мы гордимся тобой

      — Неужели это — выход? — в горле мгновенно начинает саднить, кровь приливает к голове, шумит и бьется в висках. Все тело — сплошной сжатый нерв. Майк стискивает пальцы на больничном пледе, напрягаясь каждой мышцей.       Пульс стучит в висках, Холли смотрит прямо ему в глаза — моргает снова и снова, пытаясь переварить информацию. Бледная, тонкая и хрупкая. Ее так легко сломать.       -заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-       Рот не закрывается, хотя Майк всеми силами стискивает челюсть.       — Я же спрашивал! Я говорил! Я… мы хотели помочь! Мы хотим, блять, тебе помочь! Что с тобой происходит? — собственный голос эхом отдается в черепной коробке, закладывает уши. Глотку дерет как наждачкой.       Все тело точно бьется в конвульсиях, хотя Майк уверен — он едва ли шевелится. Слова рвутся наружу безо всякого его на то согласия и участия.       Просто рот не закрывается, хотя       -заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-       Холли смотрит так, будто рушится.       — Это ты назло, да? — вдруг почти ровно выдыхает Майк. Мысль приходит в голову мгновенно, и отловить ее не удается, та вылетает изо рта прежде, чем Майк успевает сделать хотя бы вдох. Ударить побольнее — так, как было ему самому последний месяц. Нет, хуже. — Мы только за порог — и ты!.. Чтобы что? — сердце колотится совсем как безумное, пляшет и неистовствует, вопит кровь в сосудах, скулит воздух в легких. — Ты меня ненавидишь?       …и это не то, что он думает. Или думает, но не всерьез, быстро отсеивая подобные мысли.       Сейчас — не получается.       -заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-       Будто что-то внутри рвется, стоит Холли открыть глаза, а ему — рот, что теперь не закрывается.       И это что-то — страх. Майк помнит ее. Маленькой и спотыкающейся, колким подростком, выцветшим пятном — сейчас.       И теперь от мозга до сердца доходит осознание — почки могли отказать. Они могли вернуться немного позже — и. Майк задыхается.       Жадно хватает губами воздух и уже ненавидит себя за все, что успело вылететь из его рта. Холли жмется к подушке, моргает — и в ее взгляде плещется Ловерс Лейк. Грудная клетка ходит ходуном, плечи — натянутая леска, мышцы ведет судорогой. Она вся — осколки.       Наконец бьет осознанием, какого черта только что произошло. Рот не закрывался, мозг работал вполсилы, внутри все вопило от несправедливости, и ее неистово хотелось восстановить.       Как в детстве, когда Нэнс отбирала его плюшевые игрушки.       Но на кону не мистер Пушистик, а Холли. Смотрит затравлено, руки по швам вдоль одеяла.       Если бы Майк посмотрел в зеркало, на него бы не зыркнул в ответ Тэд Уилер. Нет.       Это был бы кто-то в разы хуже.       Например, он сам.       — Я… я хочу извиниться, — хрипло выдыхает Майк. Каркает. Холли моргает. Внутри продолжает неистовствовать буря, она воет и орет, она орет-орет-орет, рот не закрывается. — Но… просто не могу, — Майк стискивает пальцы так сильно, что ногти разукрашивают полумесяцами внутреннюю сторону ладоней. В висках стучит пульс.       -заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-       — Назло или нет, но ты делаешь все для того, чтобы сдохнуть. Я знал, — в слова неизбежно просачивается яд. — Что ты ничего не ешь. Что ты ломаешь комедию — передо мной, Уиллом… только непонятно зачем. Но я надеялся, что, — Майк горько хмыкает, прикрывая глаза и откидываясь на спинку стула. Жмурится до рези и выступивших слез. Буря немного отступает. Вперед вырывается взрослый Майк Уилер, тот, кто хотел быть надежным взрослым, хотел помочь и, может быть, попытаться спасти.       Буря внутри — это испуганный мальчишка. Тоже Майк Уилер. Он забивается в угол от монстров под кроватью, пытаясь по рации дозваться Уилла.       заткнись!       — Надеялся, что у нас есть время. Что мои действия хоть сколько-нибудь тебе помогают. Что мы сможем вместе найти врача, разобраться, справиться… — голос предательски ведет. Майк шумно судорожно вздыхает. Кажется, его потряхивает.       Палата слишком тесная.       Только Холли, он и отдаленный писк.       Он — и есть этот мальчишка в углу.       Майк не справляется.       не справляется.       не справляется.       — И я проебался. Ты могла сдохнуть, — в голос вновь возвращается злость. Мальчишка пытается защититься. — Ты… тебе же вообще на это плевать, да? За чем ты гонишься? Ты — гребанный скелет, Холли! Это некрасиво, это никому не нравится, ты…       — Я не хочу никому нравиться, — тихо, хрипло, совсем рвано вдруг отвечает Холли, тут же заходясь кашлем. Майк зло фыркает, окидывая взглядом палату — она оказывается больше, чем ощущается, и ни стакана, ни воды… позвать медсестру? — бьет мысль. Внезапно осознанная.       палата слишком тесная.       он не справляется.       — А чего ты, блять, хочешь? — не выдерживает Майк, горько фыркая, чувствует, как мышцы ведет напряжением. нужно позвать медсестру… палата слишком тесная. Холли смотрит остро и навылет.       Поджимает губы, хмурится — бледная и тонкая, вся из бликов и сколов, прозрачная, будто стеклянная. Больничная рубашка в горошек — свободная и широкая, но от того лишь сильнее прорезаются кости. Майк вдруг замечает, что на локтях у Холли синяки, а кожа — пожелтевшая и совсем сухая.       Как у старухи.       — Чтобы меня оставили в покое, — сипло выдыхает она.       Майк поднимает взгляд к ее лицу, пересекается — Ловерс Лейк грозит его затопить. В этом они схожи. Ему тоже хочется, чтобы его оставили, блять, в покое.       Монстры и голоса в голове. Мальчишка прицеливается из игрушечного пистолета.       — Да вот хрен тебе, ясно? Я пытался, Холли. Я пытался… дать пространство, не давить, а ты… ты… блять! — рука расхлестывает воздух, тот едва не гудит от возмущения.       Майк гудит от возмущения.       Черт возьми, как сильно это было похоже на ломку.       Она могла умереть.       — Ты поедешь в клинику, — говорит он твердо. Холли прожигает его взглядом. — И не смотри на меня так! Это даже не моя прихоть — это врачебный протокол, и если ты хочешь остаться в этом хреновом городе, — Майк не говорит — жить. Он все больше и больше сомневается в том, что у Холли есть это желание. — То ты отправишься лечиться.       — Я тебя ненавижу, — шипит Холли, в ее голосе слезы, и Майк едва находит в себе силы закрыть глаза.       — Да пожалуйста, — едко фыркает он, подрываясь со стула.       скулит за спиной, зовет его, о чем-то умоляет, а Майк хлопает дверью.       Мальчишка выбирает стрелять.       нужно найти медсестру. и где, черт возьми, Уилл?       Глаза застилает пеленой, Майк моргает-моргает, но этот чертов мир никуда не девается.       Внутри все зудит и воет.       Ведь умолял же       -заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-заткнись-       разговаривал.       И мелочная, самая злая его часть ликует от того, что Майк вывалил на Холлс все это, то, что варилось внутри так долго, наконец высказал, да и вообще — она заслужила, какого черта, чем она, блять, думала…       Она не заслужила.       Она просто маленькая, напуганная и беспомощная.       Но Майк тоже сейчас маленький, напуганный и беспомощный.       А должен быть взрослым.       — Милая, нужно поставить капельницу, — молодая девушка с темными волосами начинает суетиться вокруг Холли, как только попадает в палату. Майк находит ее у стойки регистрации, потерянно выдыхает что-то о том, что его сестре нужна вода. Холли с трудом сидит на простынях, отвернувшись к окну с видом на соседнее серое здание. Из-под рукава правой руки выглядывает темное пятно на сгибе локтя — след от капельницы. Майк неизбежно скатывается мыслями к иглам другого рода. — Твой организм обезвожен, — девушка говорит мягко, попутно поправляя скатавшиеся простыни. — Ему нужна энергия, чтобы ты могла дышать, говорить, двигаться. И мы тебе ее восполним.       — Что это? — тревожно выдыхает Холли, дергаясь. — Что вы собираетесь в меня влить?       — Это электролиты, — медсестра продолжает мягко улыбаться, закрепляя контейнер при помощи штатива. Внутри плещется прозрачная бесцветная жидкость. Будто бы и вовсе вода.       — Сколько в них калорий? — голос Холлс наливается напряжением и паникой. Да она издевается!       Майк невольно фыркает, даже не пытаясь сдержать злость.       Его просто не хватает, прямо сейчас — не хватает.       — К сожалению, я не могу говорить тебе об этом, милая, — вдруг медсестра становится серьезнее. — Тут — все необходимое для того, чтобы твое сердце продолжало биться, а легкие — функционировать. Понимаешь?       — Черта с два она что-то понимает, — фыркает Майк, нервно вышагивая вдоль палаты. Ровно четыре шага до окна.       И мелочная, самая злая его часть — испуганный мальчишка, из раза в раз вскидывающий пистолет.       Пальцы дрожат.       — Мистер Уилер, — в голосе медсестры сквозит осуждение. Майк не может заставить себя обернуться и хотя бы снова на нее посмотреть. Может быть, объясниться — нет, да и какого вообще черта!       Ему предстоит объясняться с руководством «Интернэшнл», с родителями, вероятно, с Келли. И у него точно нет сил делать это сейчас.       Майк выискивает в рассветном сумраке хотя бы намек на «Тойоту». Уилл бы так не поступил, он бы не кричал, он бы… придумал что-то.       А Майк не справился.       Какой же из него взрослый, если его младшая сестра едва не умерла?       Медсестра продолжает ее мягко утешать, объясняя, для чего нужны те или иные заготовленные капельницы, какие процедуры стоит ожидать в ближайшее время, пока Майк жмурится, чувствуя, как режет глаза. Сил моргать не остается — только жмуриться.       В носу предательски щиплет.       ему страшно. чертовски страшно.       С уходом медсестры повисает липкая тишина, ее хочется схватить и смахнуть, как кружево паутинок в углах квартиры после отпуска. Взгляд Холли целится промеж лопаток, и его тоже хочется смахнуть.       Майк едва ли найдет силы дернуть плечом.       — Прости, — вдруг разбивает тишину.       Не его. Холли.       Майк дергает плечом. Глаза режет, в носу щиплет. Хочется спрятаться.       — Ты меня прости, — ломко выдыхает он. — Я наговорил тонну дерьма. Я просто злюсь.       — Я поняла.       Майк не оборачивается. Не может.       — Не на тебя, Холли, — устало выдыхает он. — От бессилия. Потому что не могу тебя защитить.       — От кого? — наивно спрашивает Холли, и Майку приходится обернуться. Он медленно ведет корпус влево, назад, а потом — вправо, наконец прижимаясь поясницей к подоконнику. Это действие словно отнимает последние силы, и совсем недавно тесная палата теперь кажется бесконечной. Три шага до стула у койки — непосильны.       — У тебя расстройство пищевого поведения. Анорексия. Или… может быть, булимия. То дерьмо, из-за которого ты не ешь… или ешь, — Майк горько усмехается, кивая на распластанную вдоль кровати Холлс. — Но с таким побочным эффектом, — та вздрагивает. Прижимает взгляд к ногам, укрытым пледом.       Дергает большим пальцем на правой, по ткани идет волна. Майк лениво прослеживает ее глазами.       — Я знаю, — хрипло выдыхает Холли. — Уилл… оставлял мне брошюры. Под дверью комнаты.       Очередь Майка вздрагивать.       Может, один из них все же оказался смелее.       — Ты поэтому начала делать вид, что ешь? — прямо бьет Майк, больше не в силах кружить вокруг проблемы. Не теперь.       Лимит его осторожности исчерпан. Мальчишка вот-вот вскинет пистолет.       — Я ем!       — Брось, Холли, — в голосе прорезается звенящая напряжением сталь. Того и гляди — ужалит током. Мальчишка прицеливается. — Мне-то не лги.       — Я… я пыталась, — вдруг тихо выдыхает Холли. Она все еще ползает взглядом вдоль пледа, игнорируя его застывшую у окна фигуру. Майк не может на это обижаться — едва ли он бы выдержал этот взгляд. И, ну,       пожалуйста, что угодно, лишь бы Холли продолжала говорить.       Майк кривит губы.       Холли Уилер умеет разговаривать.       — И почему не?.. — подталкивает он. Это болезнь, да, но кажется — это так просто. Взять и положить ложку супа в рот. Прожевать и проглотить. Едва ли не автоматическое действие, особенно если попутно смотреть по телеку «Симпсонов» или «Друзей».       — Это… это… — Холли жадно хватает руками воздух. Дергается рука — дергается трубка капельницы. Холлс пытается схватить пальцами больничную рубашку — и это слишком знакомый жест.       Майк рвется вперед, забывая об усталости, едва не бьется коленями о кафель:       — Эй, эй! Смотри на меня, Холли, смотри, Холли, — наконец она поднимает взгляд, вздрагивая — Майк уже сидит напротив, упираясь коленями в пол. — Я могу взять тебя за руки? — дыхание гулкое, отчаянное, и она не реагирует, совсем не реагирует. Он вспоминает, как еще пару часов назад успокаивал себя сам в этой же чертовой палате. — Холли, если слышишь меня, назови мне пять вещей, которые ты видишь. Сейчас, — голос звучит ровно, властно, Холлс моргает и жадно хватает воздух, Майк чувствует, как режет глаза, а тошнота подкатывает к горлу. черт-черт-черт-черт-черт-черт-черт-черт-черт. — Холлс, маленькая, всего пять предметов. Пожалуйста. Что ты видишь?       — Т-трубку, — она едва слышно сипит, дрожа всем телом. Майку чертовски сильно хочется ее обнять, прижать к себе и спрятать. Но ее нельзя касаться — это может стать триггером, а не поддержкой. — Иглу. П-пластырь, — еще один рваный вдох, которым Холлс едва не захлебывается. Ее ресницы влажные и слиплись от слез. Щеки блестят. У Майка все внутри воет и скулит.       — Что еще? Давай, маленькая, — Майк понижает голос до шепота. Перед ним — встрепанный воробушек, напуганный, трясущийся. Хлопает глазами.       Он вспоминает Уилла, когда его только нашли.       Внутри воет и скулит.       — Т-тебя. Дверь.       — Хорошо, умница, ты огромная умница, к чему ты можешь прикоснуться? Четыре предмета. Попробуй ощутить, ладно?       — Плед. Шершавый, — Холлс заикается, как после длительной истерики в детстве. Майк хочет ее спрятать. Воробушек. — Простыня. Гладкая, теплая. Больничная рубашка. Она… как простыня, но холоднее. Моя… моя нога. Холодная.       — Отлично, маленькая, что ты слышишь? Три звука?       — Что-то тут пищит. Твой голос. Мой голос,       — звучит ровнее. Холли удается делать мелкие отчаянные глотки кислорода.       — Хорошо, теперь какие-нибудь запахи. Два.       — Я… не знаю… что-то горькое. Тут, — Холли делает первый глубокий вдох. Вероятно, это она про антисептик, которым тут все обрабатывают. — Твой одеколон. Он… сладковатый. Я его помню.       — Отлично, умница. Что бы ты могла попробовать на вкус? Одна ве… — Майк тут же осекается, шумно клацая зубами, когда захлопывает рот. — Забудь, я идиот. Одна вещь, которую-       — Вода, — ровно отвечает Холли. Смотрит ему в глаза. — Она… безопасная.       Майку хочется достать свое сердце и вынуть из груди к чертовой матери.       И убить любого, кто привел Холли к этому. К этой чертовой мысли.       — Хорошо, — тихо выдыхает он. — Это хорошо. Тебе нужно пить.       Дрожащей рукой Майк протягивает отставленный на тумбочку стакан. Вода идет рваными волнами, вот-вот расплещется.       В носу щиплет. Майк моргает.       — Ты меня ненавидишь? — спустя пару осторожных мелких глотков спрашивает Холли, повторяя его недавний вопрос. Только не зло и обвинительно, как у него, а испуганно и совсем хрупко. Взгляд путешествует по ломким граням стакана. Майка прошивает насквозь, бьет разряд в двести двадцать — мышцы сводит судорогой и выводит дрожью. Он поднимается с пола на стул, чувствуя, как тянет от боли колени. Холли сжимает в пальцах стакан и терпеливо ждет, когда маленький мальчишка внутри него вновь вскинет пистолет.       — Да нет, конечно, — бурчит Майк, прикрывая глаза. — Никогда и ни за что бы не ненавидел. Но злюсь — да, — устало смотрит из-под ресниц. Холлс совсем прозрачная, стакан с водой обнимает как опору, а ее саму обнимает трубка от капельницы. — Потому что люблю тебя и переживаю. Потому что ты не хочешь жить, а я ничем не могу помочь.       Холли дергается.       — Я не!.. Я не… Я хочу жить, — хрипло возражает она, голос тоже ведет дрожью. Холли начинает резко и много моргать, и ресницы слипаются, впитывая едкую соль. — Но у меня не получается.       К горлу подкатывает ком. Майк запрокидывает голову, делая судорожный вдох. Пальцы стискивают потрескавшуюся кожу обивки, и та потрескивает остаточной усталостью.       Одиннадцатый класс. Речи общественных деятелей. Майк помнит, как отлично спалось в этот период времени. Февральский Хоукинс был темный и тяжелый от снега, из всей партии у него сохранилось хоть сколько-нибудь нормальное общение только с Дастином, хотя Макс и Лукас не оставляли попыток до него достучаться. А вот Уилл…       Это было холодное, колко-пустое время, которое хотелось как можно скорее перепрыгнуть. Были понятные координаты — в двенадцатом классе экзамены и поступление, сейчас же из важных событий лишь посещение психотерапевта раз в неделю.       Первые месяцы после потери Эл и — вместе с тем, неизбежно — Уилла.       Майк дергает плечом, мурашки прошивают насквозь.       Отплевывается от воспоминаний. Он — давно не там.       Но тогда ему, как и Холли сейчас, казалось, что у всех вокруг есть какая-то неизвестная инструкция к этой жизни. Мир был пугающим, острым и ранящим. Слишком громким, слишком — слишком.       И только в психотерапии Майк смог найти для себя не инструкцию, но силы. Жить, пробовать, ошибаться, терять контроль и получать от этого удовольствие.       — Знаешь, этому можно научиться, — тихо выдыхает он, осторожно приоткрывая глаза. Холли все еще обнимает стакан. — В психотерапии. Но… сначала — в психиатрической клинике.       Холли распахивает рот, хватает воздух, откуда-то находит в себе алый румянец, зло багровеет и:       — Я не сумасшедшая! Я никуда!..       — Я тебя не спрашиваю, — свистящим шепотом перебивает Майк. Опять начинает ломить в висках. Злость вскипает в венах, мальчишка целится — скорее по привычке. — Это не моя прихоть. Это необходимость. Это — требование врачей, — кивает на закрытую дверь палаты. Он повторит это хоть сотню раз, если потребуется, если на сто первый Холли его наконец услышит. — Не хочешь в клинику? Хорошо, но тогда меня лишат прав на временное опекунство, и разбираться с этим, — Майк плещет рукой, как бы охватывая одним жестом весь масштаб происходящего пиздеца. — Будут родители. Так, как уже пытались. И тебе явно это не понравилось, я прав?       Холли скованно кивает, опуская взгляд и с силой стискивая стакан. Внутри явно кипит от злости. Ничего, он тоже.       Значит, будут кипеть от злости вместе.       — У тебя могло остановиться сердце, Холли. Ты могла умереть этой ночью, — голос сдается, предательски ведет спазмом горло. Глаза режет. Снова. Майк то ли шипит, то ли шепчет. — А ты хочешь жить, да? И я очень хочу, чтобы ты жила. Хочу тебе помочь. Не навредить, не сделать твою жизнь сложнее и хуже. А помочь тебе пройти через то, через что ты проходишь, — плечи сковывает напряжением, смотреть на Холлс больно, но Майк смотрит, стараясь игнорировать вновь скатывающиеся по щекам слезы. Они приправляют каждое слово, оседая на губах соленой липкой пленкой. — А проходишь ты явно через полный пиздец, если… если это — выход. И мне жаль.       Слова заканчиваются, и он тянется вперед, чтобы забрать стакан и оставить Холлс отдыхать, переваривая новую информацию, но та опускает руку со стаканом поверх пледа, другой хватая его пальцы и сжимая.       Кусает губы, моргает-моргает, и внутри у нее — полная неразбериха, ураган из всего и сразу, но Холли находит в себе силы схватить его ладонь своей.       Майк сжимает в ответ и старается мягко улыбнуться.       Кажется, Холлс готова рассыпаться от любого слова или действия.       Он и так уже порядком сорвался.

* * *

      — Ваш остывший американо со вкусом дерьма и пыли, — перед лицом возникает яркий стакан без опознавательных знаков и брендов — такие любят закупать партиями маленькие круглосуточные кафешки, у которых нет ни денег, ни времени ни на мытье посуды, ни на собственный логотип. Пальцы автоматически цепляются за желтую бумагу с зелеными и синими незамысловатыми рисунками, кожу мгновенно согревает.       — Мм-м, все как я люблю, — устало хмыкает Майк, поднимая взгляд. От нечего делать он начал гонять «змейку» на телефоне, поскольку книжки из бардачка «Тойоты» уехали вместе с Уиллом, а Холли действительно уснула. Его встречает мягкая улыбка и морщинки в уголках глаз.       — Никаких приличных кафе в округе, — жалуется Уилл, валясь на соседнее место. Жмется к его плечу, и мир сразу становится немного менее дерьмовым. На коленях у него промасленные бумажные пакеты с какой-то жирной дрянью, что послужит им завтраком. — Неприличных тоже, — торопится добавить Уилл, опережая его шутку.       Майк недовольно цокает и трется щекой о его встрепанные волосы. Из них выглядывает расцветающий тут и там акрил, и на лице неизбежно расплывается улыбка. Становится теплее, мир заливает янтарно-желтым, и Майк зарывается в него с головой.       И все же — новости.       — Холли пришла в сознание, — угрюмо тянет он, вспоминая самую отвратительную часть сегодняшнего утра. Внутри еще змеится противная вина, изжогой скатываясь по пищеводу. Крутит и вертит все внутри, мешая в искристый едкий коктейль, и никак ее, тварь, не выхаркать. — И я — идиот.       — Ты?..       — Накричал на нее, — с тяжелым вздохом сознается Майк. — Наговорил кучу дерьма.       — Понятно, — только и говорит Уилл. — Ешь.       — И?..       — И — просто ешь, — фыркает Уилл, поднимаясь с его плеча и закатывая глаза. Его волосы встрепанные, весь он — слишком домашний и уютный для этого холодного, пропитанного скорбью места. — Что мне тебе сказать? Я бы тоже наорал.       — Ой, — Майк хлещет рукой воздух, недовольно от Уилла отмахиваясь. Будь он тут, то не только бы ни накричал, но и его самого бы успокоил наверняка, вернув на Землю. Сколько раз Уилл уже гасил его яркие эмоции, помогая собраться. Впрочем, они всегда старались действовать слаженно и взаимно, быть друг для друга безопасной зоной в любом конфликте.       — Не ойкай, — фыркает Уилл, морща нос. Впихивает ему в руки один из пакетов. Майк на автомате разворачивает и вгрызается зубами в какую-то булку. Пастельйос с мясом — видимо, Уилл заглянул в латиноамериканский квартал — хрустит во рту, масло льется в глотку, уже не обжигающее, а мягко-теплое, и Майк едва не стонет от удовольствия. Углеводы на углеводах — самое то после стресса бессонной ночи и их метаний! — Наорал бы. Вспомни наши ссоры — я молчу-молчу, дохожу до точки кипения, а потом срываюсь и выдаю разом все.       — Я не помню наши ссоры, мы не ссоримся… — бубнит Майк с набитым ртом и смотрит, хмурясь, на Уилла. Уж не ворчание по поводу носков и не выключенного света тут считать.       — Ой, отстань, сейчас поссоримся, — Уилл усмехается устало, и все же в его глазах плещется жизнь. Видимо, прогулка за пределы чертовой больницы вернула ему что-то, отнятое этой чертовой ночью. — Жуй и вспоминай. Мы если ссоримся, то оба орем. И тут бы я орал. И все еще хочу, если честно, — он дергает плечом нервно. — Холли спит?       — Спит, — кивает Майк. — Ее… держат на капельницах.       — И правильно, — кивает Уилл. — А мы пока… может, съездим домой? И… заодно будем выбирать клинику из имеющегося списка. Что думаешь?       — Я… — с одной стороны, Майк не готов бросать Холли тут одну, но с другой — бросать Уилла? Здесь ему делать нечего, в палату его не пустят, да и домой действительно нужно. Привести в порядок комнату Холли, захватить ее личные вещи, свои записи о расстройствах пищевого поведения.       Им нельзя разделяться в этом дерьме, ему и Уиллу. Они пройдут через это вместе, как и всегда.       Вместе они справятся.       Только вместе и справятся.       — Да, давай, — коротко кивает Майк и буквально видит, как расслабляется Уилл. Тоже распечатывает свой пакет, отхлебывает кофе. Майк жует хрустящее тесто вперемешку с фаршем. Подслащенный американо заливается в глотку, сдабривая этот так себе завтрак.       Жизнь становится терпимой и вполне посильной.       Он думает — у Холли получится. Жить.       Даже если ей самой кажется иначе.       Ему тоже казалось — и все же тогда, в одиннадцатом классе, он выбрал жить. Выбрал Блумингтон. И теперь — теперь Майк все еще дышит, двигается, улыбается, живет.       Теперь Майк счастлив большую часть времени.       И у него есть Уилл.       Майк снова трется щекой о его волосы, как кот, и прикрывает глаза, чувствуя, как каждое движение челюсти гулко отдается звуком в черепной коробке.       У Холли получится. По крайней мере, он не собирается верить в другой исход.       — Я позвоню в «Интернэшнл»? Администрация уже должна работать.