколада. Майк еще раз скармливает ей историю про сестру, плавно обрастающую подробностями, откровенно давит на жалость и мило улыбается, поглядывая на коллегу из-под ресниц.       На фоне звенит терпкий гомон голосов — студенты, молодые родители и фрилансеры — слово, с которым его знакомит Нью-Йорк.       Эту кофейню он обнаружил с Уиллом пару лет назад, когда привычка подбирать его после занятий еще не вызывала вопросов у коллег. Среди книжных стеллажей вьется солнечный свет, поддерживаемый искусственными светильниками и гирляндами, на нескольких полках — бесконечные ряды пластинок, в которых тогда хотелось затеряться. Уилл с восхищением рассказывал про каждую знакомую, задыхался словами от восторга, а когда бариста предложила поставить парочку на его выбор — был просто на седьмом небе. Майк растворялся в этих мгновениях с мягкой улыбкой, подсматривал за другими посетителями — яркими и свободными молодыми студентами, вьющимися у доски объявлений, прятался среди горшков с растениями и декоративных подушек на диванчике. Они тоже были абсолютно свободны и счастливы — первые месяцы отношений, с новой работой уже — или еще — все ладится, у Уилла — гора заказов и выставки, поскольку он оброс связями еще в университете и теперь активно ими пользовался.       Сейчас же Майк проваливается в диванную обивку — пальцы нервно скребут по апельсиново-рыжему, в нос забивается аромат его карамельного латте, в уши — инди-рок, столь любимый Уиллом.       И, видимо, Келли.       Она мягко улыбается — нога на ногу, ладони греют чашку с горячим шоколадом, на губах сверкает нежный розовый блеск, короткие волосы свешиваются из-за уха, отсекая треть лица.       — Ты умеешь находить приключения на свою задницу! Что вообще за история? Я даже не знала, что у тебя есть сестра.       — Ну, не то, чтобы я часто рвусь в родной город и вообще… — хмыкает Майк, подпирая подбородок рукой и чуть наклоняя голову. Мимо проскальзывает молодая пара с коляской — эта часть Бруклина, цивильная часть, так далека от его мира. От Уильямсберга, граффити и муралов, расплескавшихся тут и там, шумных уличных групп, сверкающих восторгом глаз Холлс и растрепанного, живого, яркого Уилла.       И все же этот мир, его мир — не подходит шестнадцатилетней девочке-подростку. Даже если эта девочка из Хоукинса и может легко навалять любому сверхъестественному маньяку-педофилу или его прихвостням-монстрам.       — Не могу тебя за это винить, — Келли мягко улыбается. Она тоже не местная, ее «провинциальное захолустье» даже меньше Хоукинса, и, может, именно на том они и сошлись — оба чужие в Парк-Слоуп и Нью-Йорке, в целом, появившиеся здесь примерно в одно время, начавшие общаться еще до того, как Майк сошелся с Уиллом.       Может, пару раз он отвечал взаимностью на ее флирт и даже охотно поддерживал? Пока не вмазался в Уилла — в очередной раз — с разбега и взахлеб. Хотя, наверное, это никогда и не прекращалось. Так было всегда — Майк-и-Уилл, выученные наизусть, от спальников и одеял в подвале до их яркого и пестрого сейчас.       — У меня, в общем-то, есть пара вариантов. Но придется заморочиться.       — Весенний семестр, Келли. Я на меньшее и не рассчитывал, — тяжело вздыхает Майк.       — Ну, тогда тебе повезло, что у тебя есть я, — она самодовольно усмехается. — И что я хорошо разбираюсь в принципах «Магнитных школ».       Майк наслышан о таких. В Хоукинсе в подобном нет необходимости, детей сваливали в одну общую корзину, в которой те перемешивались каким-то случайным образом и создавали произвольные социальные связи. В конце концов, его вторым лучшим другом был Лукас. Его первым — и самым-самым — Уилл, и живи они в Нью-Йорке, все трое были отсечены разными районами, культурой, социальными классами и, что естественно и неизбежно, школами. Дастин, впрочем, тоже. Учился бы в каком-то сильном классе для умников при университете.       «Магнитные школы» же стягивали таких разных детей вместе. В первую очередь, гребаный расизм. Социальное, классовое неравенство. Да, еще немного, и он зазвучит как Макс или Робин.       Но, в общем-то, слова Келли имели смысл. «Магнитные школы» не привязывали к конкретному району и могли дать Холлс хорошее образование на то время, что она застрянет с Майком и Уиллом.       — Это гениально! — восклицает он слишком громко, мамочка с коляской смотрит на него крайне неодобрительно — но, в конце концов, кто виноват, что ваш ребенок засыпает в хипстерской кофейне под «Радиохэд»?       И все-таки Майк пристыженно замолкает, ныряя взглядом в остывший карамельный латте. От пенки осталось лишь жалкое воспоминание — точно как Нью-Йоркский снег.       — Спасибо, я знаю, — усмехается Келли. — С тебя ужин в «Иль Кантинори» или билеты в «БАМ»! Не меньше, Уилер!       — Ты меня разоришь, — усмехаясь, качает головой Майк. — Но это правда неоценимая помощь. После вчерашнего звонка я чуть не чокнулся. Даже представить не мог, что приезд сестры вызовет столько… проблем.       — Буду рада как-нибудь с ней познакомиться, — мило улыбается Келли в ответ, чуть прикрывая глаза. На веках сияют едва заметные мерцающие блестки. Она вся — эти мягкие блестки. — И да, совет: подумай о ее талантах. Вот прям талантах. Если мне удастся это провернуть, ее ждет собеседование с директором.       Майк привычно держит эту короткую, искусственную улыбку на своих губах, чувствуя, как уже идут спазмом мышцы. Держит и после этих слов Келли, хотя внутри все обрывается — еще бы он знал о талантах Холли.       Неприступная крепость.       Майк ни черта о ней не знает. Нет, больше нет. Это не та малышка с хвостиками, с которой он играл в куклы, читал комиксы и рассказывал сюжеты будущих кампаний.       Не эту колкую девчонку он забирал из школы каждый день во время карантина.       — Конечно. Спасибо, Келли. Спасибо.       Неделя будет длинной. И Майка снова тошнит.

* * *

      Дни сливаются в сплошное серое полотно, чем-то похожее на это январское Нью-Йоркское небо. Уилл, пользуясь своими возможностями крутого художника, рисующего на заказ, — и пусть сейчас, после праздников, поток спадает — проводит много времени с Холли, по вечерам хвастается Майку новыми безделушками, приобретенными в ее комнату, позволяет ей завтракать и обедать в комнате, а не совместно на кухне, вытаскивает в Форт-Грин-Парк с видом на Манхэттен, хотя с Майком обычно ограничивается полузаброшенным парком Ист-Ривер.       Он же за ужином устало поддакивает, позволяя себе раствориться в уютной домашней атмосфере, расправить плечи, стянуть идиотские пиджак и галстук, растрепать отросшие ниже висков волосы.       По крайней мере, теперь Майк чуть лучше понимает отца, вросшего в кресло в гостиной.       Сплошное серое полотно. Яркие фрагменты по отдельности, но в смешении — серая грязь, как присохший акрил у Уилла на палитре, висящей у них в спальне как своего рода арт-объект.       Напоминание о слишком далеких теперь работах в качестве портфолио для университета.       Майк засыпает в объятиях Уилла, едва успевая коснуться головой подушки.       Ему даже не снится ничего толком.       Яркие фрагменты по отдельности, но в смешении — серая грязь.       На старт — внимание — марш.       Может, именно из-за этой пестрой карусельной круговерти будней четверг застает его врасплох. Уилл вместе с Холли уже ждут его у входа в «Бруклин Интернэшнл», пока Майк отчаянно кружит по району в поисках свободного парковочного места.       — Хорошо выглядишь, — усмехается он, когда Холлс распаковывает себя из короткой зимней куртки. Приличная юбка, а не широкие джинсы, белая блузка со свитером поверх и — «Мартинсы», почти копия его собственных.       По крайней мере, не драные «Конверсы».       Эта одежда, иллюзия их нормальности, еще больше подчеркивает колкость и ломкость Холли. В новостных статьях, в «Центре» и, вообще-то, буквально везде твердят о моде на героиновый шик, смертельно-острую худобу, которая в семье Уилеров, скорее, норма в силу генетики, но все же… что-то в этом приличном черном наряде Холли — иллюзии их нормальности — Майка настораживает.       Он быстро смаргивает это ощущение, отвлекаясь на реальные проблемы.       — Моя работа, — гордо отвечает за Холли Уилл, мягко укутывая ее в объятия. — Должно сработать, да?       — Я же все равно потом буду одеваться как обычно, в чем смысл? — ворчит его сестра, но не так зло и едко, как с Майком наедине. Общение с Уиллом, кажется, благотворно на ней сказывается. Майку хочется в это верить.       Может, мама и права. Здесь ей лучше.       Не с ним, но с Уиллом?       — Хотя бы на неделю-две тебя должны запомнить, как приличную девочку из благополучной семьи, Холлс, — устало тянет Майк. — И еще не факт, что тебя возьмут.             — Возьмут, — уверенно отвечает Уилл, забирая себе их верхнюю одежду. Сейчас явно идет урок, и его слова звонким гулом разносятся по всему первому этажу, отражаются от стен, словно впиваются в кожу, жалят — это и правда заражает силой. Уверенностью. — Я наводил справки через Дженну, им не хватает белых для статистики. Если стравить историю про проблемы у родителей, показать все документы с нужными штампами и мило улыбаться — место у нас в кармане.       — Какой-то обратный расизм, нет? — хмыкает Холли, скрещивая ноги.       — Если этот обратный расизм — единственный шанс запихнуть тебя в нормальную школу в начале весеннего семестра, то он мне нравится, — ворчит Майк, попутно выискивая гладкий корпус мобильника в портфеле. У них еще семь минут. — Только не говори Лукасу, — уже веселее добавляет он, подмигивая Уиллу. У них нет возможности даже обняться — не здесь, поэтому он мимолетно мажет по его предплечью пальцами и подхватывает Холли под локоть.       — Я — могила, — искристо улыбается Уилл, показательно застегивая рот на невидимую застежку-молнию. — Буду в машине. Звони.       Майк кивает, нервно кусая щеку, в последний раз окидывает его взглядом — яркого, свободного, с красиво растрепанными волосами, с небрежно обмотанным вокруг шеи зеленым шарфом — тоже дело рук Эл-Джейн-Ариадны — и кипой одежды в руках. В глазах Уилла мягкие жгучие искры, в которые когда-то и влюбился Майк. В первый, второй, пятый, стотысячный раз. Особенно ярко — тогда, только после его переезда в Нью-Йорк, отчаянного побега от всего привычного и знакомого.       Его мир в очередной раз рушился, и Уилл не готов был тогда вновь превращаться в его опоры и сваи, но готов был — оставаться рядом, пока Майк собирал этот фундамент из себя самого.       И мягкие жгучие искры преследовали его весь этот долгий путь.       Его маяк, уличные фонари в непроглядной ночной мгле.       Майк мягко улыбается уголком губ в ответ, надеясь передать взглядом хотя бы часть своей благодарности.       Потом, ночью в этот же четверг ему впервые снится что-то за всю долгую серую неделю, а утро пятницы приветствует нежными прикосновениями к коротким завиткам на шее. Майк заранее берет выходной за свой счет, чтобы быть с Холлс в школе. Инструктаж в кабинете директора, экскурсия от кого-то из учеников и — ей даже дадут возможность посидеть на последних уроках, чтобы написать короткие тесты. Сильные стороны — литература, математика, физика. Лучшая в классе, со специализацией не определилась, рвет во все стороны, но старательная и способная. Так они говорят директору, мистеру Грейсону, и тот согласно кивает. К понедельнику на основе оценок и предметов ее уже распределят по классам.       Как и говорил Уилл, место у них в кармане.       И, Уилл… Майк с хриплым выдохом поворачивается, врезается поцелуем в эти теплые нежные губы, прикосновения смещаются от затылка к вискам.       — Даже не будешь ворчать о том, что я еще не чистил зубы? — усмехается он. В полумраке спальни — Майк все еще забывает зашторивать окна, а Уилл ему с удовольствием потакает в этом, пользуясь тем, что они живут на четвертом этаже, что означает — прохожим не так уж и просто заниматься вуайеризмом — глаза Уилла почти карие, но в них все равно угадываются мягкие жгучие искры. Как шипучка в газировке, и Майку хочется в них раствориться.       Лицо Уилла — примятое после сна, на щеке — след от подушки, щетина легко колется под пальцами, волосы — в полном беспорядке, но именно этот Уилл — его Уилл — самый любимый. Когда им не надо никуда бежать, притворяться, прятаться.       Майк бы хотел. Того, что обещал Уиллу еще во время апокалипсиса и после, перед выпуском из Хоукинс-Хай, — свободы, принятия.       И у Уилла они есть.       У Майка… почти.       — Я тоже не чистил, — хмыкает Уилл. — И это мерзко, да, но я слишком по тебе соскучился. Сумасшедшая неделя.       — Сумасшедшая неделя, — согласно кивает Майк. Ему бы идти будить Холли, мастерить завтрак, упаковывать себя в костюм-двойку, вешаясь на галстук, но — Уилл смотрит на него мягко, вновь заставляя вспомнить теплые-мягкие-тяжелые подвальные одеяла, их ночевки в детстве — и выбора не остается.       Под этим взглядом всегда хочется застрять как можно дольше.       Насколько же все было проще в его детстве. На этих ночевках. В коконе из этих одеял.       Но их настоящее, каким бы сложным оно ни было порой, Майк бы ни на что не променял.       Он скользит поцелуями от уголка губ к виску, внутренности содрогаются нежным трепетом, а пальцы Уилла скребут по затылку и — Майк стонет прямо ему в ухо.       — Ауч, — смеется Уилл, позволяя его загребущим рукам спуститься к пояснице, за край пижамных штанов, к мягким ягодицам — и, черт, родинкам, и расположение каждой выучено им наизусть.       — Я люблю тебя, — тихо выдыхает Майк почти как самую сокровенную тайну, а не давно очевидную всем их близким истину. Кожа под его длинными пальцами преступно упругая, раскалено-горячая и нежная, наконец их ждут нормальные выходные, и у него будет возможность безраздельно отдать все свое внимание этой прекрасной заднице.       Он бы сказал, что это его любимая в Уилле часть, но вообще-то душа, сердце и другие органы… весь Уилл — его любимчик.       — Знаю, — улыбается тот в еще один теплый и нежный поцелуй. Майк с натягом оглаживает ягодицы, грея свои вечно замерзшие пальцы, прикрывает глаза, растворяясь в искрах, электрических разрядах и шипучке в газировке — в Уилле, целиком и полностью. Дыхание сбивается от переизбытка чувств, он — на счет Уиллу в висок, щекоча рваными выдохами кожу.       Иногда ему хочется промотать рабочие недели сразу до выходных, но правда в том, что какие бы сложности ни преследовали его в Нью-Йорке, Майк ни разу не жалел в полной мере о своем решении сбежать.       О своем решении быть с Уиллом.       О своем решении преподавать литературу.       О своем решении жить с Уиллом в творческом, но грязном и полузаброшенном Уильямсберге, совершенно не соответствующем статусу учителя из респектабельной Парк-Слоуп, до которой добираться по утрам обходится в сорок минут его времени в часы пик.       О себе самом — ярко-разноцветном, в футболках с «Марвел» или «Южным парком» в выходные и неестественно-правильном в школьные будни.       Это все — грани его жизни, с которыми приходится мириться и которые приходится принимать.       — Грузишься? — доверительно спрашивает Уилл, обжигая кислым ото сна дыханием губы.       — Гружусь, — подтверждает Майк, подкрепляя слова коротким рваным поцелуем. Пальцы Уилловой правой руки творят какую-то невообразимую магию у него на затылке, заставляя бесконечный поток мыслей умолкнуть под наплывом мурашек.       Он едва не начинает мурчать от удовольствия.       — Мои свободные уши всегда к твоим услугам, — улыбается Уилл и мило трется о его нос кончиком своего. Майк очень хочет застрять в этом мгновении, раствориться, как шипучка в газировке.       — Не такие уж и свободные, — привычно ворчит он. Им часто приходят просто разгромные счета за связь — тут и Робин, и Дженна, и — если выдается свободная минутка — Мэйфилд, и Эл-Джейн-Ариадна, и… Уилл и его «Женщины-Икс» — о них можно продолжать бесконечно.       Нет, конечно, у них обоих достаточно друзей-мужчин, но с ними привычнее встретиться в выходные за пивом, даже с Дастином и Лукасом они разговаривают — именно по телефону — достаточно редко, предпочитая списываться на почте или вырывать редкие встречи в выходные и праздники.       А вот этот женский «Клуб-завтрак»… Иногда Майк думает, что ему очень повезло с ориентацией Уилла. Интересуй того хоть немного женщины, он бы сошел с ума от ревности. И да, конечно, ревность не имеет смысла, это недоверие к партнеру, как любит говорить его психолог, и бла-бла-бла.       — И из-за этого ты тоже сейчас грузишься? — фыркает Уилл, явно считывая его сложносочиненное выражение лица. — Можешь мне нажаловаться на всех-всех-всех, пока я буду готовить для тебя завтрак, окей? По второму и третьему кругу — тоже, пока не полегчает.       Уилл знает его слишком хорошо. Иногда Майку действительно нужно просто говорить-говорить-говорить, выплескивать из себя этот бесконечный поток скачущих мыслей, вопросов и списков дел, которые он забывает выписывать в блокноты.       — Тогда, кажется, мы застрянем на кухне навечно.       — Я был бы не против, — Уилл вновь трется о его нос кончиком своего, пальцами убирая завитки отросших волос с лица. Разглаживает морщинку на лбу, брови, щекочет шею. Майк расслабляется и выпрямляется под его пальцами из состояния сжатой пружины, в какую методично скручивается всю неделю. — Я же соскучился, помнишь?       — Я тоже. Но тогда мы все-таки облажаемся с зачислением Холли в школу, и моя мама нас сожрет.       — Или ты сам?..       — Или я сам, — кивает Майк.       — Меня Джейк позвал в тренажерный зал недалеко от «Центра» завтра, может, хочешь с нами? Снимешь напряжение, потом умрешь через пару кругов на беговой дорожке и — мы будем смеяться над этим все воскресенье?       — У тебя же книжный клуб.       — Значит, будем смеяться с перерывом на книжный клуб, — легко соглашается Уилл.       — Позовем Холли?       — Ты же хотел дать ей пространство?..       — И все еще хочу, — недовольно фыркает Майк. — Но с моим графиком — я еще больше становлюсь номинальной фигурой, а не старшим братом. Наверное, ей нужен кто-то?..       — Надежный взрослый, — кивает Уилл, из-за чего смешно бьется лбом о его нос.       Майк снова фыркает, но уже от смеха. Уиллу явно щекотно — и, наверное, немного противно, потому что они оба еще не чистили зубы, и потому тот недовольно пинает его коленом.       — Эй!.. Но да, надежный взрослый. Уверен, Фиона бы так и сказала, — Фиона — его психолог. Ему пришлось напомнить ей о себе в связи с… ну, Хоп. — Но я не понимаю, как таким для нее стать. Как будто у тебя намного больше шансов — и ты вполне неплохо с этим справляешься.       — Только неплохо? — наигранно недовольно переспрашивает Уилл. — Я лучший старший брат, Джейн не даст соврать!       — А вот Джонатан тут бы явно поспорил, — весело хмыкает Майк, засматриваясь на яркие искорки в глазах напротив. Нежная улыбка, любимая родинка над губой. Шипучка в газировке. Искрится и искрится. — Может, взять у него пару уроков?.. Не могу уже думать об этом, — тяжело вздыхает он, сдаваясь, и одним движением сползает ниже, утыкаясь лицом Уиллу в грудь.       Она плавно и ритмично вздымается, заземляя и успокаивая. Тепло — как теплые-мягкие-тяжелые подвальные одеяла.       — Если я скажу «не думай», ты меня треснешь? — Уилл ерошит дыханием волосы у него на макушке. Кожа идет приятными мурашками, рассекаемая от шеи до поясницы.       — Не тресну, потому что для этого придется пошевелиться.       — Тебе все равно придется пошевелиться. Сам же сказал — если мы облажаемся с зачислением Холли в школу, Карен нас сожрет.       — И об этом я тоже не хочу думать, — Майк горестно стонет, сильнее зарываясь лицом в Уиллову футболку и стискивая ее в ловких пальцах. — Все еще гружусь! Только останавливаюсь, отвлекаюсь на что-то другое — и это другое становится новым поводом загрузиться!       — Это дурацкая неделя, — соглашается Уилл. — Сумасшедшая. Я тоже… не перевариваю это все. Но мы на конечной, хорошо?       — Хорошо, — едва слышно выдыхает Майк.       Через несколько часов — снова в выходные, в украденный рывок свободы. Тренажерный зал с Джейком, перерыв на книжный клуб — и пару часов личного пространства для Майка — может, вечер кино с Холли? Наконец-то время наедине с Уиллом, точка опоры в виде их спальни, обломки жарких касаний, горячее, нет, обжигающее рваное дыхание — одно-на-двоих, липкие от слюны поцелуи. Что может быть лучше?       А потом — снова будни. Иллюзия нормальности.       На старт — внимание — марш!