мы гордимся тобой

      Четырнадцатое февраля истаивает в обжигающих липких объятиях друг друга, когда Уилл, захлопнув дверь номера, прижимает его к ней и нежно целует в ключицу, выныривающую из-за распахнутого ворота рубашки. Майк представляет, как растягивает его пальцами до тех пор, пока тот не начнет сумасшедше задыхаться от стонов. Он бы мог написать об этом не один рассказ.       Майк чуть наклоняется, сталкивает их губы в рваном поцелуе.       — Я хочу вылизать тебя с головы до ног. И особенно, — он проходится языком по кромке ушной раковины, и Уилл дергается, фыркает. — Уделить внимание твоей прекрасной заднице, — к которой, конечно же, неизбежно ползут ладони, с силой впиваясь в упругую мягкую кожу.       Ягодицы Уилла были произведением искусства еще до того, как тот начал активно заниматься в тренажерном зале (если бы Майк был честным — еще в старшей школе), но теперь на них отражается результат каждой тренировки, и он клянется, это точно потерянное восьмое чудо света.       О его губы бьется шипучий искристый смех, щедро льется, как то вино, что они пили за ужином в «Ротонде», и он задыхается от всего-всего. Переизбыток чувств подкатывает мурашками, они скребутся вдоль позвоночника, когда Майк за петли джинсов утягивает Уилла в сторону огромной кровати. На ней нелепое пестрое одеяло, но это вполне в духе «Пьер».       Едва ли Майк вспомнит его цвет даже сейчас, с открытыми глазами.       Растекается-расползается краска улиц, огни Нью-Йорка плещутся тут и там, скользят по обнажающейся коже. Сначала летит с плеч рубашка Майка, за ней — свитер Уилла, снимаемый в четыре руки, кожа соприкасается, липнет друг к другу. Губы скользят вдоль пестрого полотна татуировок, их где-то неровные контуры оглаживают подушечки пальцев, пока наконец все внимание не берет на себя та, о ком не прекращались мысли весь вечер.       Задница Уилла.       Майк с удовольствием перехватывает всю инициативу, командует:       — Детка, ну-ка развернись, — и Уилл хмыкает, слушается и — совершенно точно плавится под его руками. Майк поддевает пальцами края его джинсов, вжикает молния, и затем те нетерпеливо сползают к коленям. Он заботливо помогает спустить их ниже, заодно проходясь поцелуями по напряженным Уилловым икрам. От его кожи, мягкой, нежной, пахнет отельным мылом, и Майку хочется раствориться в этом аромате, укутаться в него целиком.       Что-то цветочное и нежное, такое далекое от привычного их мира, будто они и правда телепортируются в другую реальность. Впрочем, Майк не имеет ничего против.       Уилл рвано выдыхает, когда дыхание проходится вдоль кромки волос, широко распахивает рот и глаза — цветет Лихолесье. Майк скользит зигзагами поцелуев по коже, она как жженная карамель, и это лучший из возможных десертов на ужин.       Он оттягивает большими пальцами трусы, воздух лижет кожу Уилла, а ткань натягивается тонкой гармошкой, прорезая ягодицы. Воздух разбивает еще один рваный выдох, а у самого Майка дыхание совсем перехватывает — зрелище великолепное. Пухлые ягодицы, налитые напряженными мышцами, податливо натягиваются под слоем ткани, так, что желание исцеловать их приходит почти мгновенно. Майк скользит губами по коже, та идет мурашками, тонкие волоски щекочут его нос.       Сейчас, зимой, кожа у Уилла совсем бледная, но летом тот очень легко цепляет загар, возвращаясь неизменно из поездок к Синклерам с пленкой карамели на коже. В том числе, на ягодицах, потому что во дворе Мэйфилд обязательно выставляет шезлонги. Разглядывать его в такие моменты — одно удовольствие.       Впрочем, и сейчас, будучи таким же бледным, как Майк, Уилл — просто произведение искусства. Он озвучивает эту мысль и слышит в ответ тихий смех, разбиваемый о плед на кровати.       — Я люблю тебя, милый, — добавляет Уилл, изгибая шею так, чтобы словить его взгляд. Майка захватывает буйно цветущее Лихолесье, и он с удовольствием весь в него валится. Слышать от него эти слова — всякий раз удивительно и так… нервно.       Сколько шансов слышать их Майк упустил.       Как же он рад сейчас делать со своей стороны все для того, чтобы больше не упустить ни единого.       И сейчас Майк с усердием возобновляет свои точечные поцелуи вдоль и поперек ягодиц Уилла, совершенно безобразно натягивая и слюнявя черную ткань трусов. Язык вяжет, кожа идет мурашками — и сразу у обоих. Он с наслаждением доводит ткань до состояния, что вот-вот и — выжимай. Уилл в ответ уже нетерпеливо ерзает и что-то неразборчиво ворчит в плед, но Майк не переспрашивает, целиком и полностью поглощенный своим занятием.       Чувствовать под пальцами дрожь — наивысшая награда.       Наконец Уилл не выдерживает, снова оборачивается и вперивается в него недовольным взглядом:       — Я сейчас сам тебя раздену и трахну.       — Я же обещал облизать тебя с головы до ног, — Майк счастливо усмехается, пожимая плечами. Совсем растекается по кровати, складывает, как примерный ученик, руки на ягодицах Уилла и упирается в них подбородком. — Я… разгоняюсь.       — Я тебя убью, — отвечает Уилл, показательно хмурясь. — Трусы хотя бы сними!       Майк бы пошутил что-то про крестик, будь хоть немного религиозен, но вместо этого он мучает Уилла еще парочкой коротких поцелуев и наконец послушно стягивает уже напрочь вымокшую ткань.       Кожа под его пальцами — вся в нетерпеливых мурашках, на бедре у Уилла тоже татуировка — лиана с шипами, набитая по его собственному эскизу, и Майк проходится по ней языком, лижет широко и ровно, наслаждаясь солоноватым вкусом кожи. Лопатки под его пальцами чуть содрогаются, Уилл издает тихий вздох — тихий, потому что ни в одном из домов, где он жил, не было адекватной звукоизоляции, а потому умение не шуметь прокачано на максимум. Иногда тот может плавиться прямо под прицельными прикосновениями, но не издавать ни звука.       Порой Майк завидует этому умению — как сейчас, когда с ними живет Холлс. Но куда больше грустит о том, как редко слышит своего Уилла, его выдохи, его отчаянный скулеж, его рваные стоны. И все же, когда те случаются, он на седьмом небе.       Так и сейчас, когда поцелуи набирают интенсивность, зубы пару раз цепляют кожу, на бледном полотне остаются следы, льется и растекается краска, — Уилл едва слышно, но протяжно стонет, будто уже против своей воли, совсем не контролируя тело.       И это приводит Майка в восторг. Он раздвигает ягодицы, с силой впиваясь в них широко расставленными пальцами и наслаждаясь их упругостью. Уилл шипит от того, как резко холодный воздух лижет кожу, та — снова мурашками. Его хочется облизать с головы до ног. Но у Майка пока что планы на одно конкретное место — зарывается в ягодицы лицом, чувствуя, как те прижимаются к его щекам и буквально… ну, окружают. Уилл смеется, но этот тихий смех обрывается, когда дыхание разбивается о его кожу. Дергается. Майк, продолжая с удовольствием в нем утопать, слепо скользит рукой выше, к пояснице, чуть надавливает, и та послушно прогибается под его указаниями. Он на мгновение выныривает, любуется открывшимся зрелищем и подхватывает Уилла под животом, подтягивая задницу повыше.       — Я уже так не гнусь, — недовольно возмущается тот.       — Нам еще и тридцати нет, заткнись, — отмахивается Майк. — Пойдем на йогу, а не тягать железки — снова начнешь.       Ответить Уилл не успевает, потому что Майк вновь зарывается лицом в его ягодицы и проходится языком вдоль сжатых складок. Те под прикосновением расслабляются, и язык легко проникает внутрь. Мышцы под его пальцами начинаются мелко подрагивать, когда Майк, напрягая язык, начинает двигать им поступательно. Черт, как же давно он этого не делал и какое же это упущение.       Уилл ломается и дрожит под его пальцами, заходится тонкими стонами, пока Майк старается углубиться языком все интенсивнее, растягивая уже гладкие и скользкие стенки. Доводить его до исступления — лучшее в мире хобби. Движение вверх — Уилл шипит, холодный воздух лижет обнаженную до неприличия кожу, движение вниз — и он задыхается, срываясь в тихий скулеж. Майк сильнее стискивает пальцами влажные и липкие от пота бедра, напряженные, дрожащие.       Ощущение стальных мышц под его руками пьянит. Он раскладывает Уилла на отдельные составляющие, буквы рассыпаются, льется краска и.       И все же язык немеет и идет судорогой. Разочарованно Майк отрывается — в ответ недовольный вздох, и не ему винить — и тянется вперед. Он практически накрывает Уилла собой, дотягиваясь указательным пальцем до его губ. Тот понятливо их распахивает, щедро облизывает, обхватывает так, что у Майка начинает ныть член.       С рваным выдохом он сползает обратно, вновь начинает судорожно и совершенно хаотично целовать ягодицы Уилла, заходится восторгом и обожанием. Проникает указательным пальцем через кольцо мышц, медленно, неторопливо преодолевая сопротивление, возвращается языком. Снова — как можно глубже, проваливаясь через мягкие скользкие стенки.       — М-Майк, — рваные выдохи Уилла как ангельское песнопение для его ушей. — Ах… М-Ма-а-айк.       Сердце колотится как безумное, дрожь Уилла накладывается на его собственную — пик, резонанс. Пальцы стискивают с силой упругую кожу, и Майк мечтает в нее вплавиться совсем, с концами.       И все же — язык опять сводит судорогой, кажется, он непозволительно отвык. Переключается на нежные медленные поцелуи, продолжая неторопливо двигать пальцем на одну костяшку и собирая стоны как самую главную драгоценность. Уилл вздрагивает и замирает под его прикосновениями, его пресс напряженно дрожит, когда Майк скользит вдоль его тела пальцами.       Его любимое произведение искусства.       Наконец, он возвращается к движениям языком, вверх-вниз и по часовой, а затем — против часовой стрелки, не напрягая язык, чтобы тот вновь не свело спазмом. Но Уиллу будто достаточно и этого, он хватает пальцами простыни — Майк чувствует, как натягивается ткань.       Отчаянный скулеж:       — Не останавливайся, М-Майк, н-не останавливайся, — и Майк не останавливается.       Наконец Уилл рассыпается под его прикосновениями, хотя от переизбытка впечатлений он совсем забыл про стимуляцию члена — понимает с досадой. Но Майк рассчитывает, что у него будет еще минимум один шанс исправить оплошность — в зависимости от того, насколько поздно они планируют завтра вернуться в Уильямсберг.       Уилл нежно смеется, когда он щекочет дыханием поясницу, проходясь поцелуями и непрерывно проговаривая:       — Какой же ты красивый, — поцелуй. — Такой потрясающий, — еще поцелуй. – Уилл, — и еще. — Ты бы себя видел, — и еще. — Как же я тебя люблю.       Поцелуи превращаются во влажные чмоки, и Уилл переворачивается на перекрученных липких простынях, находит его губы своими, а пальцами — его еще напряженный член. Майк на мгновение прикрывает глаза, и под веками неистово пляшут искры.       Это похоже на сон — самый сладкий и самый короткий. Уилл в его объятиях, утомленные тела, смятые дорогие простыни. У них впереди тут еще не один час, но рано или поздно это все неизбежно закончится. Красивая сказка, но их дом — не тут.       Их дом, как ни странно, Уильямсберг.

* * *

      И по возвращении тот тоже оказывается будто нарисованный — весь сказочный и игрушечный. Напоминает анимацию «Диснея», а ведь Уилл даже пробовал как-то туда устроиться, но ему отказали. Впрочем, он и сам был не особо в восторге от предложенных условий.       Это было в прошлом году, но еще до… ну, утраты Хоппера.       Теперь Майк мысленно проговаривает это слово — щупает его так и этак, привыкает. Оно горчит на языке, как пепельный дым, которым их травит Уилл.       Майк даже не ворчит, а внутри не зудит никакое желание попросить сигарету и для себя. Уилл сидит на бордюре, жмется к нему плечом — и это самое лучшее в мире ощущение. Он так долго отчаянно искал его, а потом искал в нем себя, а теперь он цельный и отдельный, а потому это чувство в миллиард раз слаще. Как газировка с шипучкой «Поп Рокс» — такой для него Уилл.       Точка касания, от которой по коже расходится мягкое тепло. Как персональное солнце под боком.       Майк слепо находит губами висок Уилла, целует, и волоски колют кожу и лезут в нос. Хочется чихнуть, еще и от дыма глаза слезятся, но он ни за что бы не променял это чувство, этот день, это все.       Шипит сигарета, потрескивает, как костер, когда Уилл вытягивает из нее весь табак, яд и канцерогены себе в легкие. А пьянит почему-то Майка.       Он улыбается — а мир улыбается ему в ответ.       Уильямсберг по-прежнему сладковато-душный от травки, пестрый и рваный, но — такой свободный. Пусть и трущобы, но они ему по душе.       — Знаешь, я… я так рад, что тем летом решился тебе позвонить, — тихо говорит Майк. Шипит и тлеет сигарета. Тогда, во время злополучного столкновения у регистрационной стойки, Уилл оставил ему свой новый номер — просто на случай… на случай. Майку же никакие случаи не были нужны — не после того, как они на пару лет потеряли всякую связь, а отголоски прошлого перепадали ему только в разговорах с Дастином и Лукасом по телефону.       Майку не нужны были случаи — нужна была смелость.       В тот же день он сел перебирать свои немногочисленные вещи, и письма Уилла, написанные и отправленные на первом курсе, стали и пинком под зад, и ударом под дых.       Майк нестерпимо скучал по своему лучшему другу, по человеку, которому можно было не объяснять, потому что тот знал его как облупленный.       — А я рад, что оставил тебе свой номер, — Уилл трется виском о его плечо, как кот, и Майку становится щекотно — но где-то внутри, в грудной клетке, за ребрами, а потому он смеется. Смех, как искристая газировка, пенится.       Уилл с улыбкой тушит сигарету о все тот же бордюр и все-таки подхватывает его смех.       Вот его он любит - такого разного, дурашливого, серьезного, смелого, сильного. Того, кто согласился с ним дружить в пять, и того, кто согласился с ним дружить в двадцать три. А ведь Уилл сомневался - ну, уже после того, как дал номер. После всего пережитого, после радиомолчания длиной в весь Блумингтон, он тщательно берег себя и свое сердце, набрался смелости и сил, отпустил. И вот - Майк и чертовы презервативы.       Майк рад, что не подкачал тогда. Не разочаровал.       И им обоим удалось вспомнить, почему Уилл когда-то его полюбил, еще будучи подростком.       А Майк и не переставал никогда. Просто теперь нет необходимости лгать самому себе. Уже столько лет нет.       Теперь он цельный.       — Думаю, нам нужно чаще выбираться на свидания, - Уилл, глядя на него с нежной улыбкой - и в глазах него весь мир, - выдыхает тихо, тише шипения сигареты.       Майк согласно угукает, а через секунду, подумав, смотрит из-под ресниц и показательно дует губы:       — Совсем меня никуда не водишь!       — Да будь твоя воля, ты бы в кровать врос, Майк, — не подыгрывает ему Уилл, фыркая, и в чем-то тут истина. В его идеальном розовом мире они вылезают из-под одеяла только для того, чтобы забрать доставку еды у порога. Стопка книг высится у него прямиком рядом с ножкой кровати — только руку протянуть, презервативы — если не в ящике (а как назло обычно они где угодно, но не в ящике), то либо под кроватью, либо просто в пределах спальни; да и Уилл может рисовать в скетчбуке, необязательно же все на холстах. Майк был бы не против застрять так на недельку-две.       И все же даже сейчас уже нужно потихоньку подниматься, разминать затекшие суставы и ползти по лестнице на свой этаж. Теперь они живут не одни, с ними Холли, и с этим нужно считаться.

* * *

      С этим определенно нужно считаться. В квартире тихо, оглушительно, мертвенно тихо, это бьет по барабанным перепонкам сильнее любого шума, точно уши закладывает на борту самолета или в метро. Уилл на мгновение сжимает его пальцы, делает глубокий вдох:       — Проверишь?..       — Да, конечно, — отрывисто кивает Майк, гадая — Холли сейчас у себя или где-то на улицах Нью-Йорка, растерянная, одинокая, но очевидно свободная. Ее ботинок нет на пороге, но и у нее, как жительницы пригорода, нет привычки разуваться, чтобы беречь полы. Это Майк и Уилл практично переобуваются дома в тапочки — зимой, чтобы не текло с ботинок, летом, чтобы не мыть квартиру лишний раз. В доме родителей ему, конечно, такое было бы дико.       Так что нет ничего удивительного, что «Мартинсы» отсутствуют на пороге, но… так тихо. Так оглушительно тихо.       Он проскальзывает мимо кухонного полумрака, мимо прикрытой двери гостиной, затем — кабинета, и вот — две двери напротив друг друга. Их спальня и спальня Холлс, ее временное убежище, из которого еще не вывелся запах «Уайт-спирита», сейчас — снова наглухо запертое. Майк делает один рваный вдох, набираясь странной решимости, прежде чем постучать.       Стук гулко рассеивается в пространстве темного коридора, успокаивают отголоски шума, создаваемого Уиллом где-то на кухне — разбирает сумки с их свидания, и все же из комнаты Холлс — ни звука. Майк повторяет, дробя костяшками морзянку, но — ни-че-го.       надо позвонить? или прежде распахнуть дверь комнаты, чтобы, ну, просто удостовериться? где, черт возьми, она может быть? почему ни одного звонка? почему от них не было ни одного звонка? ей не пять, ее не нужно контролировать, с ней не нужно справляться, но неужели из них настолько хреновые взрослые, что…       Из-за захлопнутой двери доносится тонкий вымученный стон. Майк вовсе его не услышал, если бы не обратился весь в слух, напряженно пытаясь продумать дальнейшие их с Уиллом действия.       Невольно с губ срывается выдох, полный облегчения, — по крайней мере, она дома. По коже суетно бегут мурашки вперемешку с липкими каплями пота, из-за нервного напряжения Майк совсем забывает о кожанке, что еще висит на плечах и уже не греет, а жарит. Не задумываясь, он распахивает дверь — время близится к четырем часам, а Холли еще в кровати? то ли интуиция, то ли паранойя не шепчет, а буквально орет — что-то не так.       Он бы рад не преступать границы, но… черт возьми, ему просто панически страшно за нее, и ведь даже Уилл чувствует тут что-то не то еще на пороге.       И вот Холли действительно в спальне, действительно спит, вот только… вот только у нее будто бы жар, и Майк, повидавший всяких подростков в «Центре» и сам торчавший какое-то время на первых курсах в Блумингтоне, сказал бы, что это ломка как она есть. Тонкое хрупкое тело на свернутых в жгут простынях пытается спрятаться за слоями одежды, но никак не может скрыть ни судорожную дрожь, ни пот, растекшийся пленкой по коже, ни рваное учащенное дыхание. Губы совсем синие, точно мертвые. Его всего прихватывает одним огромным спазмом, он замирает, растерянный, абсолютно напуганный, не в силах ни на пол сползти, ни рядом на кровать.       В нос забивается тонкий кислый запах, но, быть может, это желчь подкатывает к горлу.       Внутри что-то быстро, но мучительно отмирает. Сердце колотится точно чокнутое, у него у самого уже дрожат все конечности, ходит ходуном челюсть, зуб на зуб попадает едва-едва, и в этот раз — мастер планирования, контролер, рассказчик — он совсем не знает, что делать. В голове — ни единой связной мысли, лишь гулкая пустота.       А потом дверь распахивается снова. Майк заторможенно оборачивается на Уилла и совсем деревянным, ломким голосом тянет, кажется, едва слышно и едва разборчиво:       — Звони в «девять-один-один».       Едва ли он вспомнит, какое выражение лица было у Уилла, что он сам делал и о чем думал, нервно вышагивая по комнате Холли. Дамбу точно прорывает, и теперь поток мыслей нескончаемый, бурный и пестрый-это-ломка-моя-сестра-наркоманка-что-это-это-героин-это-чертов-хмурый-блять-блять-блядское-блять-как-как-мы-это-проморгали-тоже-мать-его-взрослые-пространство-ебаное-пространство-почему-как-это-не-это-не-       — Это не то, что я думаю? — нервно и напряженно уточняет Уилл у парамедиков, женщины и мужчины, провожая их от порога квартиры до комнаты Холлс. Майк слышит это точно через слой воды, роем мечутся мысли, он стискивает пальцы до побеления, скрипит кожанка, так и не стянутая с плеч. Специалист неотложки — это женщина — мягко отводит его в сторону, но стальным голосом выговаривает что-то, Майк даже не разбирает, что, пока напарник опускается перед раскладушкой Холли на колени, чтобы оценить ее состояние. Майк едва сдерживает крик, когда тот проверяет, без сознания ли она, потому что, черт возьми, конечно же, она без сознания! Но да, чертов протокол, и — Уилл хватает его за плечо, с силой стискивает, будто угадывает мысли и старается привести в чувства, хотя сам трясется и толком ничего не соображает.       Сложно сказать, что именно с Холли, — таков ответ парамедика. Нет, сэр, мы не можем утверждать, что это наркотическая ломка, без соответствующих анализов, но симптомы…       симптомы-симптомы-симптомы.       Вся его жизнь в последние недели — одни сплошные симптомы. И стоит один раз, один чертов раз отпустить контроль, забыться, просто хорошо провести время с Уиллом, просто ни о чем не думать, как все снова рушится, снова валится, все нормально, все нормально, все-летит-к-чертям.       Майк осознает, что задыхается, только когда Уилл утягивает его в угол комнаты, отворачивая от бледной разрушенной Холлс, кладет пальцы себе на грудь, зеркально отражает жест и буквально напоминает снова дышать. Квадратное дыхание, вдох и выдох на четыре, шумные, с усилием, чтобы протолкнуть воздух сквозь спазмированные легкие. На вопросы парамедиков отвечает уже самостоятельно, перехватывая инициативу у Уилла и давая ему эту спасительную передышку. Ну, в общем и целом, все ответы сводятся к тому, что Майк понятия не имеет, что произошло, и теперь не знает, стоит ли упоминать расстройство пищевого поведения, если все это время, возможно, — только возможно! — героиновый шик все же был в прямом смысле этого слова.       И какого черта он вдруг оказался внутри романа Уэлша «На игле»? Хочется нервно усмехнуться, но выходит, скорее, судорога.       Об анорексии он так ничего и не говорит.       Холли ставят катетер в вену, и Майк не может утверждать точно, но, возможно, его вздох был слишком громким, когда он увидел пусть и смертельно бледные и тонкие, но чистые руки. Наконец — госпитализация, от слова «нестабильна» его берет дрожью и — как родственник, именно Майк отправляется на машине скорой помощи вместе с Холлс и уже тянется закурить, но вспоминает о данном себе — и Хопперу, где бы тот сейчас ни был, — обещании. Он бросает эту дрянь, никаких срывов.       С тяжелым вздохом Майк валится на сидение в машине, отчаянно стискивая ладонь Холли. Уилл остается где-то там, в ржавых огнях Уильямсберга, обещая приехать почти сразу, разве что захватить с собой хоть какие-то вещи. Почему-то Майку вспоминается, как точно так он ехал в мемориальную больницу Хоукинса вместе с Лукасом и Эл, до последнего гадая, какого черта тут забыл. Наверное, чтобы быть рядом. Не для Мэйфилд, но для своих друзей, каким бы дерьмом в свои пятнадцать он ни был.       Майк часто навещал и Макс, и сторожащего ее Лукаса, тщательно стараясь не пересекаться с Уиллом — не тут, не в больничных коридорах, где это неизбежно скатывается к совершенно определенным воспоминаниям.       И вот теперь — теперь. Медики вливают Холли что-то — это физраствор, сэр, — мониторят пульс, давление, стабилизируя ее состояние. Майк моргает — раз, два, и все же смаргивает, но не пугающие мысли, как обычно, а слезы. Они катятся по щекам непроизвольно, и ему совершенно плевать на мнение каких-то медиков — да, он живет с мужчиной, да, он ревет, как девчонка, нет, как самый настоящий взрослый мужик, потому что с хрена ли ему стыдиться этих слез, пока его сестра, его сестра…       Майк все моргает и моргает, не в силах поднять отяжелевшие руки и стереть чертовы дорожки слез. Те катятся к подбородку, закатываются под ворот его праздничной синей рубашки, у них же праздник, да, а его волосы все еще наверняка в пестром акриле, и перед глазами — холст, а на нем маленькая девочка силуэтом, с розово-голубыми хвостиками.       Дыхание вновь срывается, но волевым усилием Майк заставляет себя держаться. В конце концов, они оказываются на пороге «Вудхалла». Черт, надо позвонить Уиллу, тот наверняка рассчитывал на Манхэттен.       — Черт, сюда?       — Это ближайшая больница с круглосуточной экстренной помощью, — отвечает ему женщина словно бы извиняющимся тоном. — Здесь возьмут анализы и стабилизируют состояние. А там видно будет. Если угодно, вы можете наблюдаться в «Бикмане» или где еще, — она дергает плечом с явным пренебрежением, и Майк стискивает зубы.       Да они бы жили на чертовом Манхэттене, если бы не его риск потерять работу, черт возьми! Сейчас Майк как никогда ненавидит систему, чертовы правила, в которые приходится себя втискивать, иллюзию нормальности — Холли даже нормальную медпомощь получить не может из-за… из-за того, что ее брат любит не только женщин, но и мужчин.       И какого-то хрена это его вина?       Майк дышит на счет, пытается скрутить кран, выпустить немного клокочущей внутри злости, чтобы не взорваться совсем уж в край, призраком следует до палаты, в которую определяют Холли. Двери — ну разумеется! — захлопываются перед его лицом, и его просят пройти для регистрации. Бумага — серая, стены — тоже бетонно-серые и шероховатые, все в непонятных пятнах и разводах, если приглядеться, и Майк предпочитает больше не приглядываться. В момент, когда он дрожащей рукой подписывает очередные бумажки, отвечает на вопросы о страховке, по инерции дышит и двигается, его набирает Уилл.       — Я еду, ты уверен, что вы в «Вудхалле»?       — Да, — зло выдыхает Майк, потому что ну — он умеет читать, правда? он не идиот!       — Черт! Это…       — Полное дерьмо, — договаривает за него Майк, и медсестра недовольно шикает. Знала бы та, что он учитель литературы и его словарный запас, спасибо детям, обогащен не только простеньким «дерьмо» и «блять».       Уилл приезжает, может быть, минут через пятнадцать. Уводит его в сторону, насильно усаживает на кресло, впихивая бумажный стаканчик с кофе, прихваченным, видимо, по дороге. Справа от Майка валится спортивная сумка, Уилл поясняет:       — Сменная одежда. Захватил что-то… поудобнее, — его голос тихий, тоже чуть рваный. Он осторожно переплетает их пальцы, и Майку становится немного легче дышать. — Тут, кстати, в лобби мурал Кита Харинга, — Уилл вдруг стекает по его коже мягкой патокой, стараясь, возможно, успокоить. Кого из них — неясно, и, вероятно, сразу обоих. — А я и забыл. Прямо как в «Центре». Есть в этом что-то… обнадеживающее.       — Да уж, — невесело хмыкает Майк, и все же от этой мысли и ему становится немного легче. Жмется осторожно к сильному стальному плечу, которое, конечно, если приглядеться, тоже ничуть не стальное — сваренное уголком, так, один каркас, и тот сейчас шатается на ветру. Они по очереди подхватывают и поддерживают друг друга, чем и как могут, и тут бы точно не помешал кто-то третий, но вечер воскресенья и — ни у кого из них нет достаточно близких друзей здесь, чтобы их тревожить. Мэйфилд сорвалась, будь они хотя бы в одном штате. И Лукас, и Дастин, и, конечно, Эл-Джейн-Ариадна. Любой из партии, потому что они уже не друзья, а полноценная пестрая-куцая семья. Майк понимает, что дрожит, и его собственная дрожь множится на дрожь Уилла — так себе резонанс. — Знаешь, когда все это закончится… можно устроить ваншот. Так, на какой-нибудь из выходных.       Уилл немного шевелится, оживляется:       — Да? Мы же тысячу лет не играли. Вдвоем?       — И совершенно зря, — Майк дергает уголком губ. — Погрязли во всяких нудных взрослых делах… думаю, мне это нужно. И Холли, думаю… думаю, она бы сыграла с нами? Мы говорили с ней об этом однажды.       — Звучит здорово, — откликается Уилл, отпивая свой кофе из стаканчика. Майку становится немного легче дышать — их совместная дрожь чуть утихает. — У Дженны дочь вроде тоже увлекается, можно было бы…       — Сэмми или Лиза?       — Лиза, — это младшая дочь Дженны, Майк знакомился с обеими на позапрошлый день Благодарения, милые девчонки. Сэмми — лесбиянка, и вышла из шкафа еще в средней школе, а потому Дженна стала активисткой и волонтером «Центра», хотя и без того обладала достаточно прогрессивными взглядами. Может, именно поэтому ее дочери выглядят такими счастливыми. Ее муж, и Майк честно не может вспомнить имя, потому как пересекался с ним буквально раза два, тоже волонтер «Центра», пусть и не такой активный. Ему это все не очень-то и близко, но любовь к дочерям обязывает. Сэмми уже в колледже, а Лизе сейчас около четырнадцати. В целом, может, поладит с Холли, разница не такая уж непреодолимая.       — Можно, — улыбка получается даже не вымученной. — Как-нибудь… обсудим идеи, да?       Уилл угукает ему в плечо, подталкивает стаканчик с американо к губам, — точно, сейчас уже, наверное, около пяти, а последним приемом пищи у них был завтрак в отеле. Майку сложно сказать, сколько еще проходит времени, — минуты тянутся, липкие и томительные, от них хочется отмыться мочалкой или жесткой губкой, но, в конце концов, к ним выходит, ну, судя по всему, врач.       — Мистер Уилер? — он подрывается с места, уже успевший прикрыть глаза и раствориться в холодных больничных стенах. Здесь ни солнечного света, ни тепла, все мертвое, абсолютно не живое. А вот врач — доктор Раньон — вся светится. У нее светло-рыжие волосы, которые могли бы буйно виться кудрями, но их сдерживает заколка-краб в покорном пучке. Из-под хирургической рубашки выглядывает ярко-голубой лонг, на бейджике объемные наклейки, видимо, щедрый подарок кого-то из ребятишек, привезенных сюда для экстренной помощи.       — Да, — Майк неловко отставляет стакан, не глядя, едва не роняет — Уилл подхватывает.       — Мы получили результаты анализов крови мисс Уилер, — под глазами доктора Раньон лежат тени, но морщинки — от улыбки, а не напряжения, и это утешает. — Она в стабильном состоянии, и мы готовы огласить уточненный диагноз. Пройдемте со мной?       — Да, конечно, — Майк спохватывается, оглядывается, моргает, снова моргает и — нет, он не готов оставлять его здесь, проходить это в одиночку, когда есть тот, кто может и готов быть рядом. Да и Уилл с ума сойдет в ожидании — уже нервно кусает губы и трясет ногой. Холли ему не сестра, но он тоже знает ее с детства, Уилл — часть его семьи, кто бы там что ни думал, и имеет полное право быть рядом. — Может ли… может ли мой партнер присутствовать при этом разговоре?       — О, — доктор Раньон устало моргает, окидывает Уилла взглядом, но не удивляется. Даже не морщится. — Конечно. Прошу вас следовать за мной.       И они идут мимо палаты Холли — Майк пытается зацепиться за нее взглядом, пальцы переплетаются, сжимаются — не расцепить, и вот они — единое целое, единым фронтом, команда, может, и не отличная, но. Какая уж есть.       — Спасибо, — шепчет Уилл, и Майк не уверен, что именно ему стоит благодарить.       В кабинете доктора Раньон только один стул напротив стола, другой — совсем в углу, у окна. Уилл тактично замирает у стены, чтобы и не нависать, и быть рядом. Майк растерянно на него оглядывается, не желая терять контакт, но вот — кашель, призывающий ко вниманию, солнечный рыжий, тепло, свет. Доктор Раньон мягко улыбается, хотя в ее взгляде читается сталь.       — Мистер Уилер и, — она поднимает взгляд на Уилла.       — Мистер Байерс, — подсказывает тот.       — Мистер Байерс, — кивает доктор. — Я не буду ходить вокруг да около. У мисс Уилер острая интоксикация. Мы нашли в ее крови следы слабительного препарата в дозе, значительно превышающей терапевтическую, — кажется, его сердце совсем замирает. Майк чувствует, как деревенеют конечности, по позвоночнику — предательская ломкая дрожь, из-за спины — испуганный выдох Уилла. — Кроме того, — с нажимом продолжает Раньон. — У нее тяжелое обезвоживание и критически низкий уровень калия. Тем не менее, хотя мисс Уилер и не в сознании, она стабильна, и мы делаем все возможное для того, чтобы так и продолжалось. Однако, вызови вы скорую несколько позже… я думаю, вы представляете, что могло бы быть, — и Майк, к сожалению, представляет слишком ярко. Организм ест сам себя — а затем и мозг — разрушается, умирает-умирает-умирает, Холли могла умереть, Холли могла?.. — Мистер Уилер, — в солнечном тепле доктора Раньон вновь просыпается суровая сталь. — Она стабильна. Но это серьезная ситуация. Калий — это электролит, который необходим для работы сердца. Когда его уровень падает слишком низко, сердце начинает биться хаотично, что может привести, в том числе, к остановке. Кроме того, мы видим признаки обезвоживания. Ее организм пытается компенсировать потерю жидкости, но почки уже пострадали. Если бы это продолжилось, они могли отказать.       Майк не уверен, что он вообще дышит. Уилл подходит ближе — чувствует кожей — растерянно хватается рукой за спинку его стула, хочется опереться, а может, вообще спрятаться. Такой вот он надежный взрослый? Ему казалось… казалось… несмотря на игру, на свое представление, Холли все равно идет навстречу — может быть, все же его слышит? Но… они ведь ни разу толком не говорили о том, что для нее эти голодовки, что для нее еда. Враг или друг, инструмент… черт, да Холлс все время бежит от ответа, как бы они ни старались подобраться ближе, показать — мы хотим, мы можем помочь, пожалуйста, доверься, пожалуйста, Холли!       — Слабительное в таких дозах — это яд. Огромный удар по организму.       — Это было похоже на ломку, — хрипло выдыхает Майк, стискивая пальцами ткань брюк. Они все еще сверкают на свету, если приглядеться, но сейчас этот фосфорический блеск — насмешка.       — Следов опиатов или других запрещенных веществ мы не обнаружили, — качает головой доктор Раньон, и Уилл за спиной со свистом выдыхает сжатый воздух. — Но ее состояние очень похоже на ломку, потому что обезвоживание и электролитный дисбаланс дают схожие симптомы — судороги, тахикардию, спутанность сознания. Мистер Уилер, мистер Байерс, как давно мисс Уилер ничего не ест?       — Она… она ела, — оборонительно выдыхает Уилл, и Майку хочется горько усмехнуться. Он устало трет глаза ладонями, сейчас совершенно сухие. Жжение помогает сосредоточиться. Кажется, стаканчики с кофе остались на креслах у палаты Холли. Восторг.       — Брось, Уилл, — тихо выдыхает Майк. — Ты же… мы же говорили, — и он совсем, ни черта не рад, что его опасения подтверждаются, да еще и, черт возьми, так. — Она, может быть, ела пару раз, — поднимает он взгляд на доктора Раньон. — Сложно сказать. Она живет с нами около трех недель, но по словам родителей… вероятно, это продолжается уже давно.       — Это явно не первый эпизод, — кивает доктор согласно. Однако в ее взгляде тоже мало радости. — Вы знали, что у мисс Уилер есть доступ к слабительным? Вы знали, что она их принимает?       — Нет, нет, — Майк широко распахивает глаза. — Мы и подумать не могли… Я даже представить не мог, что… но она вызывала рвоту. Один раз точно.       — Вы знаете, на что это похоже, мистер Уилер?       — Расстройство пищевого поведения, — Майк поджимает губы, челюсть идет острым напряжением, причем то отдает болью и будто бы сразу в висок — так долго он ее совсем не расслабляет. — Мы… наводили справки.       — Мы переведем ее в отделение, — продолжает Раньон, кивая на его слова. — Сейчас главное — стабилизировать состояние, восполнить баланс жидкости и электролитов. Это займет несколько дней. Но потом… вам стоит не только наводить справки, мистер Уилер. Необходимо задуматься о психиатрической помощи — у вас есть страховка?       — Психушка? — сипит Майк.       — У нас есть страховка, у нас и у родителей Холли, — берет на себя управление Уилл, видимо, оправляясь от собственного шока.       — Мисс Уилер понадобится психиатр, мистер Байерс, возможно, стационарное лечение в специализированной клинике. Я могу дать список контактов…       — Да, было бы замечательно, спасибо, — Уилл кивает болванчиком на каждое слово, а Майк не может оторвать от него взгляд и вновь посмотреть на врача — не после слов о психушке. Уилл — весь выцветший и бледный, встрепанный и сжатый, и он сам — наверняка ничем не лучше. Бледные тени самих же себя еще вчерашним вечером.       — Я не эксперт, — добавляет доктор Раньон напоследок, уже неторопливо складывая бумажки с анализами и поднимаясь со своего стула. — Это не моя специализация. Но подозреваю, что передозировка слабительным препаратом — не случайность, мистер Байерс. Скорее всего, мисс Уилер хотела… скажем, «очиститься». Возможно, все же, она пыталась поесть, но не смогла совладать с собой.       Майк не уверен, должно ли это звучать ободряюще, но внутри что-то щелкает. Кабинет доктора Раньон запоминается ему примерно ничем, ведь большую часть времени на глазах была зыбкая пелена, и теперь больничный коридор отрезвляюще бьет острым холодом.       Холли всю неделю играла с едой, держала ее поблизости, создавала иллюзию и… заигралась. Не смогла совладать с собой, да?       Майк стискивает пальцами ткань брюк внутри карманов и сцеживает воздух с усилием, какого не требуется в обычном состоянии.       — Вы можете остаться сегодня тут, рядом с ней, — доктор Район перехватывает его взгляд. — Но я советую отправиться спать, завтра будет долгий день, мистер Уилер.       — Я… — он оборачивается на Уилла, тот коротко кивает. — Мы останемся. Она… она скоро придет в себя?       — Сложно сказать, — Раньон шумно вздыхает, глядя на них с сочувствием. — Но это точно случится, — и даже расщедривается на мягкую улыбку. Кажется, Майк понимает, за что у нее наклейки на бейджике. И как только ее занесло в такое дерьмовое место, как «Вудхалл»?       Едва ли он сможет охарактеризовать, что творится внутри, когда механически движется с Уиллом к креслам — а ведь стаканчики с остывшим кофе прилежно остаются на месте, даже никто не спер — механически ищет в телефонной книге директора Хоггинса, механически набирает его же и отпрашивается, объясняя свой незапланированный отгул состоянием сестры, механически выслушивает, что это уже второй раз за месяц, и так не годится, но все же слышит заветные соболезнования и «жду вас в среду, Уилер», а сам в ответ еще раз извиняется за личный звонок в такое время еще и в вечер воскресенья. Еще одни соболезнования и — пытка заканчивается. Примерно через полчаса, когда он уже успевает тревожно задремать, его будят телефонная трель и тормошащий его Уилл.       — Келли, — сонно поясняет тот, и Майк со вздохом отвечает на звонок.       — Мне написал Кларк, потому что ему написала Аманда, потому что ей позвонили из администрации с просьбой провести замену у твоих шестых и седьмых классов.       — Клуб сплетников, — устало фыркает Майк. Внутри все жжется и свербит, но как-то вяло.       — Что у тебя там стряслось, Уилер? — сквозь стрекот помех выдыхает Келли. — Неужто такое бурное свидание?       — У меня сестра в неотложке, Келли, — сквозь стиснутые зубы шипит он, чувствуя, как Уилл успокаивающе хватает за руку.       — Оу, черт, Майк, прости! Как она? Это все то же?       — Вероятно, все то же, — горько хмыкает Майк.       — Нужна какая-то помощь? — неожиданно спохватывается Келли. — Твоя художница с тобой, верно? Привезти вам какие-то вещи, еду?..       — Все в порядке, — тихо выдыхает он, чувствуя, как слизистую начинает жечь. Предательски шмыгает носом, и Уилл утягивает его в объятие. — Все… все будет в порядке. Уилл захватил нам вещи. Все… спасибо.       — Не за что, Уилер. Если что-то будет нужно, звони, пиши, я серьезно. Окей?       — Окей, — тихо выдыхает он, сбрасывая.       — Ты сказал «Уилл», — тихо отзывается вышеназванный, чуть отодвигаясь и заглядывая ему в глаза. Смотрит как-то странно, нечитаемо. — Келли знает о нас?       Майк моргает.       — Вот же черт.