мы гордимся тобой

      Кажется, будто весь Форт-Грин — район в Бруклине — это один сплошной взрыв красок. Буйный и хаотичный — наряженные улицы и наряженные люди. Келли и ее подруге удается отыскать его «Тойоту» только спустя десять минут телефонного разговора, тут сигналь не сигналь — всюду бьется разнородный шум. Выкрики людей мешаются с недовольными стонами машин, толпа копится и копится, стараясь одним плотным полотном обойти действительно закрытую «Фултон-Стрит» во избежание краж, толкучки и возможных терактов. Таксисты, вероятно, за один только этот вечер смогут собрать себе на неплохой такой отпуск.       Наконец, распахивается дверь, и Келли ныряет в салон, сразу за ней — блондинка, может, чуть их младше. Обе кутаются в пальто, из-под которых выглядывают острые шпильки и праздничные платья. У блондинки волосы собраны в какую-то сложную прическу, усеяны сверкающими заколками, Келли же достаточно сверкающих восторгом глаз.       Сегодня у нее косой пробор, а потому за завесой волос белеет ухо со сложной композицией из сережек.       Если бы конфетти было человеком, это точно был бы кто-то из этих двух блесток.       — Повеселились? — хмыкает Майк, переводя взгляд и стараясь обогнуть людскую толчею, чтобы выехать с Лафаетт-Авеню куда поспокойнее. Сейчас, вне Парк-Слоуп, он в толстовке с Паучком и со встрепанными волосами, из-под закатанного рукава выглядывают часы Уилла, пальцы все в клею и обрезках бумаги — Холли. Весь он — острый контраст блесткам и празднику, и это как никогда умиротворяет. Дамы же на заднем сидении смеются, обнимаются и шепчутся. Судя по всему, в антракт подавали отличное игристое. Обе — яркая шипучка, пестрое конфетти, слепят блестками на глазах, и — Келли переводит взгляд на него из-под густо накрашенных ресниц.       — Это было замечательно, спасибо! — отвечает широкой улыбкой — ало-винный росчерк, сквозь который сверкают зубы. Спохватившись, добавляет: — Это Мел. Мелисса.       — Приятно познакомиться, Мелисса, — кивает Майк в зеркало заднего вида и прикидывает, как лучше построить маршрут до Бруклин-Хайтс, где живет Келли. На всякий случай уточняет: — Вас же на Оранж, правильно?       — Да, ко мне, — согласно кивает Келли, улыбка не сходит с ее лица, шипит и блистает точно то самое игристое, сверкают сережки, в которых отражается разноцветье уличных фонарей. Она ловит его взгляд в зеркале заднего вида и подмигивает. — Как там художник?       — А? — Майк недоумевающе хмурится, стараясь одновременно следить за дорогой, не впаять «Тойоту» в пробку и понять, что от него хочет Келли.       Та снова разочарованно хмыкает, явно больше не полагаясь на его умственные способности. Жмется к плечу Мелиссы и со вздохом повторяет попытку:       — Удалось урвать билеты в какую-нибудь галерею на завтра?       — На завтра? — глупо переспрашивает Майк.       На завтра у него все распланировано, и единственный острый момент — что у Уилла все может быть распланировано на то же время. Майк, конечно, сверяет с Холли планы и просит осторожно намекнуть, в какие часы Уиллу стоит что-то планировать — если он вообще что-то планирует. Он бы не возражал, если не.       Одного счастливого — как Майк надеется — лица Уилла ему будет достаточно.       — Нет, планы другие, никаких галерей, но при чем тут… — начинает он, когда в голове наконец щелкает. Майк же упоминал Келли знакомого художника, и почему бы ей не подумать, что это художница? Легко нафантазировать какую-нибудь милую хрупкую девушку, всю насквозь творческую, для которой идеальное свидание — именно такое. — О, нет, — он хмыкает, усмехается. Очередная неловкая ситуация на пустом месте. — Никаких галерей.       — Тогда, надеюсь, твоей художнице придутся по душе и другие планы, — ярко улыбается Келли и отворачивается к подруге. Они шепчутся о чем-то, а потом начинают в красках описывать постановку, и под этот цветастый искристый щебет они доезжают до фруктовых улиц. На Оранж-стрит сейчас не так уж и людно, как могло бы быть в вечер пятницы, и Майк беспрепятственно паркуется, выпуская блестящих пташек на волю.       Выезжая обратно в сторону Уильямсберга, полностью утопает в собственных мыслях.       О своем художнике, конечно.

* * *

      Вечером они втроем ужинают остатками вчерашней лазаньи, Холли продолжает играть свою роль, отвлекая Уилла разговорами от того, что каждая вторая порция с вилки попадает мимо рта, ныряя обратно, — бесконечный круговорот. Уже моя посуду в четыре руки, — Холлс прячется в комнате с тарелкой, — они толкаются бедрами, перешучиваясь. Уилл напевает что-то очень знакомое, будто вот только утром крутилось по радио, но Майк не находит в себе сил и желания распознать, что именно.       В какой-то момент тот толкает его плечом, и Майк недовольно поворачивается, отвлекаясь от мытья тарелки, что в вечернем полумраке, стеклянная, ярко-ярко синяя, кажется почти смольной, золой оседая на руках.       — Ну что?       — Я взял в «Центре» контакты врачей, которые сталкиваются с анорексией и чем-то подобным.       Сердце ухает в груди — то ли тревожно, то ли восторженно, Майк не может определиться, никак не может, потому что он думал, он думал — кожа идет мурашками.       — Что? — голос сиплый от неожиданности — это последнее, чего можно было ожидать. Майк смирился с тем, что Уилл предпочел слепо верить.       — Пришлось помучить знакомых, потому что многие предпочитают не распространять свои личные данные… ну, ты понимаешь… у нас, как оказалось, есть группы для таких людей. С системой «двенадцати шагов».       — Как у «анонимных алкоголиков», что ли? — Майк вздергивает бровь. Такое, конечно, тоже присуще их семье, но вот Холли… а хотя, может, он и здесь ее знает совсем плохо.       — И наркоманов, — кивает Уилл. — Но вообще это просто достаточно эффективная система… ремиссии? Не полного выздоровления, но… В общем-то, я думаю, что это пока не подойдет Холли, если она даже с нами не хочет говорить об этом всем.       — А ты разговаривал?       — Конечно, — почти что обиженно фыркает Уилл. Вновь толкает его плечом, звенит тарелкой. — Но… толку? Думаю, с ней надо мягко заговорить о личной терапии. Наши расходы, конечно, и так скоро превысят доходы, но, какая, к черту, разница? — он резко дергает головой. — Лишь бы это помогло.       — Я думал… — голос все еще отчаянно сипит. — Я думал, ты решил, что это все… все.       — Майк, — Уилл ставит помытую тарелку в сушилку с легкой трелью и ползет под его футболку мыльной мокрой рукой в мягком поглаживании. Дергает уголком губ в ласковой улыбке, но острая морщинка меж бровей его выдает. — Я все еще правда хочу верить, что наша… поддержка? сработала. Что Холли, — он стремительно понижает голос. — Действительно ест. Что это не про нее. Но… Совсем ничего не есть — вообще не здоровая идея при любом раскладе, что бы там не писали в девчачьих журналах.       — А ты читал их, что ли? — с интересом перебивает Майк, слепо ставя свою тарелку — та звенит куда более обиженно и остро.       — У Эл были в Кали, да и у Макс подписка на «Гламур», — отмахивается Уилл. — В общем, это все равно… не стоит игнорировать, да? — и вдруг наклоняется и нежно трется носом о его плечо, от дыхания ползет пугливая щекотка, и Майк плавится вот прям так, у раковины. — И еще я говорю об этом именно сейчас, потому что хочу, чтобы завтра, — на последнем слове ставится особый акцент. — Вот тут, — Уилл поднимает на него взгляд прямиком от плеча, в том плещется Лихолесье, чернозем и буйная яркая листва, в них Майк с удовольствием прячется. Пальцы мягко давят на его висок. — Ты был только со мной, хорошо? — и ползут дальше, зарываясь в его волосы. Уилл скользит мягким поцелуем по его щеке, раскрашивая, как холст, и Майк хитро усмехается.       — И быть только с тобой мне нужно примерно до скольких? — серьезно спрашивает он, внутренне напрягаясь. Хоть бы не то же время, хоть бы не то же вре…       Уилл задумчиво хмурится, трется носом уже о кромку волос, и Майка насквозь топит нежностью — та румянцем к щекам и жаром к затылку.       — Хм, а до скольких тебе нужно?       — Ну, где-то до пяти — нормально? — тем же серьезным тоном уточняет он, вглядываясь в расслабленное лицо напротив.       — Хорошо, значит, до пяти, — Уилл согласно кивает и выжидающе смотрит, но объяснений не запрашивает. Взгляд слишком нежный, слишком ласковый, настолько, что Майку хочется спрятаться лицом в ямку у шеи, вдохнуть смесь «Олд Спайса» и цветочного геля для душа Холлс, но вместо этого он дергает уголком губ в улыбке и.       — А после пяти ты вот тут, — зеркально отражает Уиллов жест, мажет пальцами по нежной коже его виска. Короткие волоски щекочут ладонь, Уилл тянется вслед за прикосновением как котенок. — Будешь только со мной?       — Конечно, — также серьезно соглашается тот, и всем собой — к нему, когда Майк находит губами его щеку для поцелуя.       Он не спрашивает, до скольких.       Может, потому что Уилл — вот тут — всегда с ним.

* * *

      Утром Холли предупреждает, что в их отсутствие планирует погулять, может, заказать пиццу — да уж, конечно, — думает Майк, но ничего не говорит. Уилл включает режим Джойс, просит ориентироваться на карту метро, подсказывает, как не потеряться в огромном городе, и требует обязательно позвонить в случае чего. Майк слушает молча, переводит взгляд на Холлс — та едва глаза не закатывает, но держится, кивает и терпит.       — И я знаю, что сейчас выгляжу как наседка, но всем нам будет спокойнее, если ты все запомнишь и выполнишь, если потребуется, — в конце концов добавляет Уилл, закатывая глаза сразу за всех троих. Майк на мгновение застревает в дверях, улыбается, оборачиваясь:       — На Манхэттене много классных книжных, если что. Советую «Стрэнд Букстор», — и подмигивает. — Но если потеряешься, и правда тут же смело набирай, хорошо?       — Ладно-ладно, — ворчит Холли, тяжело вздыхая и выталкивая его за дверь. Но определенно немного расслабляется, можно даже заметить улыбку, если внимательно приглядеться.       Майк думает о ней, спускаясь по лестнице. Да, с появлением Холли в их жизни все стремительно меняется. Еще каких-то три недели назад он скорбел о сексе на кухонном столе, а теперь по пути на свидание не может выбросить из головы ее — совсем маленькую и одинокую в незнакомом городе.       Но неизбежно Холли нужно выбираться из скорлупы. Не только в школу и не только с ними.       Личное пространство, оголенные кварталы и улицы Нью-Йорка, свобода — базовый минимум для подростка. Возможность отпустить контроль, выдохнуть, разжать и распустить внутренние пружинки и узелки.       За рулем, конечно, Уилл. Майк едва всматривается в построенный маршрут. По случаю свидания он в брюках и рубашке, но абсолютно не для Парк-Слоуп. В солнечном свете, если приглядеться, брюки идут искристыми блестками, а рубашка — глубокого синего цвета, ворот распахнут, обнажая пестрые следы прошлой ночи. Засосы и укусы, которые Уилл, фыркая, прячет шарфом, оборачивая тот вокруг его шеи. Майк мягко улыбается, натягивая кожанку, и не может перестать думать о том, как сильно его любит.       Сам Уилл чуть более яркий и растрепанный, рукава — неожиданно алого — свитера закатаны, выглядывают кожаные ремешки браслетов, как и кулон-пазл на шее. Колено, обтянутое светлой джинсой, сталкивается с его собственным. Для равновесия, впрочем, на заднем сидении валяется пиджак от «Раф Симонс» — подарок Дастина на Рождество.       С удивлением Майк узнает маршрут — ало-кирпичное здание, разноцветье флагов, родное уютное тепло внутри от одного взгляда:       — «Центр»? Что мы здесь забыли?       — Сюрприз, — усмехается Уилл, подмигивая, выныривает из машины и, черт возьми, распахивает перед ним дверцу, придерживая. Майк идет алым румянцем, неловко фыркает, вылезает с пассажирского.       — Погоди, но сегодня нет ни клуба, ни терапии, не понимаю…       — Немного терпения, — напевает Уилл, проскальзывая мимо стойки и кивая знакомому волонтеру. Тянет его за руку вдоль этажей, скользит мимо плакатов и пестрых дверей, и сейчас, днем, все точно соткано из солнечного света, он сочится из всех щелей и окон, Майк чувствует, как тот липнет к коже. Движение точно в густой смоле. Перед одной из дверей Уилл оборачивается — его глаза совсем зеленые, совсем Лихолесье. Волосы — встрепанный осенний листопад, алый распахнутый в улыбке рот — и взгляд Майка невольно прыгает по треугольной траектории, то и дело съезжая вниз, на губы.       Уилл лепится лопатками к двери, переплетает их пальцы:       — Мы вместе уже три с лишним года.       — Да, — хрипло выдыхает Майк, все еще иногда удивляясь этому факту. Как же это неизбежно и невозможно одновременно, он и Уилл — вместе. — Я все еще иногда не верю, что… что это мы.       — Я тоже, — Уилл мягко улыбается. — Моя четырнадцатилетняя версия все еще визжит как девчонка.       — Робин бы сказала, что это сексизм. И — а нынешняя? — хмыкает Майк, скользя пальцами к шее Уилла, не скрытой воротом свитера. Они ползут дальше, чешут кромку волос и затылок, в ответ — колкие мурашки и рваной вздох. Уилл щурится.       — А нынешняя не может поверить своему счастью. И. Все началось отсюда. Для нас.       — И вообще для меня, — кивает Майк. От взгляда Уилла внутри что-то рвется и ломается, до того он нежный, мягкий, пробирающий насквозь. В нем хочется утопиться, чтобы навсегда — вот так. — Я очень благодарен своей двадцатидвухлетней версии за смелость.       — Я тоже ей благодарен, — кивает Уилл и тянется за тонким прикосновением, ползущим выше, за ухо с блескучей сережкой и к виску. — И я думаю… поскольку это место так много для нас значит, оно должно остаться не только у нас в памяти.       И не глядя, наощупь, Уилл дергает за дверную ручку, наваливается на нее, распахивая, и проскальзывает внутрь. Майк узнает помещение для арт-терапии, оно большое, способное вместить в себя группу до двадцати человек вместе с холстами и мольбертами. Сейчас все стулья сложены и сдвинуты в правый угол, мольберты выстроены ровным строем сбоку от них, а на стене напротив протянуто белое полотно, которое он сначала принимает за стену, хотя помнит, что здесь точно есть несколько Уилловых муралов.       Просто сейчас они скрыты огромным холстом.       — Я правильно понимаю, что ты предлагаешь?..       — Да, — Уилл мягко улыбается и жмется к его плечу. Майк рефлекторно тянет его в объятие, скользит пальцами за край свитера и футболки под, щекоча поясницу. — И потом мы разделим полотно на квадраты, вмещается ровно двенадцать. А их дальнейшая судьба будет зависеть от нас, — оглаживает щекой его рубашку, жжет мягким искристым дыханием — точно шипучка — кожу, что в ответ тоже идет искрами, звездами, мурашками.       — Я отстойно рисую.       — Я знаю.       — Получится дерьмово.       — А вот и нет. И это не экзамен. Это наши… воспоминания?       — Хорошо, — пораженчески вздыхая, кивает Майк и коротко чмокает Уилла в макушку, прячась в цитрусовом аромате. Тот заставляет его расшевелиться, ставит на фон какой-то микстейп, которому Майк особо не придает значения, не сразу. Они смеются и сталкиваются локтями, переодеваясь в старые заношенные вещи, которые Уилл привез с собой. Майку достается клетчатая фланелевая рубашка, которая когда-то была Уилловой, рукава короткие, подстреленные. Уилл трогательно подкатывает их, посматривая на него из-под ресниц.       Его джинсы все насквозь в акриловой краске, затертые и кое-где рваные, пестрые, как сам Уилл, в солнечном свете весь шипучий и карамельный. Сверкает ему улыбкой, переодеваясь в старую футболку, Майкову, с Росомахой, и от факта, что они обменялись одеждой для этого ритуала, его разбивает вдребезги мурашками и нежностью.       И вот Майк застревает перед огромным полотном, пол застелен клеенчатой тканью, на нем в ряд выстроены банки с акрилом, Уилл смотрит на него, щурясь в теплом янтарном свете, и его ресницы подсвечиваются рыжим. Пожар в Лихолесье.       Майк буквально сходит с ума — от нежности, от любви, и понятия не имеет, сколько им вот так отмерено, конечно, нет никаких гарантий, что вот так будет всегда, никаких, абсолютно, но одну девятую часть своей жизни он провел в отношениях с Уиллом и две трети — просто рядом, бок о бок.       И сколько бы им ни оставалось — возьмет от этого все.       Он щедро ныряет кистью в банку с желтой краской, но движется не к холсту — к Уиллу.       — Что?..       Это было бы самое отвратительно слащавое описание для романа, критики разнесли бы М. Уилера в пух и прах, но да, Уилл — художник, тот самый художник, что всегда раскрашивал его серую унылую жизнь, превращая в невероятное приключение и в пять, и в десять, и в двадцать пять лет. Именно он нарисовал для Майка Нью-Йорк таким, какой есть сейчас. Его жизнь строилась и без Уилла, но все же Уилл всегда — неотъемлемая ее часть.       Пестрый рваный Бруклин, его цветастые улицы, кислотные яркие вечерние огни, сжирающие город, растекающаяся клубная музыка, спокойствие, умиротворение, свобода.       Майк мажет кистью по Уиллову запястью, тянет губы в кривой улыбке, скользит кистью к внутренней стороне ладони, и Уилл шипит, дергается, смеется:       — Щекотно!.. Зачем ты?..       — Затем, — Майк продолжает тщательно прокрашивать кожу. — Что я никогда бы не начал свою часть картины без тебя. Помнишь, когда мы были маленькими, нам в саду нужно было выступить с любимым рассказом?       — Вот это ты вспомнил! — хмыкает Уилл и дергает плечом. — Наверняка такое было, я просто…       — Я жутко боялся публичных выступлений, — шепотом продолжает Майк, наконец отрывая кисть. — Дома все внимание забирала на себя Нэнси, у которой была эта фора в пару лет. Она все умела, все у нее получалось, а я-то ходил, спотыкаясь, — фыркает. — Помню, папа постоянно поднимал меня, когда я шел-шел прямо и ни с того ни с сего просто падал. И на контрасте с Нэнс я, конечно, был в проигрыше. И в три, и в пять лет. Но тогда, — Майк мягко берет окрашенное запястье в кольцо своих пальцев, заправляя свободной рукой кисть за ухо и уже зная, что та непременно раскрасит ему волосы в цыплячье-желтый. Ладонь Уилла податливо следует за ним, что легко мнется под прикосновениями, разворачиваясь спиной к нему и лицом к огромному белому полотну. — Когда было то выступление, ты обнял меня и сказал, что все получится. И тебе… тебе… Уилл… я поверил. И потом, в десять, на научных выставках радиоклуба, и в пятнадцать, когда ты сказал мне, что я сердце, твое сердце, пусть и через Эл, и в восемнадцать, когда я поступал в Блумингтон, хотя был уверен, что не пройду и пропущу год, — Майк разворачивает руку Уилла тыльной стороной к себе и осторожно прислоняет к холсту, оставляя отпечаток. Слышит, как тот задерживает дыхание, и, не удержавшись, скользит коротким поцелуем вдоль виска. Предательски жжет слизистую глаз, и Майк смаргивает эту горьковатую резь, тихо шмыгая носом. — И много-много раз, когда я накручивал себя, думая уволиться из Парк-Слоуп. Перед каждой литературной лекцией здесь, в «Центре». Всегда, когда у нас получалось, ты был рядом и поддерживал меня, Уилл. Ты — начало любой моей картины.       — Значит, — голос Уилла дрожит, он откидывается на его грудь, запрокидывает голову, сверкая влажными глазами. Рука остается прижатой к холсту — столько, сколько Майк посчитает нужным. — Ты — начало любого моего рассказа? — хмыкает он, рвано, колко улыбаясь. — Потому что ты тоже всегда был рядом, Майк. Даже… даже когда мы не общались. Когда я принимал участие в первых студенческих выставках, когда организовывал свои собственные… и… и раньше, когда я обнаружил в себе силы, когда боролся с Генри, с Пожирателем разума… твой голос всегда звучал у меня в голове.       И Майк знает, это не всегда было хорошо — он прекрасно помнит свои четырнадцать лет, когда нервная система периодически просто сдавалась от перегруза.       Майк говорил отвратительные вещи — в частности, Уиллу, вел себя отвратительно и понятия не имел, кто он и что он — и это тоже было отвратительно.       Впрочем, так было еще долго после его четырнадцати.       Но неизбежно, это всегда был он. Как и Уилл — для него самого. Несмотря на других людей, прочие влюбленности и отношения, они всегда были где-то внутри друг у друга, где-то на подкорке, сросшиеся, так что совсем никак не вырвать. Если бы у них не сложились эти отношения, этот факт все равно бы жил.       После той встречи на пороге «Центра»; после того, как Майк разобрался в себе и им удалось, пусть хрупко и ломко, но восстановить прежнюю дружбу, на что ушел не один месяц, это было просто неизбежно. Оба, и Майк, и Уилл, знали — теперь они не расцепятся, пусть бы и как друзья, но останутся в жизни друг друга.       Не только воспоминаниями и поддерживающим голосом в голове, но и физически.       И вот сейчас Уилл жмется к его груди так, будто хочет вплавиться и врасти, его ресницы трепещут, рыжие от солнца, его взгляд влажный и острый, и Майк утопает в нем с превеликим наслаждением.       Нежно отрывает присохшую к холсту руку Уилла, целует его прямиком в эти чертовы ресницы, затем в мягкую улыбку, напоследок, посередине — в кончик носа, чтобы тот смешно фыркнул и наморщился.       — Я люблю тебя, Уилл, — выдыхает Майк тихо, но ровно, уверенно. Всегда — искренне и серьезно.       — И я тебя, — разумеется, отвечает Уилл, и сколько Майку стоило это «разумеется», безоговорочное, твердое, без всяких сомнений! сколько времени он шел к тому, чтобы поверить, чтобы знать! и вот — он знает, и вот — это знание жжет где-то под солнечным сплетением, алеет и рыжеет, цветет, плещется, буйствует. Это его раскрашивает Уилл — тут и там — его художник, всегда его художник. И сейчас — сейчас тоже.       Не только метафорично, потому что Уилл разворачивается в его объятиях, сжимает в своих руках, отпечатывая краску на рубашечной клети. А потом ныряет кистью в банку с синей краской, добавляя яркий отпечаток Майковой руки поверх своей собственной.       На пересечении, смешиваясь, — зеленый. Лихолесье.       Майк улыбается и ныряет кистью в банку фиолетовой краски, просто так, ни почему. Набирается смелости и уже ведет самой кистью какую-то волнообразную, кривую линию. Уилл дорисовывает к ней волны, и получается Ловерс Лейк.       Тоже неотъемлемая часть их истории.       Майк дорисовывает карьер. А Уилл вдруг намечает силуэтами двух жмущихся в поцелуе человечков.       — А это кто? — усмехается Майк.       — Пусть будем мы, — дергает плечом Уилл. — Но вообще я вспомнил, как Лукас говорил о свидании с Макс на озере…       — Ну куда же без этих двоих в нашей истории, — кивает Майк частично саркастично, но вообще-то да. Синклеры — неотъемлемая часть их жизни, как и Дастин, Робин, Стив, Джонатан и Нэнси, Эл-Джейн-Ариадна. С годами — кто дальше, кто ближе, но их никак не вычеркнуть.       Не только из-за всей этой хреновой истории с Изнанкой, но и потому что каждый из них оставил неизбежный, едкий, липкий след в их памяти, в их сердцах.       Теперь вот и Холли.       И Майк, подумав, криво и косо, но вырисовывает в уголке ее тонкую-ломкую фигурку. Розово-голубую и, конечно, с двумя хвостиками.       — Это?..       — Холли, — кивает Майк. — Тоже часть нашей истории. И раньше, и сейчас. Помню, как ты учил ее рисовать.       — А еще мы играли с ней в куклы, — добавляет Уилл, цепляя его в объятия со спины и прижимаясь губами к его шее. Майка пробирает насквозь, он даже дергается, но — приятно. — А когда мы были младше, ты обижался и расстраивался, что Карен не разрешает тебе сидеть с Холли.       — Она была такой хрупкой и маленькой, — соглашается Майк. — Мама боялась, что я неспециально ей… наврежу. А потом мне и самому перехотелось проводить с Холли время.       — И все же ты сидел с ней или забирал со школы. И сейчас… сейчас снова забираешь, — Уилл скользит кончиком носа по его коже, губами цепляя мочку уха. — Думаю, у тебя отлично получается… быть для нее надежным взрослым. Как мы говорили.       — Да?       — Да, — твердо отвечает Уилл, а Майк, как и всегда, ему верит.       Маленькая розово-голубая фигурка будто бы ему улыбается всем своим силуэтом. Может, однажды Холли к ним присоединится, и они нарисуют еще одну картину вместе. Уже втроем.       Ему нравится эта мысль.       — А теперь, — Майк широко раскидывает руки в стороны, глядя на кисть, заправленную Уиллу за ухо. — Нарисуй меня, как одну из своих французских девушек.       Уилл хохочет, тоже вспоминая сцену с Джеком и Розой из «Титаника», на который они ходили около года назад в кино. Это еще было в преддверии праздников, и Синклеры приехали в гости, а потому Мэйфилд потащилась вместе с ними и проревела всю концовку. Майк, впрочем, тоже. Уилл даже не скрывал того, как стирал скользкие дорожки с щек рукавом лонга.       А сейчас вот — хохочут.       И пестрое полотно продолжается — навязчивые следы их личностей тут и там, пятна краски, сползающие с холста прямиком на кожу, и в какой-то момент прикосновения для отпечатков превращаются в прикосновения без цели, или, скорее, очень даже с определенной целью. Уилл целует его в пятна краски на шее, скользит языком по кромке уха, и Майка дергает, плавит, абсолютно точно рушит. Это и правда становится сценой из «Титаника».       Краска льется и сочится тут и там, подсвеченная солнечными лучами.       Они распяты друг перед другом вдоль этого яркого полотна, Майк отпечатывает острые лопатки на ткани, Уилл — ладони по обе стороны от него, но одна тут же отрывается, чтобы придержать затылок и не смазать композицию.       Ничего дальше прелюдии, здесь это не к месту и не вовремя, страсть остается нежно петь под кожей, запертая и не нашедшая выхода дальше поцелуев и трепетных рваных прикосновений. Краска — кипучая, льется и сочится тут и там. Растекается меж губ, растянутая ниточкой слюны, алой, тягучей.       Прикосновения искристо-янтарные, точно мед, ползут от тела к телу, от отпечатка к отпечатку, и так, линия за линией, прикосновение за прикосновением, вырисовывается их личное полотно, их воспоминания, запечатленные этим холстом.       Потом они вновь сосредотачиваются на рисовании, на намеченных силуэтах — Майк ляпает их пятнами, а Уилл угадывает и дорисовывает своей уверенной рукой. Этот процесс спокойный, монотонный, но не утомительный. Майк чувствует, как растворяются тревоги, как в голове начинает звучать его и только его голос, а все усилия направлены разве что на перешучивания с Уиллом.       И вот он обращает внимание — песня сменяется песней, все — тихие и фоном. Но Майк узнает, понимает:       — Это… мой микстейп? Тот самый? Ты… ты сохранил? — голос срывается и сипит, слизистую жжет, и он больше не сопротивляется желанию, смаргивая кипучие слезы с ресниц.       Плейлист «Для Уилла», собранный им еще в далеком восемьдесят шестом году — просто на всякий случай.       Его первое хлипкое признание.       — Ну конечно, я его сохранил, Майк, — голос Уилла пропитан терпкой нежностью. Объятия точно плед, Майк в них кутается, вдыхая запах его волос, в котором «Олд Спайс» смешался с подсохшим акрилом. — Это же ты его для меня собрал. Когда снились кошмары, я засыпал под него.       — Когда жил у нас? — хрипит Майк. Уилл мягко обнимает ладонями его лицо, греет пальцами кожу, большими пальцами стирает мокрые кривые дорожки слез.       — Не только. И потом, в колледже. И после. Мне даже приходилось его перезаписывать — кассета совсем затерлась. И сейчас у меня есть версия, записанная на диск, — добавляет Уилл, и Майка разбивает окончательно. От любви, огромной, нестерпимой, щемит сердце, он весь пылает ей и плавится, чуть ли не задыхаясь.       Жадно хватает губами горьковатый от запаха красок воздух, прижимается щекой к ладони Уилла, застревает в этом прикосновении, как в янтаре, увековечивая в своей памяти.       Эти слова Уилла — громче любого «люблю».       — Ты… как я тебя заслужил вообще? — выдыхает на грани слышимости Майк, всматриваясь в расслабленное, улыбающееся Уиллово лицо. Его хочется зацеловать — до безумия просто.       — Меня не нужно заслуживать, — фыркает Уилл. — Не тебе уж точно, Майк.       — Я люблю тебя, — неизбежно снова выдыхает он — никогда не надоест — и наконец тянется вперед, сцеловывая с губ Уилла смешок, за ним — к щекам, к вискам, за ухом — сначала правым, затем левым, пока тот не начнет плавиться и таять как свечной воск под его пальцами. Растекается медом и акрилом. Весь Уилл — тягучий, мягкий и плавный сейчас, бесконечно расслабленный — для него.       Они продолжают эту тонкую прелюдию — мазок за мазком, слово за словом, поцелуй за поцелуем, и в какой-то совершенно неизбежный момент рубашка на Майке задирается, и Уилл опускается ниже, ниже, ниже, скользя губами уже вдоль ребер, и его дыхание бьется щекоткой и мурашками. Его ведет одной большой рваной судорогой, дыхание совсем сбивается, а потому выдох получается едва-едва разборчивым:       — Сюда… точно… н-никто… не… в-войдет?       — Точно, — Уилл усмехается уже у края джинсов, на Майке свободных и мешковатых. Он — на коленях, с растрепанными волосами, с искрящимися зеленью глазами, и это прекрасный вид. Майк так бы и замер в этом мгновении, если бы не стояк. — Я договорился, конечно же.       — Ты у меня самый лучший, — получается одной рублено-смазанной фразой, которую почти не распознать, но и не нужно — Уилл уже целует тазобедренные кости, спуская болтающиеся джинсы. Они повисают на Майке, оголяя темную полоску волос, у которой и застревают липкие влажные поцелуи.       Он клянется, после этого акрил уж точно въестся не только в его волосы.       Внутри все щемит и сводит от нежности, от любви, от переизбытка чувств, и Майка размазывает буквально как пубертатного подростка от одних только ритмичных движений, Уилл смотрит снизу вверх, пальцы, измазанные акрилом, обхватывают его член, и этот вид стоит того, чтобы отпечататься на сетчатке навсегда. Стоны срываются с губ ломкой дрожью, грудная клетка — совсем хлипкая конструкция, шатающаяся из стороны в сторону, свободная ладонь стискивает его бедро, и Майк ползет своей вниз, с силой переплетая пальцы.       Уилл проходится поцелуями вдоль длины, краска льется и сочится тут и там, подсвеченная солнечными лучами.       Майк кончает так быстро, что едва успевает это осознать, один беспорядочный выдох, и вот — он уже за гранью, растерянный и разбитый, сползающий поясницей вдоль стены из-за подгибающихся коленей. Его только чудом не сводит реальной судорогой. Уилл перед ним — облизывающийся, весь в потеках спермы и краски, такой разноцветный, сумбурный, хаотичный, что у Майка едва не встает вновь.       — Ты?..       — Дождемся вечера, — хмыкает Уилл. — Я правильно понимаю, что у нас запланировано что-то, плавно перетекающее в ночь?       — И утро, — кивает Майк, все же наконец сползая вниз, и Уилл едва успевает натянуть на него трусы, чтобы тот не сел на пол прямо голой задницей.       Наконец они оказываются на одном уровне, разделяя поцелуй, окончательно перетекающий из горизонтали в вертикаль, хаотичные движения же — в неторопливое переодевание. Уилл шепчет ему нежно в губы:       — Знаешь, я подготовился.       — Мм? — сначала непонятливо хмурится Майк, а потом до него доходит, и: — Мм! Давно такого не было, да?       — Ну знаешь, ты та еще подушечная принцесса! — фыркает Уилл, мазком поцелуя — в кончик носа. — А у меня колени уже не так расположены к скачкам!       Майк, не удержавшись, разбивается смехом о его губы и окончательно плавится, до краев наполненный любовью, терпкой нежностью, оседает в объятиях Уилла, пока тот неторопливо стирает салфетками присохший акрил с потеками спермы с его бедер, напоследок прощаясь губами вдоль линии пресса.       Позже из сумки выглядывают один за другим контейнеры с едой, термос с чаем. Растянувшись напротив огромного полотна, они жмутся друг к другу на скрипучих стульях, деля сэндвичи и куски пирога, что Уилл прихватил в какой-то закусочной вчера. Вишня растекается кислинкой на языке, вязкая, яркая, и даже подсохшее тесто не вызывает никаких эмоций — Майк расслаблен и счастлив как никогда. Щеки жжет свежим румянцем, дыхание свободное, легкое, и он с удовольствием растворяется в этом.       Мир яркий, он цветет и — не пугает.       От «Центра», уже сытые, встрепанные, спрятавшиеся в тепле «Тойоты», они отправляются по запланированному Майком маршруту. Мидтаун приветствует алым густым закатом, в котором путаются пальцы. Уилл отстукивает ритм по приборной панели, подпевая «Смитс», пока машина скользит вдоль улиц, уже подсвеченных янтарем фонарей. Огни города мигают им вслед, проносясь мимо, следом — здание Карнеги-холл, яркое, пестрое и медовое от подсветки, и Майк сворачивает на Пятьдесят седьмую, избегая пробок. Наконец — поворот на Пятой Авеню, Шестьдесят первая улица, Центральный парк, в котором гуляют счастливые воркующие парочки, и — вид на «Пьер», помпезный, весь вылизанный светом и медью. Светлая башня бьется о закатное небо, окрашиваемая в фиолетовый, Майк останавливается у главного входа, нависающего козырьком, сверкающим в последних солнечных лучах, глушит двигатель, и пальцы Уилла с силой впиваются в плечо.       — Ты сумасшедший? Ты совершенно чокнутый! Майк, — он даже задыхается. Майк оборачивается — на лице Уилла полнейший шок. — Откуда… Майк… это же непомерно дорого!       — Говорят, учителя в хороших школах неплохо получают, — усмехается он, зачесывая растрепанную и выкрашенную в пестрый акрил челку солнечными очками, совершенно бессмысленными сейчас. И вылезает из машины, прихватывая с собой только телефон, кошелек и ключи.       Обходит машину, распахивает перед растерянным Уиллом дверь, успевая раньше подбегающего швейцара. Тот задает стандартный вопрос о заселении, Майк мягко улыбается, кивает, передает ключи, подхватывая Уилла под руку.       «Тойота» выглядит тут слишком неуместно, впрочем, как и они сами, даже если Майк в брюках и рубашке. В волосах и на коже запутался акрил, он весь встрепанный, его пара — другой мужчина, и это все — во время, когда по телевидению продолжают твердить об эпидемии СПИДа, а в церкви — кричать о короткой дорожке в ад, однако здесь не смеют их просто взять и выгнать — не за эти деньги. Они проскальзывают сквозь вращающиеся двери, и пока Майк на ресепшене получает жетон с номером парковки, а также ключи, разбираясь в брони, Уилл замирает рядом на неуютном расстоянии в десяток дюймов, растворяясь в открывающемся виде на стены с расписными фресками, главную лестницу, сияющую белизной, чарующие огни ярких искристых ламп. Острый контраст с шумом улиц — мягкость, спокойствие, тонкий древесный аромат.       Мир роскоши и богатства, так им не свойственный. Бьется свет ламп, застревая и отражаясь от мраморного пола.       Наконец — лифты, в духе старых фильмов, которые так любили смотреть Эл и Уилл по возвращении из Леноры, когда та еще не увязла в тренировках с головой. Обшитые деревянными панелями, в зеркалах — они, пестрые и встрепанные, и Майк, не удержавшись, мажет легким поцелуем по Уилловой щеке, потому что вот он — тот уровень безопасности, спокойствия, к какому он стремится до сих пор.       Просто любить Уилла и не заботиться ни о чем другом.       Мир яркий, он цветет и — не пугает.       Лифт наконец поднимает их на сорок третий этаж, Уилл продолжает возмущаться неоправданным затратам, ускользнувший из воскового искусственного мира в холле, нависающего над ними с укором. Но все же затыкается, стоит Майку распахнуть перед ним дверь номера.       Как он и ожидал.       К их появлению закат гаснет, а вот Нью-Йорк начинает сиять и сверкать, весь в ярких пестрых огнях, и вся эта панорама простирается перед ними. Центральный парк, Пятая авеню, где-то далеко внизу — Уильямсберг, их маленькая уютная квартирка, целый мир, заточенный в крошечные стены. Всюду огоньки, бьются и неистовствуют, как искристая шипучка. Город перед ним растекается и плавится.       Здесь же номер отеля кажется, напротив, неестественно огромным, и они — они огромные, больше всего города, всесильные Атланты, и сейчас — только вдвоем. Только друг для друга и друг с другом.       — У нас впереди ленивый душ — ну, или ванна при свечах, если хочешь. Потом ужин в «Ротонде» и долгая-долгая ночь.       Майк скользит к Уиллу, замершему напротив панорамного окна. Его не удивишь таким — в лучшие месяцы, когда сваливаются безумные гонорары от продаж картин, он может позволить себе далеко не одну ночь в таком месте. Но все расходы делятся надвое — а теперь и натрое, — и большая часть откладывается на возможные поездки, в подушку безопасности, дорогую одежду для важных мероприятий и прочие неизбежные расходы.       И все годы вместе как-то не складывалось — то одна причина, то другая. Очередная выставка, приезд Дастина или похороны Хопа. Событие за событием, и вот уже мир тусовок и громкой клубной музыки замыкается в стенах квартирки в Уильямсберге, маленький, камерный, уютный.       Привычный.       Им точно друг с другом не плохо и не скучно.       Но вот так выбраться в совершенно другой мир, моргнуть и осознать — он тоже принадлежит им — это бесценно. И они все еще остаются       вместе.       Майк переплетает с Уиллом пальцы, замирая плечом к плечу напротив панорамного окна. Тот отлипает взглядом от вида, поворачивается:       — Ты придурок.       — Ага, — и Майк не может удержаться от счастливой улыбки. Еще какой.       Уилл сжимает его пальцы.       эй, я тоже тут.       — Ванна, и — вместе.       Кто Майк такой, чтобы не подчиниться Уиллу?       Он заказывает свечи в номер, шутит про ректальные, ловя от Уилла подзатыльник, скребет акрил на коже ногтями, присаживаясь на бортик ванной. Бежевая плитка напоминает сливочную помадку, тонко сладко пахнут цветы в вазе у раковины — Майк даже не пытается понять, какие именно, медом растекается свет, укутывает в свои теплые объятия. Тихо журчит вода — Уилл умывается местным сладким бархатистым мылом, пытаясь оттереть краску с лица и волос. Майк прижимается лбом к его боку и буквально чувствует мягкий ровный вздох.       Уилл путается пальцами в его волосах, расчесывая слипшиеся пряди, и глаза закрываются сами собой от всего этого спокойствия и умиротворения.       Когда им доставляют свечи, добавляя к ним еще и соль для ванны с лепестками цветов, Майк совсем уже в полудреме. Он растекается вдоль Уилла и тесной ванны, чувствуя, как его со всех сторон окутывает теплая шипучая вода, как нежными прикосновениями отстает от кожи акрил, как щекотка ползет вдоль затылка и поясницы, стоит ногтям поскрести его кожу.       — Я люблю тебя, — выдыхает Уилл, и сердце щемит от нежности. Вот так остаться с ним, навсегда, — предел мечтаний.       Они лениво оттирают друг от друга краску, Майк взглядом и пальцами проходится по плывущим под водой контурам татуировок, ощущая их неровности кожей. Уилл ползет поцелуями вдоль его ребер, замирая губами на мягких тонких буквах. «Сумасшедшие вместе» и — взгляд поднимает, а в нем все искристые огни Нью-Йорка, умытые дождем. Его глаза блестят, влажные, и Майк, не удержавшись, с нежностью оглаживает щеку рукой. Уилл снова тянется за прикосновением, а его снова ломает и сводит судорогой от нестерпимой нежности, любовь теснится внутри и совсем уже не помещается под ребрами.       Он клюет-клюет Уилла короткими поцелуями по всему лицу, даже когда они выбираются из ванны и кутаются в вафельные отельные халаты. Сборы на ужин проходят примерно также лениво, и, в конце концов, Майк снова оказывается в брюках и рубашке, а Уилл — в своих джинсах и ярко-алом свитере. Его щеки ему вторят.       Майк, наплевав на безопасность и осторожность, целует его прямиком в коридоре отеля, не в силах удержаться. Смех Уилла такой нежный, такой счастливый, что он мгновенно повторяет свои действия.       В этот раз, во время короткого пути к «Ротонде» все в том же лифте в духе старых фильмов, они осматриваются уже внимательнее, любуясь интерьерами. Овальное фойе, что зеркалит и отражает их перешептывания, фрески Мелкарта, покрывающие помещение от пола до купола-потолка. Лоджия эпохи Возрождения, Майк узнает персонажей — и Нептуна, и Венеру, и миленьких Путти — крылатых младенцев. Уилл скользит пальцами вдоль фресок, но на расстоянии в дюйм, не касаясь — художественный этикет, да-да. Он сам весь как с картины эпохи Возрождения, очарованный и восхищенный. Взгляд искрится шипучкой и Лихолесьем, когда он оборачивается, будто Майк достал с неба луну и звезды, не меньше.       Впрочем, Уилл реагирует так на любой жест внимания и любви в свою сторону, и Майка сводит от этого нежностью всякий-всякий раз.       Мир яркий, он цветет и — не пугает.       Едва ли Майк вообще запоминает ужин, хотя тот растекается медленно и тягуче точно кленовый сироп, просто все его внимание занимает эта кипучая нежность. Стейк из лосося точно был вкусным, как и салат, но мягкие огни, фрески, тихая живая струнная музыка и, наконец, теплая улыбка Уилла — вот, что в приоритете. Пиджак, который тот приберег на случай, если Майк организует нечто претенциозное, — что, впрочем, и вышло, — остается позабытым в салоне «Тойоты», но едва ли об этом вспоминает кто-то из них хоть на мгновение.       На каждое слово ему нестерпимо хочется добавлять «люблю».       Уилл улыбается.       И это все, что сейчас важно.