мы гордимся тобой

      К утру Нью-Йорк окончательно съедает дождем. Улицы растекаются ало-ржавой смесью — сплетаются свет фар и фонарей. На соседнем сидении «Тойоты» сопит скомканный желтый дождевик, в последний момент всученный Уиллом. Майк не хотел его будить, по привычке не мешая их режимам сна жить параллельно, но тот выполз на кухню сам, зевая и ломко потягиваясь.       У Майка тоже ноет каждая клеточка тела. То ли от вчерашней генеральной уборки, то ли от накопившегося стресса. Только вырвавшись за пределы Уильямсберга, он наконец поистине ощущает его физически — как вчера на ужине у Дженны, так и сегодня по пути в Парк-Слоуп.       Радио скручено на минимум, даже не разобрать, кто именно старается приукрасить его сегодняшнее дерьмовое утро.       Чернилами темень проглатывает улицы наряду с ливнем — еще нет и семи, Майк специально выбирается пораньше, чтобы успеть до занятий проверить все накопившиеся работы учеников.       Ну как все — он пессимистично реалистичен. Хотя бы малую часть.       Парковочное место находится быстро — еще бы, в такую-то рань! Он сидя упаковывает себя в дождевик, кряхтя и ерзая. Наконец выныривает из машины — челка и ладони тут же намокают, ключи неудобно скользят в руке.       Благо сейчас Майк чаще носит линзы — в очках в такую погоду хрен что разглядишь.       Коридоры школы пусты и почти что мертвы. Темные, каждый шаг гулкий точно выстрел, мало где горит свет. Воздух стылый и чужой, Майк продирается сквозь него как сквозь противное холодное желе. Точка назначения, секунды две-три ожидания — и наконец в классе загорается холодный больничный свет.       Больничный. Майк моргает, судорожно вздыхая. Свешивает скрученный дождевик со спинки учительского стула, бросает рядом портфель, сырой от влаги.       Старается настроить себя на это сонное утро. Берет ключ от учительской, греет в микроволновке воду под кофе, заливает в кофейник — непривычный ритуал, ведь, как правило, это уже успевает сделать кто-то до него. Сегодня все кажется каким-то неправильным и непривычным. Свитер словно не по размеру, под ним не хватает футболки с каким-нибудь забавным принтом, брюки, успевшие слегка намокнуть, липнут к голеням, ботинки же будто жмут.       Когда кофе по цвету начинает напоминать кофе хотя бы отдаленно, Майк вместе с кружкой спешит на свой этаж.       Строчки плывут перед глазами, в тесте не разглядеть ни букв, ни цифр — Майк моргает, моргает, черт, снова моргает! и понимает, что плывет все из-за вновь подкативших слез.       В голове заевшим поцарапанным диском крутится мертвенно бледное лицо спящей Холли.       Он делает глубокий вдох, затем выдох — и представляет другую ее версию. Волосы в растрепавшемся хвосте, широкая улыбка — им удалось нагнуть систему, Холлс взяли в «Интернэшнл». Меньше месяца прошло, а по ощущениям гребанных лет сто.       Она живая.       Живая.       Живая — и вот что важно.       Майк делает еще один вдох, отпивает кофе, едва не давясь — по вкусу точно ослиная моча. Дома и кофе другой, и чайник вместо микроволновки, доставшийся от Венди вместе с квартирой.       И все же проблема с сосредоточенностью не решается и к началу занятий. Ему успешно удается избежать общения и с Хоггинсом, и с Келли. Первые по вторникам у него шестиклассники. Их эссе он успевает исчеркать всего наполовину — хотя приезжает около семи, и до занятий еще час, большую часть ресурсов жрут именно попытки сконцентрироваться, собрать все внимание в одну строчку.       Так происходит — неизбежно — когда его несущая конструкция пошатывается от количества и качества навалившегося дерьма. Мимолетно Майк даже успевает себя похвалить, когда до урока остается минут десять, а в кружке с кофе уже белеет дно. Лет в семнадцать эта конструкция бы рухнула к чертям.       А сейчас вот стоит. Даром что пошатывается.       Майк и сам-то ровно стоит едва-едва. Все время хочется горбиться — группироваться, чтобы быть поменьше и поустойчивее.       Но вот часы останавливаются на восьми, и шестиклассники вваливаются в класс. Сегодня у них по программе «На девяностой улице ничего никогда не происходит» Шоттера, вообще-то, рекомендованная для вторых-пятых классов, но Майк специально отобрал ее для мрачного серого февраля. Книга иллюстрированная, забавная и веселая, как отличный старт для вдохновения. Попадись ему такая в хотя бы в том же шестом классе, может быть, Майк куда раньше задумался о карьере писателя. Даже сейчас чаще писал бы что-то свое в свободное от занятий время.       Точно насмешка вспоминается недавний разговор с Уиллом. Поиск вакансий на Крейг-листе — надо же, совсем недавно он слишком верил в себя и в свое будущее.       Майк горько усмехается, на мгновение прикрывая глаза, и поднимается из-за стола.       Школьники ради приличия немного затихают, ненадолго переставая и болтать, и копаться в своих вещах. За окном шелестит дождь, у многих ребят рюкзаки заботливо укутаны дождевиками — и теперь издают шелест от каждого движения. И на кой черт им рюкзаки, если есть шкафчики?..       Кто смотрит на него, кто возится с тетрадкой, книжкой или в телефоне. Майк откашливается, расправляя плечи и натягивая на лицо вымученную улыбку.       — Давайте так: честно, кто хотя бы открывал книгу? — в этом, впрочем, нет ничего сложного. Прочитать книгу можно всего за минут пятнадцать, дольше иллюстрации рассматривать, но в своих учениках Майк не сомневается — впрочем, те и не подводят. К потолку тянется не больше десяти рук, да и те — довольно неуверенно. — Окей, а кто читал текст, а не только рассматривал картинки? — две руки опускаются, и он не удерживается от усмешки. — Ну что ж, спасибо за честность, — Майк неуютно ведет плечами, оглядывает класс. Мало кто действительно его слушает уже на этом моменте, кто честно спит с открытыми глазами, а кто с огромными интересом изучает вид за окном на голое кружево деревьев и залитую водой брусчатку Проспект-Парка. В обычном состоянии Майк умело игнорирует эту незаинтересованность, стараясь точечно завлечь ребят. Сейчас же, стоит ему открыть рот, в голове гулкая противная пустота — слова разбегаются и расползаются, никак не собираясь в предложения, под ноги бросается сверкающей вспышкой воспоминание — бледное мертвое тело на больничной койке. Майк делает глубокий вдох — к черту напряжение, к черту панику. Холли смеется, Холли живая, живая. — Скажу пару слов об истории, которую вы предпочли проигнорировать, — и едкие слова сами медом скользят по языку. Майк морщится. Получается хлестко и зло — и в ответ школьники, конечно, поднимают на него настороженные взгляды.       Озоном пропитан воздух — собирается гроза.       Майк моргает, делает вдох. Вдоль позвоночника ползет почти электрическое напряжение, прошивая мелкими разрядами.       — Кхм, эта история об Эве, девочке, которой в качестве школьного задания необходимо написать о том, что она знает. Эва, — он сглатывает. Сквозь взгляд почти наверняка сквозит усталость — розовый и голубой, Майк моргает — розовый и голубой, бледное мертвое тело, Майк моргает — Майк прикрывает глаза, пытаясь подавить напряжение. — Эва… ничего особо не ожидает… — делает скупой рваный вдох, чувствуя, как спазмом сводит мышцы лица — глупость какая… нужно собраться, нужно взять себя в руки, нужно… перед ним дети.       — Мистер Уилер, — одновременно к потолку взметается рука, и вместе с тем его темноту прорезает голос — точно вспышка. Младшая Риденсдорф, пару лет назад Майк вел занятия у ее брата. Тот вечно срывал уроки.       Майк же — срывался на него. Гнев вылезал из ниоткуда, заходился кроваво-алым пламенем, стелился пеленой перед глазами, бесконечный и неукротимый.       И Майк кричал.       На Риденсдорфа, на других детей. Страшно было лишиться работы, страшно было травмировать детей. Майк не хотел быть таким — он всегда думал, что у него-то получится по-другому, и все же… все же Майк кричал. Разговоры об этом с Фионой заходили в тупик, проблема не решалась, ну никак не решалась, и это был не его голос — голос, который когда-то кричал и на него, а потом врос, стал частью.       Голос, от которого никак не избавиться, с ним никак не побороться.       В конце концов, Майк пришел к тому, что с ним стоит дружить.       Но сейчас, когда перед глазами розовый и голубой, бледное тело… Напряжение не удается прожить и сбросить, с ним не получается существовать, его хочется игнорировать каждой клеточкой тела, и оно копится.       Копится-копится-копится.       Майк откроет рот и — закричит.       Впрочем, Майк открывает рот и — сипло откликается:       — Да, Бренда?       — Мистер Уилер, вам нехорошо? — у Бренды карие глаза, как и у братца, кариес в переднем зубе и искренняя улыбка. Она глядит прямо-таки насквозь, чуть хмурясь. — У меня есть вода, хотите? — тянется к рюкзаку, Майк еще не успевает ни слова сказать, но это уже становится спусковым крючком, и остальные дети тоже начинают копаться в вещах, вытаскивая кто воду, кто яблоко на ланч, кто еще что.       Майк замирает.       Мурашки скребутся вдоль затылка, а улыбка выходит кривой и невпопад, как, впрочем, и он весь. Школьники суетятся, переговариваются между собой, советуясь — нет, зачем ему яблоко, Эмма, ему же плохо! надо позвать медсестру? кто пойдет? — а Майк стоит, рвано и криво, сутулясь — становясь меньше, устойчивее. На него разом обрушивается вся внезапная забота со стороны шестиклассников, иррационально хочется спрятаться, словно ему двенадцать. Майк делает еще один рваный вдох, к горлу липким комом подкатывает благодарность.       — Ребята, — наконец обращает он на себя внимание всех. Перестает ломать комедию, играть ту роль, что сейчас не тянет, отходит от доски к своему столу, опираясь рукой на спинку стула. Шестиклассники пестрые, кто в прыщах, а кто в брекетах, совершенно невозможные — зачинщики драк и суеты во время занятий, крикуны и язвы, всех шарашит пубертатом, но сейчас — сейчас они почти замирают, за редким исключением в лице самых активных, и ждут. И Майк говорит после шумного вдоха. — Ничего не нужно, спасибо. И тебе, Бренда, спасибо за внимательность, — Бренда сияет улыбкой, довольно кивая.       — Вам точно не нужна вода? — все же уточняет она. Ее брат, Макс, смотрел так же недоверчиво, но довольно на своем выпускном из средней школы. Когда он подтащил своих родителей — «это мистер Уилер» — «тот самый мистер Уилер?» — «Макс все о вас болтает» — «вы его любимый учитель!» — Майк едва не разревелся. И сейчас тоже. Он с улыбкой кивает Бренде, тяжело опускаясь на стул.       — У меня случилось кое-что, — тихо выдыхает Майк, вспоминая разговоры с Фионой — быть человеком, а не куклой, играющей роль. Сказать вслух — позволить эмоциям быть. — Кое-что плохое.       — У вас кто-то умер? — со всей возможной непосредственностью, какая бывает только у шестиклассников, спрашивает кто-то с задних парт — Майк даже не успевает понять, кто именно, как тут же доносится недовольное одергивание:       — Энн!       — Ну что? — шепотом возмущается Энн Гарднер, болтушка, но отличница, одна из тех, кто тянул руку и, Майк не сомневается, действительно читал «Девяностую улицу». — Я просто спросила!             Как ни странно, именно эти слова по-настоящему приоткрывают спускной клапан. Майк почти весело хмыкает, кривясь в улыбке. Чувствует, как лучики морщин расходятся от уголков глаз, а мышцы лица, стянутые и скованные, немного расслабляются. От этого даже тянет противной тягучей болью, и он мимолетно удивляется тому, насколько, на самом деле, был напряжен.       — Нет, Энн, у меня никто не умер, — находит визуальный контакт с девочкой. Сегодня у нее две куцые косички и смешной яркий свитер с морковками. От этого вида медово-янтарное тепло растекается внутри. — К счастью. Но у меня действительно произошла ужасная трагедия. Моя сестра сейчас в больнице, и я очень за нее переживаю, оттого сам не свой. Я предлагаю… давайте, вы сейчас вновь прочтете историю Эвы и к концу урока сформулируете выводы, к которым пришли от прочтения. На доске я напишу наводящие вопросы. Никакого эссе, свободная форма, без оценки, — ученики заметно расслабляются и веселеют, кто-то уже шелестит листами, щедро делясь ими с соседями, как вдруг:       — А у меня дядя лежал в больнице в прошлом году, — делится Майя, до того отдернувшая Энн. Смотрит большими голубыми глазами прямо на Майка, тут же добавляя: — Он не умер.       Что ж, довольно заботливо.       — А моя кузина умерла, — откликается рыжий куцый Арчи с первой парты. — Попала в аварию. Мама сказала, что я никогда не буду ездить на этих проклятых мотоциклах.       — Мотоциклы — это круто, — тут же возражает ему Дэни. — Жаль твою кузину.       — Она не разрешала мне брать ее «Нинтендо». Но да, жаль, — со вздохом соглашается Арчи. Майк наблюдает за нарастающими откровениями в классе, как за футбольным матчем, и чувствует, как воздух скудно проникает в легкие.       Но проникает.       Дети так непосредственно относятся к смерти. Не всегда, конечно. Но… как легко и спокойно каждый из них рассуждает об этом! Делится историями, ведет диалог — и от этого знания, от этих наблюдений действительно становится… проще.       Это у Майка в двенадцать лучшего друга пытался убить инопланетный монстр. У этих ребят обычная жизнь, да и проблемы тоже обычные — и как же это прекрасно. И… сразу видно, с кем из них родители действительно разговаривают, если случается что-то из ряда вон.       Майк снова коротко улыбается.       И Уилл жив, в конечном счете. И Холли живая.       А случается всякое.       — Ребята, спасибо, что поделились своими историями, — прерывает Майк шепотки уверенно и четко. — Арчи, мне жаль, что с твоей кузиной произошла такая трагедия. Майя, здорово, что с твоим дядей все хорошо. И, Энн, — болтушка-отличница с куцыми косичками поднимает на него взгляд. — Спасибо за чуткость. Вообще-то, вам всем, — Майк ищет глазами Бренду. Та вновь расцветает улыбкой — со всеми кариесами. — А теперь давайте вернемся к уроку, вас ждет «Девяностая улица».       На этой ноте он вновь поднимается со стула, делая вторую попытку встать у доски. Мышцы неловко тянет, но каждое движение ощущается таким, как нужно. В самый раз.       Майк выводит вопросы, поскрипывая крошащимся мелом:       «О чем заставила задуматься история Эвы?»       «Какие советы по писательскому мастерству дали Эве соседи и что они значат?»       «Почему мы читаем и пишем истории?»       И до конца урока шестиклассники растворяются в путешествии по «Девяностой улице», высматривая в тексте и картинках ответы. Периодически Майк одергивает их, когда ребята начинают слишком шуметь и много перешептываться, но в остальном занятие проходит тихо. Улыбка, короткая, совсем едва-едва, держится на лице до самого обеда.       На следующем уроке с восьмым классом он уже куда более собранный. По крайней мере, никто не предлагает ему воды и позвать медсестру.       И все же Майк окончательно понимает, что сегодня не тот день, когда он готов плясать у доски, завлекая учеников историями и вопросами, поэтому на каждом уроке случается это самое эссе в свободной форме или просто рассуждения вслух. У восьмого класса это «Жемчужина» Стейнбека — как мостик к «О мышах и людях» и «Гроздьям гнева» в классах постарше. Затем седьмой класс и «Зов предков» Джека Лондона. Майка держит только мысль о том, что следующим по программе он даст им «Хоббита», и семиклассники будут изучать его вплоть до середины марта. Уж тогда настанет его час. А сейчас — Лондон, что не особо нравился ему и в свое время.       К обеду Майк выжат так, что едва ползет в учительскую, по пути кивая Хоггинсу и коллегам. Директор, может, замечая его унылое состояние, или, что куда более вероятно, не желая тратить свое обеденное время на это, лишь кивает в ответ, не останавливая его для беседы.       А вот от других загребущих лап увернуться не удается.       — У тебя краска в волосах. Художник постарался? — прибивает вопросом к стене, и Майк вздрагивает, едва не проливая кофе. В этот раз густо и крепко заваренный, с приятной терпкой горчинкой. Очевидно, не его рук дело. Пальцы жжет кружкой.       — И тебе привет, Келли, — хмыкает он устало, оборачиваясь и нервно улыбаясь — художник или художница? знает или не знает? догадалась или нет? — Ага, — не зная, что еще добавить, Майк брякает: — Оказывается, акрил не отмывается.       — Тебя ждать с новой стрижкой или так оставишь? — хмыкает Келли, опираясь на стол сбоку от него. Бедро, упакованное в строгую юбку-карандаш, почти игриво толкает его собственное. — Тебе идет… яркость.       — Эту яркость хрен расчешешь, — шепотом делится Майк, шумно отхлебывая кофе и обжигая язык. Келли морщится на звук, но тут же снова хитро улыбается, поглядывая на него.       — Значит, все-таки стрижка? Жаль, мне нравятся твои кудряшки, — и вот, наконец, оно звучит, разрываясь в полете точно ядерная бомба. От взрывной волны Майка едва не сносит, пусть голос Келлс — шепот на грани слышимости, так, что никому из коллег не распознать, о чем они говорят, только если не стоять впритык. — Уверена, Уиллу тоже.       — Келли, — полузадушено сипит Майк, бегая взглядом по учительской. Ряды папок, шкафы, несколько столов. Минни и Роб болтают, явно жалуясь друг другу на учеников, — они ведут математику и естествознание, определенно есть, о чем г сплетничать. По коже скребутся мурашки, сердце заходится рваным ритмом — как скоро они будут говорить о нем? как скоро к этому разговору подключится Хоггинс, и двери «Парк-Слоуп» захлопнутся перед Майком навсегда?       Не только «Парк-Слоуп». Слухи расходятся быстро.       Богатенькие дети богатеньких родителей.       Для него будут закрыты чуть ли не все хорошие школы Манхэттена и Бруклина.       за что он будет оплачивать клинику для Холлс? да черт, за что они с Уиллом будут жить? их чертов доход потеряет треть, если не половину, это… это…       — Эй, Уилер, выдыхай, — серьезным голосом роняет Келли, вновь пихая его бедром. И Майк действительно выдыхает. Снова нервно тянется к кофе. — Я уже давно знаю. Я же помню твоего художника… еще когда слухи поползли в первый раз. Просто… не хотела лезть не в свое дело, — она неловко дергает плечом. — И, наверное, не знала, как об этом заговорить. Что, ну… мне можно доверять.       — Черт возьми, — с невероятным ощутимым облегчением выдыхает Майк. С каждым часом в «Парк-Слоуп» эта чертова ноша, обрушившаяся на него за последние выходные, понемногу — и довольно стремительно — тает, как таял бы сахар под нескончаемым ливнем за окном. — Черт возьми, Келли. Я… спасибо.       — Да не за что, Уилер, — фыркает Келлс. — Художнику от меня привет. Я хочу с ним нормально познакомиться. И лучше расскажи, как там твоя сестра, — она уже в третий раз пихает его в бок, и каждый толчок словно придает все больше и больше силы.       — Не знаю, — Майк шумно выдыхает, прикрывая глаза. — Уилл должен был поехать к ней утром, но не звонил. Вчера она… спала, по большей части. У нее истощение.       — Еще бы, — Келли кивает, горько хмыкая. Между ними с пару минут растекается тишина, прерываемая только серпающими глотками кофе со стороны Майка. Время ланча стремительно утекает — и ни один из них не предлагает отправиться куда-нибудь перекусить. Майка откровенно тошнит, кажется, будто организм способен переварить только кофе.       Эту ношу они с Нэнси делят в семье пополам, от стресса забывая есть. Уилл же, например, наоборот заедает, если только у него есть время и свободный доступ к холодильнику.       Порой, правда, они меняются ролями. Майк полагает, что в его случае это зависит от интенсивности и продолжительности стресса. Если это постоянная периферийная тревога, его спасают булочки и сигареты, если что-то вроде того, что происходит сейчас, то… что ж, спасает только одно — пережить.       И не забывать дышать в процессе.       — Мы подыскиваем ей клинику, — наконец нарушает тишину Майк, когда до звонка остаются считанные минуты. Келли кивает, из-за чего короткие волосы смешно подпрыгивают. — Холли. Чертова анорексия, — зло, совсем едко выплевывает он.       — Чертова анорексия, — соглашается Келли и быстро скользит по его плечу пальцами в знак поддержки. Звенит кружкой, отставляя ее в ряд других на столе, и напоследок шлет ему воздушный поцелуй, расцветая улыбкой. — Все, я полетела! Меня ждут паникующие родители.       Уже на выходе из учительской ее подхватывает под локоток Минни, шепотом возмущаясь:       — Ты опять флиртуешь с Майком! Где твои границы?       И может, именно этим отсутствующим границам Майк должен быть благодарен за то, что сейчас среди коллег постоянно расползаются слухи о нем и Келли, а не о нем и Уилле. И за то, что у него вообще есть такая потрясающая подруга.       С кривой, но уже совсем уверенной улыбкой он скользит в класс, готовясь снова пытать уже других восьмиклассников — углубленная литература, да здравствует Кафка!       В конце концов, учебный день заканчивается, и Майк первым же делом срывается в «Вудхалл», на бегу прощаясь с Келли, готовящейся нырнуть в метро. Он бы предложил подвести, но не в этот раз. Дождевик мокрым комком опять валится на соседнее сидение, «дворники» с энтузиазмом начинают скрести по лобовому стеклу, смахивая капли, заводится урчащий мотор.       Уилл был прав — нужно жить обычную жизнь.       Майку был нужен этот день, в окружении школьников и коллег. День, полный абсолютной нормальности, привычной рутины, базовых ритуалов, в которых постепенно и выстраиваются новые маленькие подпорки для шатающейся несущей конструкции.       Дождь вовсю умывает улицы Бруклина, и этот вид — сырой, стылый — иррационально умиротворяет и придает сил. Майк барабанит пальцами по ободу руля, замирая на «красный» светофора, и другой рукой наконец включает радио.       Бигги приветствует его точно родный и близкий друг. Как-то они с Холлс подпевали ему по пути в школу, качая головами в такт. Это воспоминание вспышкой проносится перед глазами, оставляя за собой теплое мягкое свечение и — улыбку.       Майк подпевает, зачитывая текст и кивая головой на каждый бит. Это совместный трек с Тупаком, название вертится на языке, но… Каждой строчкой Майк чувствует поддержку и иррационально скорбит по обоим музыкантам.       Вот ты есть — и вот тебя нет. Как кузины Энди, например.       Как Холли могло не стать, вернись они с Уиллом немногим позже.       Но смерть неизбежна, так или иначе, она где-то тут, на периферии. Абсолютного большинства его любимых поэтов уже нет в живых, пора наконец примириться, что нет Хоппера и однажды не станет его родителей.       Смерть неизбежна. Но пока что им — жить.       Майк продолжает кивать в такт песне и тихо подпевать. К «Вудхаллу» он подъезжает, пританцовывая, и мимолетно радуется пустой парковке. Уилл все еще не звонит, и Майк не торопится тоже. Нежно окутывает тишина, в которой растворяются чересчур громкие панические мысли.       Кивок медсестре на ресепшене, улыбка при виде мурала Кита Харринга — небольшой привет от «Центра», подъем по лестнице, поворот, снова поворот — мрачные больничные коридоры, суета врачей, тоскливые очереди на прием, еще поворот, остановка у нужной палаты, стук костяшками по дверному косяку. Предплечье ноет от тяжести портфеля, с дождевика, перекинутого через ручку, методично капает вода, шея слегка затекла — стоит размять. Майк чувствует себя живым, как никогда.       И Холли живая.       Действительно живая.       Она не спит. Уже не такая бледная, как весь месяц до этого, но смотрит испуганно, настороженно.       — Привет, — тихо выдыхает Майк, на мгновение замирая в дверях и пытаясь запомнить ее такой. Потом все же опускается на стул для посетителей и неловко роняет портфель с дождевиком на пол. Холлс вся подбирается, обхватывает себя ладонями, отводит взгляд.       Палата пустая, но виднеются следы присутствия медсестры — жалюзи приподняты, пропуская вид на непрерывно стрекочущий дождь, рядом с койкой Холлс капельница, на тумбочке металлический поднос с какими-то таблетками. И книга. Сильвия Плат, конечно. Майк захватил ее вчера в последний момент.       В конце концов, Эстер ведь выздоровела, несмотря на удручающий исход для самой Плат. Может, это будет какой-то скупой и жалкой, но все же надеждой.       Каким-никаким примером.       Холли на него не смотрит, наконец откликаясь.       — Привет, — скрипит она в ответ, и Майк, как по команде, мечется взглядом в поисках стакана с водой. — Не думала, что ты зайдешь.       — Почему нет? — неужели он настолько ее напугал своими эмоциями? Сейчас они тоже возвращаются, конечно, возвращаются, в собственном теле вновь неуютно, свитер кажется совсем не по размеру, брюки, намокшие под дождем, липнут к голеням. Майк шумно вздыхает.       — Уилл уже заходил утром. Я видела брошюры.       — Читала? — осторожно интересуется Майк, искоса поглядывая на Холлс. Она смотрит в окно, плечи поджаты к ушам, вся натянутая точно струна, напряженная и напуганная. Захлестывает желание ее обнять.       Воробушек.       Холодно. Здесь Майку физически холодно.       — Нет, — Холли резко дергает головой. — Не хочу.       — Ты понимаешь, что все равно окажешься в одной из них? Не лучше ли, чтобы тебе нравилось это место? — Майк с силой подавляет раздражение. Живая. Она живая — и вот, что важно. Теперь нужно не дать ей вновь загнать себя в могилу. Черт возьми.       — Мне не понравится ни одно из них, — зло откликается Холли, продолжая пялиться в окно. Она совсем не моргает, и, присмотревшись, Майк понимает, что по ее щекам катятся слезы.       Вздрагивает — ничего не может с собой поделать.       — Почему?       — Там нужно есть, — честно признается Холли, и от этой честности щемит сердце.       — И почему это плохо? — осторожно уточняет Майк, правда пытаясь понять. Ясно, что для Холли еда — враг, ее важно и нужно контролировать, но до сих пор ни черта не ясно, почему. Чего она боится? Почему так панически страшится мысли набрать вес? Неужели она считает себя толстой? Она? И с чего бы, блять, вдруг? — Холли, я правда не понимаю, — отчаянно выдыхает он, зарываясь пальцами в волосы, — те неизбежно застревают. Точно, акрил.       Нужно записаться на стрижку.       — Тебе и не нужно, — упрямо отнекивается Холли, поджимая губы.       Майку хочется завопить. Схватить ее за плечи и встряхнуть.       — Это уже мне решать. Но если ты хочешь и дальше играть в молчанку… хорошо. Мы с Уиллом выберем сами, — Майк осекается, вспоминая вчерашний разговор с отцом. — О, точно. И с папой.       — С папой? — Холли дергается, резко поворачиваясь.       — Конечно. У тебя страховка от родителей, да и, знаешь, то, что ты могла сдохнуть, не мой секрет, — хмыкает Майк, и выходит чересчур резко, чересчур зло. Но его чертовски заебали эти игры в молчанку, это избегание в разговорах с Холлс главного — она панически боится набрать вес, будучи тощим скелетом. Какого-то хрена. — Странно, что мама еще не под дверью палаты.       — Будет, — горько усмехается Холлс, но — усмехается. — Меня запрут и будут насильно кормить с ложечки.       — Может быть, — согласно кивает Майк. — Но специалисты в клинике, а не родители. Я же говорю, папа будет выбирать клинику с нами. Точнее, мы с Уиллом уже остановились на паре вариантов, пришлем ему на рассмотрение.       — Ты же хотел, чтобы я выбрала, — настороженно откликается Холли, уже не отводя взгляд. Натягивает плед до груди и обхватывает колени руками, те все равно остро торчат из-под мягкой ткани, не в силах спрятаться.       — И все еще хочу, — покорно соглашается Майк, устало вздыхая. Трет глаза, чувствуя, как медленно начинается ломота в висках. — И Уилл хочет. Если бы наши варианты отличались, мы бы просто поговорили. Так решаются проблемы, как правило.       — Ты поэтому все никак от меня не отстанешь? — фыркает Холли, морщась.       — Да, Холли, поэтому, — зло откликается Майк. Скалится, и от этой натянутой улыбки становится больно. И ему, и ей. — Потому что я хочу, чтобы моя младшая сестра, блять, была жива! И счастлива, в конце концов!       — А может, не светит мне счастье? — повышает та голос, впиваясь пальцами в несчастный плед. — И нахрена тогда твои старания?       Ух ты.       — Это неправда, — качает головой Майк, прикрывая глаза. Откидывается на спинку стула, чувствуя, как та противно впивается в позвонки. — Сейчас тебе так кажется, но это неправда. Мне тоже так казалось, я искренне верил в это… — осторожно приоткрывает глаза. У Холли стиснуты губы до побеления, она вся замершая, точно готовится к удару. Смотреть на нее больно. — Я не хочу нас сравнивать. Но мне кажется, ты истощена… физически и морально. Поэтому тебе сейчас так кажется. Но это неправда.       — А если это не так? — тихо переспрашивает Холли.       — Значит, я лживый ублюдок, и я разрешаю тебе отпинать меня по яйцам, — усмехается Майк. Он устало вытягивает ноги на полу, упирается локтями в колени, роняя подбородок в ладони. Смотрит на Холлс устало, из-под ресниц. — Но только тебе нужно действительно убедиться, что это неправда. Мне дороги мои яйца.       Холли серьезно кивает, но тут же не удерживается от короткой улыбки. Ее слегка потряхивает, слезы катятся, и Майк видит — она не верит.       Впрочем, он тоже не верил.       Тогда в больнице, когда отец говорил ему, что все наладится.       И потом, на выпускном и в Блумингтоне, еще долго Майк не верил, что его счастье вообще возможно.       Сейчас тоже порой так кажется. Вот буквально сейчас — тоже.       Но счастье — не чертова константа.       И все же оно есть.       Майк осторожно улыбается Холли в ответ.       Выживут его яйца — по крайней мере, он сам ставит именно на это.

* * *

      Когда Майк наконец паркуется на углу Седьмой Северной и вползает в их с Уиллом квартиру, кажется, что проходит не день, а целая чертова вечность. Все тело гудит, а ломота уже вовсю долбит по вискам, оставляя только мечту поскорее свернуться калачиком на кровати.       Уилл встречает его прямо у порога. Усталая улыбка, теплый взгляд, нежно плещется Лихолесье:       — Дженна подвезла меня утром в больницу и осталась у нас. Помогла с готовкой, теперь у нас еды на месяц, — фыркает он.       — Я все слышу! — доносится откуда-то из недр квартиры, и Майк невольно улыбается, пусть и совсем устало.       — В общем, она будет ужинать с нами, — добавляет Уилл, прислоняясь спиной к дверному косяку и с интересом наблюдая за тем, как Майк выныривает сначала из дождевика, а затем и из ботинок, привычно меняя их на заношенные почти что до дыр тапочки. Ноет поясница, и хочется как можно скорее в душ и спать до самого утра. — Как ты?       — Ездил к Холли, — Уилл на его слова кивает, вероятно, предполагавший, что именно так все и будет. — Мама еще не звонила, что удивительно.       — Она просто звонила мне, — хмыкает Уилл. — И мистер Уилер тоже.       — О, тебя взяли в оборот, — хмыкает Майк, малодушно радуясь, что его эта участь пока что миновала. — Кстати, с Келли я тоже говорил. Все… нормально. Она… она хочет с тобой познакомиться, — и от этих слов Уилл словно расцветает, следом за ним, как на привязи, двигаясь в сторону ванной комнаты. Майк вслепую тянется к крану, не в силах отвести от него взгляд. Теперь они не тайна, не для Келли. И кажется, Уилла это тяготило ничуть не меньше, чем его самого, пусть тот и пытался показать обратное. — В общем, несущая конструкция… кажется, ей нужен капитальный ремонт. Но она держится.       Уилл замирает, молчит с минуту, глядя на него. Майк забывает намылить ладони, так и стоит с протянутыми под льющуюся воду руками. Уилл продолжает смотреть, и уголки его губ медленно и неотвратимо ползут вверх.       — Не ссущая конструкция.       Майк моргает. По ладоням продолжает течь вода. Он с тяжелым вздохом прикрывает глаза, но тут же не удерживается уже сам.       — Ага, качается, но не ссыт.       И… ну да, может быть, они катятся со смеху, как идиоты? Так, что на шум прибегает Дженна, какое-то время смотрит на них и безуспешно пытается понять, что происходит, но, в конце концов, сдается и бросает их заикаться от смеха и дальше.       Майк смотрит на Уилла, на его искрящийся взгляд, на выступившие на ресницах слезы, на широкую улыбку, и понимает — вот он, дом. Вот его балки и стержни.       — Я тебя люблю, — конечно же, выдыхает он. И Уилл улыбается.