мы гордимся тобой

      Майк ненавидит оправдываться. И все же ему приходится делать это в очередной раз за последние сутки — да, конечно, мы ценим предоставленную возможность, я понимаю, да, да, возможно ли домашнее обучение или вечерние курсы? да, я понимаю, да.       Конечно же он, блять, понимает. Но, пожалуй, последнее, что его сейчас заботит — учеба Холлс. Все проблемы по мере поступления, ага?       Уилл ведет машину, барабаня пальцами по рулю. На радио играет утренний микс, бодрый и чересчур позитивный, но, может, именно в этом они и нуждаются. В чем-то обыкновенном и привычном.       Майк продолжает играть в «змейку» — а это дерьмо затягивает! — при каждом проигрыше залипая на пару секунд в окно. Небо пялится в ответ, разукрашенное алым и золотым. Акварель растекается вдоль горизонта, и Майк кутается в нее, подставляя лицо холодному стеклу. Уилл смотрит на него, пока горит красный, — взгляд липнет к коже, и губы тянет в улыбке.       Майк делает глубокий вдох.       В половину восьмого утра Уильмсберг — пустынный и тихий, кто уже отправляется штурмовать улицы Нью-Йорка, застревая в пробках, кто еще спит, работая удаленно или не работая вообще. Счастливые. Настоявшийся за выходные сладковатый запах травки ввинчивается в легкие, путается в волосах, и Майк прячется в него, как в привычное одеяло.       В квартире тихо. По коридору точно пронесся ураган — валяются какие-то вещи, блокнот и заметки, лежавшие на тумбе у входа, теперь веером по полу, явно сметенные в спешке, всюду царит полумрак и только из распахнутой кухни льется тонкий золотистый свет, прикипая к полу.       Майк сбрасывает ботинки, оттягивая пятку носком, ныряет в тапки и — переглядывается с Уиллом.       — Ты чувствуешь… запах? — хрипит тот, моргая. Весь сжатый и натянутый, растерянный.       И Майк действительно чувствует.       Он совсем тонкий и легкий — отсюда, с порога. Кислый, грязный, липнущий к коже. Взвесь всего и сразу, так и не разобрать.       — Думаю, это…       — Да, — кивает Уилл, и Майк тяжело вздыхает. Ему не хочется заходить. Не хочется видеть ее комнату, в последние недели наглухо захлопнутую, не хочется видеть, во что та могла превратиться и что могла в себе прятать.       Уилл хватает его за ладонь, переплетая пальцы. Даже не переобуваясь, перешагивает порог, оглядывается. По коже ползут нервные торопливые мурашки.       — Эй, пойдем. Что бы там ни было, мы как-нибудь разберемся.       Как-нибудь разберемся.       Майк кивает и вторит ему, тяжело бухая тапочками о пол.       Коридор кажется бесконечным — темный, с закрытыми дверьми и в гостиную, и в кабинет, и в их спальню. Сердце грохочет где-то в глотке, каждым стуком отдаваясь во все тело. Точно звенят колокола и — церковные. Давит на виски, по гвоздю вбивается в каждый. По удару молотком на каждый звон.       Уилл сильнее сжимает его пальцы, идет впереди, лопатки напряжены и сжаты, плечи жмутся к ушам, и Майк прекрасно понимает это состояние.       Каждую секунду хочется бежать.       И вот — он едва не врезается в Уиллову макушку. Тот замирает, дверь распахнута, но комната темная, вся зашторенная, вся спрятанная. Замурованная от лишних глаз. Майк боком протискивается мимо Уилла и жмет на выключатель. Комнату обливает золотистым светом, ярко и контрастно подчеркивая все шрамы и сколы.       Уилл громко судорожно вздыхает.       Да, запах. Он определенно отсюда.       Майк проходит вперед, стискивая челюсть. Одним движением сворачивает все постельное белье с кровати в узел, даже не присматриваясь. Глаза жжет.       Поднимает взгляд на Уилла — надо бы отнести в корзину для белья, как раз сегодня можно пойти в прачечную, надо бы… — у Уилла дрожат губы. Майк натужно сглатывает и хрипло каркает:       — Неси мусорные пакеты.       Постельное белье одним большим комом летит в черный шелестящий пакет, который Майк тут же плотно заворачивает, пока Уилл продолжает осматривать комнату.       — Я не хочу рыться в ее комнате, но…       — Мы все равно должны принести ей личные вещи, — Майк дергает плечом. Прикрывает глаза. Вонь из пакета доносится даже сейчас, когда тот плотно свернут. — Телефон, плеер, книгу там, не знаю!.. Одежду, зубную щетку! Черт!       Он всхлипывает. Это происходит само по себе, вот уже в который раз за эти сутки. Майк просто не может поверить, что…       — Хей, — Уилл мягко прижимает его к своему плечу, пряча в теплые объятия. Майк зажмуривается, стараясь не замечать ни плакатов на стенах, ни тот чертов коллаж. Холли кричала о помощи, но он просто не знал, как. Как помочь. Как не разрушить окончательно. Может, она и сама ни хрена не знала. — Давай откроем чертово окно, проветрим чертову комнату, соберем чертовы вещи и выберем чертову клинику, окей?       — Окей, — через силу выдыхает Майк. Уиллу тоже это нужно — нужен он, в здравом рассудке и памяти, готовый действовать совместно, иначе все рухнет.       я перехвачу руль. Майк стискивает его пальцы.       Уилл жмет их в ответ, а затем отпускает — распахивает плотно стянутые шторы, и легкий слой пыли начинает золотом танцевать в воздухе. Дергается ручка, распахивается окно — с улицы прорывается шум машин, людской гул и тот самый воздух, пропитанный травкой.       Майк смотрит на разбросанные тут и там вещи. Делает вдох.       И начинает разбирать мелкие горки. У Холлс и правда не особо много вещей, но она утаскивает что-то и у него, и у Уилла, особенно теплые, зимние вещи. Вязанные свитера и кардиганы, толстовки, несколько футболок. Вероятно, мерзнет без еды и энергии. Майк читал об этом.       Уилл следует его примеру, начиная разбирать ближайшую кучку вещей, — и.       — Вот же… какого! — вскрикивает он, и на лице мгновенно вспыхивает отвращение. Уилл вытягивает из кучки вещей размокший бумажный пакет, и Майк чувствует, как тошнота подкатывает к горлу. Его скручивает спазмом, и на глазах выступают слезы от растекшейся по пищеводу желчи. Чертовы пастельйос просятся наружу — вонь многократно усиливается. Дело не только в простынях. Это… — Блевотина, — прикрывая глаза, выдыхает Уилл и вслепую тянется за мусорным пакетом. Он жмурится, гулко сглатывая разом все свои эмоции.       Майк толкает ему пакет в руку с легким тревожным шелестом.       Они находят еще свертки.       Заплесневелая булка, обертки от конфет, каждый из чертовых завтраков и ужинов за эту неделю — подсохшие тосты, протухшая паста, скисшие яичница и хлопья. Все, что Холли уносила в свою комнату.       Майк думал, что она выбрасывала.       Но Холли… пыталась.       Еще несколько размокших свертков, подобных первому. Что на дне шкафа, что в ее сумках, привезенных из Хоукинса. Все — не очень надежно — похороненное среди вещей.       Естественно, Майк, не задумываясь, сваливает всю одежду в такой же мусорный пакет, чтобы прямо в таком виде свалить в стиральную машинку в прачечной. Все, разом.       Его пальцы дрожат, и Уилл немногим лучше.       Кажется, что чертов запах не выветривается, а въедается уже в них самих.       Наконец, Майк находит яркую коробочку с таблетками. Перед глазами пляшут белый, синий и зеленый — почти цвета того стаканчика с дерьмовым американо, что он пил еще пару часов назад. Внутренности скручивает в узел, желчь едко клокочет в глотке.       Маленькие желтые таблеточки. Один блистер полностью пустой, в другом — всего три штуки. Раз, два, четыре, восемь… двадцать одна таблетка. «Дюлколакс» и мелкими буквами ниже «бисакодил, пять миллиграмм».       Ослабевшими пальцами Майк отпускает чертову упаковку и распахивает дверь в ванную комнату, бросаясь к унитазу. Его выворачивает всем чертовым дерьмовым завтраком, пальцы цепляют скользкий холодный ободок, а еще через секунду ломоту в висках снимают нежные пальцы Уилла, что осторожно присаживается рядом и проходится прикосновениями от затылка до дрожащих лопаток.       Лицо разъедает слезами, а глотку — желчью, его всего — одним диким спазмом. Перед глазами стоят яркие желтые таблеточки. Как маленькие солнышки.       Двадцать одна таблетка.       — Данный препарат относится к группе стимулирующих слабительных, — позже зачитывает Уилл сухим, мертвым голосом, пока Майк жадно глотает воду. — Он стимулирует мышечные сокращения кишечника, вызывая дефекацию. Используется для лечения запоров и очищения кишечника перед медицинскими процедурами, — Уилл поднимает на него усталый взгляд. — Перед медицинскими, сука, процедурами. И это отпускают без рецепта? Подросткам?       Майка передергивает. Он жмется плечом к стене, переводит взгляд от коллажа с демогоргоном к раскладушке. Матрас весь в пятнах. В химчистку или — ай, да к черту, — он дергается вперед, звонко опуская стакан на стул рядом с кроватью. Сворачивает матрас, — Уилл разве что переводит на него взгляд, не торопясь помогать, — в рулон, стискивает руками в объятиях и ищет взглядом, чем бы подвязать.       — Отпусти, — тихо командует Уилл. — Вынесем позже.       Майк делает еще один шумный вдох — легкие горят, спазмированные этой чертовой жизнью — моргает, и ставит ненадежный рулон в угол, с силой прижимая к дверце шкафа, чтобы тот не развернулся и не упал.       — Передозировка может привести к серьезным последствиям, включая тяжелую диарею, потерю жидкости и электролитов, что может вызвать слабость мышц и нарушения сердечного ритма, — продолжает Уилл, опуская взгляд в белое тонкое полотно инструкции перед глазами. — В случае приема дозы, превышающей рекомендованную, необходимо немедленно обратиться за медицинской помощью. Какая там доза?.. Одна-две таблетки. Майк, сколько?..       — Двадцать одна, — хрипло отзывается он, отворачиваясь к окну. Перед глазами рябят маленькие желтые солнышки. — Если мы уверены, что это все за прошлую ночь.       — Да какая, к черту, разница? — Уилл закатывает глаза. Теперь и он кипит от злости. — Пять, десять, все двадцать за раз… Здесь все написано. Написано, блять. И она…       — А в книжках написано, что еда нужна, чтоб у тебя была энергия, и все же она не ест, — фыркает Майк, тоже начиная закипать. — С этим дерьмом в голове очевидно нет места логике. И инструкциям. И здравому смыслу.       Впрочем, едва ли Холлс вообще открывала эту чертову инструкцию.       Уилл качает головой, устало прикрывая глаза и валясь на пол в кучу мусорных пакетов.       В конце концов, в комнате остаются только они — чертовы шелестящие пакеты. Что в мусор, что в прачечную. Майк перебирается через них, как через сугробы — таких в Нью-Йорке нет, а вот в Хоукинсе… — спотыкаясь и падая рядом с Уиллом. Они жмутся друг к другу плечом к плечу, вытягивая ноги под пакетами.       Себя тоже хочется взять и — то ли в мусор, то ли в прачечную.       Кажется, этот кислый запах въедается всюду. И в кожу, и в волосы, и в одежду.       — Идем в душ? — тихо спрашивает Уилл. — Вынесем мусор и смоем все это с себя нахрен.       — Это не отмыть, — горько фыркает Майк. Воспоминания не вымыть — ни чертовы пакеты, ни маленькие желтые солнышки, ни Холлс, почти мертвую, на больничной койке. Запах выветрится, матрас и постельное белье сменятся новыми, одежда отстирается.       Но это останется. В голове.       — А мы попробуем, — тихо и ломко говорит Уилл, чуть отодвигаясь и опуская голову ему на плечо. Звенит тихий тревожный шелест, мусорные пакеты недовольно ворчат, и они вдвоем прячутся среди них, как в детстве на Рождество. Майк чувствует, как начинает мокнуть и жечь ткань толстовки, тихий всхлип и — он сильнее прижимает Уилла к себе, скорее не обнимая, а стараясь удержать.       И себя, и его — не осколками, а единым целым.       Плечи и спина Уилла подрагивают, внутри все воет и скулит, бьется и хрустит колким стеклом.       — Мне жаль, что я впутал тебя в это все.       Уилл замирает.       — Майкл Уилер, — начинает он дрожащим, но острым голосом. — Я тебя сейчас пну.       Однако это работает — Уиллу становится легче, он жмется к нему в объятиях, цепляясь пальцами за ткань толстовки и грея дыханием шею, но не плачет. Им сейчас не стоит, хотя нужно. Майк боится, что они просто-напросто рухнут и — одновременно. Сейчас, когда Холли больше всего нужна опора, им самим нельзя быть маленькими и напуганными котятами.       И все же Майку жаль, правда бесконечно жаль, что подписал на это Уилла. Никто из них понятия не имел, но все же Холли — его сестра и его ответственность.       Майк знает, что они все делят — в разных пропорциях по ситуации — но делят. Тем не менее, он чувствует, что не имеет права так сильно втягивать Уилла в это дерьмо. Происходящее с Холли пугает, оплетает их — уже всех троих — корнями, прорастает внутрь. Мир искажается, в нем теперь есть эти неочевидные правила, и вот уже еда — враг не только для Холли, но и для них. О ней нельзя говорить, нельзя навязывать, но — и нельзя потворствовать, это тонкая страшная грань, и по обе стороны — пропасть.       — Но если без шуток, — тихо начинает Майк.       — Ты так не умеешь, — сквозь слезы с улыбкой выдыхает Уилл.       — Ты мне скажешь, если для тебя это все будет слишком?       — Майк, — звук гудит и бьется о грудную клетку до щекотки. — Я уже взрослый мальчик. Мои тараканы — это мои тараканы.       — А мои тараканы, выходит, — общие тараканы?       — Ну, нет уж! — фыркает Уилл. — Они у тебя невоспитанные и бесноватые, я их к себе не возьму. Тараканы у нас разные, а проблемы — общие. Потому что мы — семья, помнишь?       — Семья, — тихо выдыхает Майк. Губы тянутся в улыбке, глаза снова жжет, под ребрами стискивает спазмом, но — приятным. Щемит и скулит от того, как много чувств, как много всего вокруг и внутри, но — есть Уилл, его щека, жмущаяся к ткани толстовки, его теплые пальцы на спине и хрупкое равновесие, которое они удерживают совместно. — Знаешь, я звонил Джонатану ночью.       — Да? — Уилл улыбается, поднимая взгляд. Глаза искрятся зеленым, подсвеченные краснотой от соли слез. Буйствует и цветет Лихолесье. — А я — утром. Как уехал. Как думаешь, как скоро мы окажемся в черном списке?       — Мы — его любимые незапланированные дети, — фыркает Майк, возражая. — Бедный Джон.       — Надеюсь, Нэнс не докрутит его до покупки билетов на самолет.       — Думаешь? Эмма убьет нас всех.       — Эмма давно мечтает убить нас всех, — хмыкает Уилл и вдруг тянет лицо выше, оставляя короткий мокрый от слез поцелуй у него на шее. Кожа идет мурашками, вся алеет и горит в точке касания, и Майк довольно жмурится. — Пойдем выбросим всю эту дрянь? И, Майк — я скажу. Если будет слишком. Ты же знаешь.       Мусор удается вынести только в несколько заходов — пакетов много, в процессе уборки обнаруживаются и новые сюрпризы. Майк обнаруживает банку с сигаретными окурками и пепел под раскладушкой, оттирает пятна от пола салфетками, пока Уилл не вооружается шваброй. В четыре руки они собирают и сортируют вещи в прачечную, отставляя их пакетами отдельно. Их всего три, и Уилл отправляется на угол Седьмой с ними, пока Майк несет к бакам за углом свернутый и все норовящий вывернуться матрас.       К концу уборки помещение выглядит очень похожим на то, что с ним стало месяц назад. Ночь, когда из мастерской Уилла она экстренно превратилась в новую комнату для Холлс.       Майк тогда гадал, в чем же причина, и знал наверняка — это будет странно.       Он и Холли под одной крышей.       И вот, спустя всего месяц, комната совсем пустая и одинокая. Со стен все еще пялятся плакаты и коллаж с демогоргоном. Майк смотрит на него секунду, две, прищуривается и — показывает средний палец.       К черту Изнанку.       Майк ставит чашки в микроволновку — сейчас точно не помешал бы чай, распахивает окно на кухне — то поддается с недовольным скрипом и валится на стул. Небо за окном сереет, пряча солнце за набухшими водой стальными тучами. Еще вчера бесновалась непривычная для Нью-Йорка жара, и вот — истинное лицо города.       Майк любит его за это. И за солнце, и за тучи.       Примерно так же он любит Уилла.       И Холли.       Сейчас не тучи — шторм.       Майк дергает рукава толстовки, пряча костяшки. Мурашки прыгают вдоль позвоночника совсем хаотично и произвольно, заставляя морщиться и дергаться. По лбу скользит колкий липкий пот, несмотря на холод. Эмоции бьют под дых, догоняя, стоит ему расслабиться и начать думать.       Действия вновь превращаются в механические и автоматические.       Он обязательно сам их догонит потом — покричит в подушку, загонит себя в тренажерный зал, поревет в объятиях Уилла.       Кажется, если сделать это сейчас, все рухнет.       Нет, не все.       Майк рухнет.       А именно сейчас — никак. Нужны четкие, запланированные действия, горизонт событий — в один шаг, ни больше, ни меньше.       Сходить в душ, выпить чай, просматривая брошюры, выбрать клинику, позвонить родителям, вернуться к Холлс в больницу с вещами.       К ночи нужно управиться со всем списком, не оставлять ее ночевать в больнице в одиночку. Майк сам оказывался госпитализирован всего раз, где-то на неделю. Это было ближе к концу одиннадцатого класса, он тогда выгнал родителей из палаты, но пожалел об этом к утру. Он слабо помнит это время, дни сливались и перетекали один в другой, но кое-что вспоминается слишком хорошо и сейчас. Ночи в больничной палате.       Холодно, пусто и одиноко. Впрочем, так ему было всегда на тот момент, но тогда — тогда особенно.       Майк бы ни за что не допустил подобное с Холли.       Он хрипло выдыхает, прикрывая глаза.       Уилл находит его минут через десять — или больше. Время рассеивается в пространстве, кружки с водой наверняка остыли. Их вынимает Уилл, осматривает и — ставит обратно. Не жмет на кнопку, а садится рядом, пиная его коленку своей. Пепельная кухня немного светлеет и пестреет — с Уиллом возвращаются яркие краски.       — Я думаю, «Уош энд Драй» озолотились сегодня, — с унылым смешком хмыкает тот, скользя джинсой о джинсу. Майк смотрит на их сомкнутые колени и лениво оглаживает своим Уиллово, вызывая у того легкую короткую улыбку. Голубая и черная джинса скрипят друг о друга. — Успеем сгонять в душ до того, как мне придется возвращаться ради сушки, мм?       — Угу, — кивает Майк, покачивая носком тапочки. Та из коричневой со временем немного рыжеет, да и вторая тоже. Стоит намекнуть Мэйфилд, что в этом году символические носки на день рождения отменяются. — Давай.       Он сам утягивает Уилла за руку — нужно себя чем-то занять, чтобы горизонт событий — в один шаг. Скользит по коридору, уверенно рассекая пространство, захлопывает дверь в ванную комнату — уже по привычке, хотя Холли, очевидно, сейчас в нее не ворвется.       Не ворвется. Майк моргает.       Начинает не с себя, а с Уилла стягивать толстовку, и тот коротко смеется. Тот помогает ему ответно, вжикая молнией. Они выпутываются из одежды, оставляя ее ломанной кучей на полу, шагают друг за другом в тесную душевую кабинку, липнут к пластиковым стенкам. Те недовольно вздыхают от натуги, пока Уилл ищет на полке гель для душа. Становится безопасно.       Вокруг только стены и Уилл — можно и рухнуть. Не страшно.       Майк снимает лейку с кронштейна на стене, заглядываясь на яркое расписанное татуировками полотно перед ним. Уилл усмехается и показательно позирует, строя рожицу, отчего он не выдерживает и открывает воду, брызгая.       — Холодная, вообще-то! — летит в ответ визгливое возмущение. Майк, не выдержав, хохочет, невольно вспоминая детство, когда мама поливала их вот так из шланга во дворе, грязных и встрепанных, прежде чем пускать в дом на ужин. Они подставляли почти черные от пыли ноги в сандалиях под холодную воду от пожарного гидранта, и та лилась на липкий цветущий газон на заднем дворе. Неизбежно кто-то первым неудачно взмахивал рукой, и — начиналась водная битва под возмущенные окрики мамы.       И сейчас Уилл вторит прошлому, пытаясь завладеть лейкой и облить его в ответ. Майк вслепую, продолжая захлебываться смехом, пытается дернуть кран в сторону горячей воды, но ледяные брызги добираются до него первыми.       Кожу обжигает колким бодрящим холодом, смех шипит и пенится точно игристое, мышцы сводит судорогой, и вот — он уже обнаруживает себя в объятиях Уилла под теплой водой, которая скрывает медленно и лениво почти скользящие слезы. Нечаянные улыбки трутся друг о друга.       Дрожит грудная клетка, за ней содрогаются лопатки, которые тут же прячут нежные мыльные прикосновения с запахом хвои. К ней примешивается цитрус, к прикосновениям же — короткие поцелуи, и Майк легко и тихо всхлипывает.       Внутренности сводит спазмом, «Олд Спайс Фреш» пенится в руках Уилла, смывая с кожи липкий мерзкий запах из комнаты Холлс.       Маленькие желтые солнышки, двадцать одна штука. Майк перехватывает бутылек геля для душа, выдавливая его себе на ладонь. Вспенивает руками и тут же одним широким движением оглаживает плечи Уилла, а потом движется уже медленнее, скользя по контурам татуировок и стараясь промять напряженные мышцы. Они путаются и пересекаются в руках, смеясь, и Майк делает вид, что не видит, как Лихолесье вновь буйствует и полыхает. Уилл резко-резко моргает, делая шумный вдох и на мгновение содрогаясь. Слезы вымываются проточной водой.       Узелки распускаются то и дело, заплетаясь в новые, они жмутся друг к другу как временные сваи, опора и поддержка, и руль сейчас — один на двоих, а машина, кажется, несется в пропасть.       — Повернись, — тихо командует Уилл и зарывается пальцами ему в волосы. Осторожно и нежно прочесывает, и Майк весь идет одной большой мурашкой, когда те скребут затылок. Уилл осторожно льет ему на голову воду, продолжая массировать набухающие пряди. Глаза прикрываются сами собой, и остаются только звуки — щелкает крышка шампуня, фыркает бутылек, шелестит пена. Пальцы Уилла тщательно взмыливают волосы и кожу головы, вместе с круговыми движениями сгоняя напряжение. Майк тихо выдыхает, едва не глотая примерно тонну воды, — лейка как раз скользит струей воды около лба.       Он отфыркивается, и Уилл с тяжелым вздохом опускает шланг.       — Придурок, ну, — ласково хмыкает.       — Пытаешься меня утопить? — в ответ возмущается Майк, но больше рот не открывает — на всякий случай. Пальцы массируют виски и затылок, разгоняя тлеющие угольки по венам.       Когда приходит его очередь, Майк заставляет Уилла сесть на дно душевой кабины и откинуться спиной ему на грудь. Хочется касаться каждой клеткой тела, а лучше — каждой мыслью. Собраться в единого Мегазорда. Может, так они смогут победить своего короля Мондо. Или кто там главный злодей «Пауэр-Рейнджеров» в последнем сезоне.       Майк коротко целует Уилла в висок и осторожно проходится струей воды, свободной рукой прочесывая отросшие пряди. Сейчас, не встрепанные, без укладки, они тяжело падают на лоб, напоминая прическу в средней и старшей школе. Ресницы Уилла чуть трепещут, рыжеватые в свете лампы под потолком, и Майк улыбается этому наблюдению.       Не удержавшись, снова нежно чмокает — как раз в закрытые веки поочередно. Уилл чуть приподнимает брови от неожиданности, а за ними тянутся вверх и уголки губ. Майк усмехается, удерживая себя от того, чтобы поцеловать и их — вот так, вверх тормашками.       Начинает намыливать мокрые волосы, и цитрусовый аромат многократно усиливается. Уилл растекается и плавится под его прикосновениями, жмется к груди, задницей — к бедрам, и Майк буквально чувствует, как гулко и неровно бьется его сердце. Напряжение стекает вместе с мыльной водой, исчезает, растворяясь, едкий запах, остаются только они. Вокруг только стены и Уилл — можно и рухнуть. Не страшно.       Колени упираются в края тесной душевой кабины. Вот тебе и опора.       Чувства переполняют, и Майк моргает.       И за солнце, и за тучи.       Уилл смотрит сквозь решетку влажных ресниц.       И за солнце, и за тучи.       Майк обнимает Уилла полотенцем, кутает и вытирает, тот в ответ пушит его кудряшки, и они, встрепанные, разомлевшие, успокоенные и утомленные, вытаскивают из шкафа первые попавшиеся вещи. Ему в лицо летит футболка со Мстителями, причем не его — Уилла. Уже старая и застиранная до дыр, но еще не отправленная в когорту одежды для рисования.       Уилл натягивает спортивные штаны, подпрыгивая на одной ноге и путаясь в штанинах, и Майк, смешливо фыркая, ловит его за пояс. Они коротко жмутся друг к другу в объятиях, ненадолго продлевая это ощущение тепла и безопасности. Наконец Уилл отрывается от него и спешит на кухню оживлять оставленные в микроволновке кружки.       А Майк делает глубокий вдох, пялясь в окно на нахмурившееся небо, и решает — лучше сейчас. Оттягивание сделает все только сложнее.       И.       — Мама? — выдыхает он в трубку, когда гудки обрываются.