мы гордимся тобой

      — Майк? — слышится сквозь треск помех. За окном плавится алый закат, свет липнет к полу и стелется по стенам, окрашивая спальню в розовый. Телефонный провод пружинкой огибает руку, вжимаясь в кожу, когда Майк сильнее прижимает трубку к уху, поддерживая ее плечом. — Майк, это ты?       — Да… пап, — выдыхает он хрипло и малодушно радуется, что встречает не мамин голос. Майк помнит их последний разговор — тарелка-оскал, обвинение, его собственное отчаяние.       Неизбежная необходимость вновь брать все на себя и принимать решения в одиночку.       — Пап, а мама далеко? Я бы хотел поговорить с вами обоими, — голос предательски подрагивает, и Майк подтягивает ноги к груди, прижимая их руками. Носки сползают и идут складками, напоминая гусеничек, по простыням ползет розовый. По коже ползет терпкий мороз, словно сбежавший с февральских улиц за окном и теперь поселившийся тут. В Майке.       — Майк, Карен… Карен сегодня гостит у Джойс, — каким-то странным тоном отвечает отец. Тихо откашливается. — Я могу ей передать. Или, наверное, лучше тебе позвонить Джойс? Или Уилл?.. Я могу…       — Нет-нет, пап, все хорошо, — Майк резко дергает головой, отчего капельки воды, сбежавшие с волос, рассекают кожу и хлещут по щекам. В спину врезается угол кровати, и он неуютно ведет плечами. Мороз впивается сильнее.       Все тело ощущается каким-то чужим и совсем не по размеру.       — Точнее, не все. Пап, ты… ты передашь маме? Холли в больнице, у нее отравление, она… она пришла в сознание, все хорошо, но нам нужно будет отправить ее на лечение, и я… насчет учебы, пап, я не знаю… — слова вываливаются потоком, и Майк им не препятствует — стоит замолкнуть, и он наверняка заткнется совсем. Ресницы уже мокнут. Майк моргает, делая медленный шумный вдох. Вновь распахивает рот, планируя продолжить этот чертов бессвязный поток.       — Какого рода лечение, Майкл? — строгим тоном, знакомым с самого детства, перебивает отец. Сквозь телефонные помехи поскрипывает стул, на который тот, вероятно, садится. Или то самое кресло в гостиной — в доме Уилеров довольно старая мебель. Все скрипит и ноет, и Майку тоже хочется скрипеть и ныть, или, может, спрятаться в безопасном подвале, вместе с Уиллом, в коконе из одеял.       — Пап… это… — Майк нервно прихватывает зубами губу, пытаясь понять, что именно и как стоит сказать. Насколько его отец вообще в курсе ситуации? внимательный и вовлеченный, но холодный — все, все, черт возьми, замечает, но разве что хмыкает, поджимая губы. говорила ли с ним мама, обсуждала ли тот разговор? как скоро в него полетят обвинения за то, как он разговаривает с матерью? какого черта она вообще у Джойс, а не дома? может, той снятся кошмары и одиноко… хотя есть Джон, есть Бенни по выходным!.. что и как стоит сказать? нужно звучать мягко и ровно, уверенно. — Ты знаешь, что у Холли проблемы с питанием?       — Ты имеешь в виду ее диеты? Я говорил Карен, что это до добра не доведет, Холли уже и не думает ни о чем другом — ни об учебе, ни о будущем, в голове только похудение. Еще и эта история с поджогом… — хочется закатить глаза, но сил — едва-едва.       — Пап, — тихо выдыхает Майк. Зажмуривается, и глаза уже привычно терпко жжет. мягко и ровно, уверенно. — Пап, это не… это не просто диеты. Она не ест, пап. Она… мы старались, — и вдруг сквозь чертов сдержанный тон прорывается тихий всхлип, сильнее мокнут ресницы, Майк моргает, у отца проблемы со слухом в последние годы, может, он и не услышит, может…       — Майкл? — перебивает мысли настороженный голос. — Как ты себя чувствуешь?       — Пап, — глотку сводит спазмом, и Майк кривится, подергиваясь мурашками. Хочется спрятаться под одеяло, потому что мир, несмотря на теплый розовый, насквозь промерзший. — Мы старались ей помочь. Правда старались. Я… я изучал это. Мы думали, что… что со временем удастся уговорить Холли обратиться за помощью к врачам, но… но… — дыхание совсем заканчивается. Майк шумно напрасно вдыхает, но воздух сочится сквозь спазмированные легкие едва-едва. — Нас не было всего сутки. И… она отравилась таблетками. Какое-то слабительное, черт, я даже не думал, что…       — Майк, — сквозь треск помех. Тихо и ровно. Не — Майкл. — Я спросил, как ты.       Да какого черта? Холли в больнице!.. А он!..       — Ты что, издеваешься? — мгновенно вскипает в венах злость. Как в детстве — он говорит одно, а ему невпопад совершенно другое. — Как я? Как я могу быть? Я в хреновом ужасе, пап!..       …а он не справился.       — Не ругайся, Майкл, — вновь переключается на строгий тон отец, и Майк кривится, сдерживая желание перекривлять эту гребанную фразу. — Хм, в Токио уже день, верно?       Ну вот еще.       — Не надо звонить Нэнси, папа, — устало вздыхает Майк. Снова он недостаточно взрослый, чтобы обсуждать и решать проблемы с ним. Чтобы быть частью разговора, частью плана — вот тебе сигнальная ракетница, Майк, а не хотя бы хренов топор! Он опять будет задвинут в угол, опять наблюдатель, опять рассказчик. — Что она может? Сорваться сюда? Или заставить сорваться Джонатана?       — Не придумывай, Майкл, — почти отчитывает его отец. Майк едва удерживается от того, чтобы закатить глаза, и от злости даже хватает губами воздух. Она растекается по венам липким шипучим ядом, разгоняя кровь. Полный недовольства вдох скользит в легкие, возвращая в них жизнь и разгоняя противный холод. Майк с силой крутит пружинку провода, наматывая на палец, и почти слепо пялится на прощающийся закат. — Она знает номера авиакомпаний и турагенств. Я бы мог узнать по поводу ближайших рейсов. Моя страховая еще обслуживает Холли, можно поискать условия получше. Какое там лечение, Майкл?       — Пап, тебе разве врачи не запретили летать?       — Майкл, — он легко может себе представить, как отец поджимает губы и кривится. — А ты их больше слушай.       — Папа!       — Майкл! Какое лечение? — недовольно переспрашивает отец, чуть повышая голос и уже вполне уверенно перекрикивая телефонные помехи.       — Психиатрическая клиника. Мы сейчас будем смотреть варианты. Это обязательное условие больницы, и потом… мы с Уиллом думаем, что ей нужна психотерапия. Это правда серьезно, пап. Дело не только в учебе…       — И в ней тоже, — перебивает отец. — Но… она может вернуться в одиннадцатый класс еще раз. У вас или дома.       — Мы думали… домашнее обучение? Если она… сможет, — теперь очередь Майка перебивать.       — Разумный вариант, — вдруг мягко и ласково почти говорит отец, сквозь его голос скользит улыбка. — Но это потом. Ты продиктуешь мне названия? Я могу позвонить…       — Пап. Давай… если потребуется, я скажу.       — И я позвоню… — сварливо начинает тот снова.       — И ты позвонишь, — с усталым вздохом соглашается Майк, упирая колени в подбородок и пряча в них лицо.       — Как Холли?       — В сознании. Спит, наверное. Мы… мы дома. Приехали захватить ее вещи, — Майк прикусывает губу, вспоминая чертовы пакеты.       — Спит, да? А до этого… инцидента… она хорошо спала по ночам, Майк?       — Она… не знаю, вообще-то.       — Лучше бы тебе знать, — и тут ему крыть нечем. — А ты?       — Я?..       — Ты спишь, Майк?       — Я… да, пап. Да.       — Майк… если будут проблемы…       — Я или Уилл… мы позвоним, — повторяет Майк выученный за последние годы уговор.       — Уильям далеко?       — Эм, наверное, сидит на кухне. Не стал мешать разговору, видимо.       — Попроси его позвонить мне утром, ладно? — голос отца становится мягче. Снова скрипит то ли кресло, то ли стул. — Я сообщу Карен.       — Окей, — тихо выдыхает Майк. Закат совсем истаивает, оставляя прохладные влажные сумерки. Асфальт за окном поблескивает от дождя, вечер поджигает уличные фонари, и те янтарем плывут в лужах. — Пап, ты… тебе не нужно. Не нужно в этом участвовать. Мы способны справиться.       — Я знаю, что ты способен справиться, Майкл, — строгий тон хлещет холодом по щекам. Майк ежится. — Но здоровье Холли — не твоя ответственность. Мы с твоей матерью… как ты говорил, дерьмовые родители.       — Пап!..       — И все же Холли — наша дочь. Вы с Уильямом не обязаны нести это на себе.       — Пап, когда я называл вас дерьмовыми родителями, — тихо и зло шепчет Майк. Почему-то порой Тэд Уилер считает, что вспоминать его подростковое прошлое — отличная идея, словно тот не изменился с тех пор, не вырос, не осознал такое количество хлама, что копилось и пряталось в его голове. — Мне было семнадцать. Это не… я многое не понимал, ясно? И… я люблю Холли. Я хочу ей помочь.       — Но ты не должен брать все на себя, Майкл, — вновь настаивает отец. И это то, о чем они говорили с Фионой, то, о чем думал Майк тогда, на набережной парка Ист-Ривер, покачивая кедами над темной сверкающей водой — вместо благодарности вскипает злость.       Не должен, и в двенадцать, в шестнадцать был не должен. У него не было выбора, даже если его никто не ставил перед фактом.       Сейчас есть.       И он сам выбирает это — быть рядом, попытаться помочь. Стать надежным взрослым, тогда как другие не справляются. Потому что они все еще не справляются.       И предлагают помощь тогда, когда ее срок годности давно истек. И сейчас, когда отец говорит, что Майк не должен — Майк знает, что должен. Не ему, а себе и Холли. Не в одиночку, но… не с ними.       Даже если сейчас он знает, что его отец, хоть и холодный, но внимательный и вовлеченный. Его слова вызывают лишь злую усмешку, потому что эта помощь теперь — как помеха и вызов, ведь Майк умеет по-другому. И всегда — по-другому.       Без нее.       — Мы справимся сами, папа, — твердо выдыхает он. — А если нет… значит, не справимся. И я позвоню.       — Твое дело, Майкл. Передай Уильяму…       — Да, он позвонит утром. Я помню. Хорошо.       Когда встречают спасительные гудки, Майк только осоловело моргает. Тело напряженное и сжатое, точно пружина. Каждый разговор с отцом, даже сейчас, когда в гостиной висит радужный флаг и расставлены их с Уиллом фотографии, ощущается как необходимость обороняться.       Всегда заранее проигранная битва.       Майк медленно и тяжело встает, чувствуя, как подрагивают конечности, вешает трубку. Медленно скользит по коридору, пытаясь нащупать в себе себя. Уилл обнаруживается в кабинете с двумя чашками остывшего чая и брошюрами, залитыми холодным светом настольной лампы. Майк привычно валится на соседний скрипучий стул и переплетает их лодыжки. Уилл поднимает взгляд, дергая уголки губ в усталой улыбке, и по телу растекается спасительное мягкое тепло, прогоняющее чертов мороз.       — Ну?..       — У Джойс все в порядке? — почти невпопад спрашивает Майк, думая о том, что его мама опять ночует не дома. Не в первый раз, вообще-то. В тот звонок из парка Ист-Ривер она ведь тоже ночевала у Джойс.       — А? — Уилл непонятливо моргает. Тяжело вздыхает, морщась, — наверняка тоже думает о Хоппере, чья смерть до сих мор мечется призраком тут и там. Майк думает — он останется, в воспоминаниях и в сердце. Он останется.       Но Джойс, вероятно, сложнее всего. Тем более, теперь, когда всех детей раскидало не только по стране, если брать в расчет Эл-Джейн-Ариадну, но еще и по миру. Во время телефонного разговора на прошлой неделе она вновь пыталась уговорить их приехать на день рождения Уилла, а тот вновь недовольно отбрыкивался.       Майк, может, и не против бы. Но уж точно не теперь, когда его уже отчитали за частые отгулы. Катись бы оно все к черту! Но Майк любит и Парк-Слоуп, и всех своих детей, и сам факт преподавания. Ему это правда нравится, но чертова взрослая жизнь расставляет капканы тут и там.       — Да вроде в порядке. Она… скорбит, конечно. Но… ты же понимаешь, как и я, и ты… со временем становится лучше.       — Лучше, — слабым эхом отзывается Майк. — Да, ты прав. Просто… мама снова ночует у нее. Ты… ты ничего не знаешь об этом?       — Я? — Уилл фыркает, тыча пальцем в грудь. Несмотря на смех, видно, как его тоже это все до чертиков достало. Холодный свет лампы острыми тенями подчеркивает и синяки под глазами, и заломы морщинок. И даже так — даже так он выглядит просто потрясающе. Но сон бы не помешал, и, вероятно, им обоим. — Чтобы моя мама говорила со мной о чем-то кроме меня? Мы точно говорим об одной и той же Джойс Хоппер?       — Ой, — Майк взмахивает рукой недовольно. — Просто… вдруг? Это так странно, нет?       — Они подруги, Майк, — Уилл дергает бровью и выразительно растягивает полотно брошюр в его сторону. — У обеих сложный период. Может, мы будем вести себя также через тридцать лет.       — Хочешь сказать, ты планируешь сбегать от меня… к кому?.. К Дженне, к Джейку, к Робин?..       — А может, это ты будешь сбегать к Келли, — фыркает Уилл. — Или вообще к Синклерам в Сан-Франциско.       — Тогда уж скорее в Атланту. Забыл, что Лукас теперь играет за другую команду? — Майк старается выразительно ухмыльнуться, довольный своим глупым каламбуром. И что? Сколько он часов без сна?..       — О, такое я бы не забыл, — смеется Уилл, пиная его лодыжку и все же поддерживая идиотскую шутку. За это его Майк и любит. Ну, в том числе. — Но, думаю, Макс просто постарается вытерпеть этот год и потом с удовольствием вернется в родную Калифорнию.       — Заставит вновь сменить команду? Жестоко!..       — Майк, — уже грозно одергивает Уилл и подпихивает брошюры прямиком ему под локоть. Стелется ломкий рваный свет, осколками разбиваясь тут и там на черные тени. Очертания предметов — шкафы с книжными полками, ровные ряды разноцветных дисков, музыкальный центр — плывут чернильными пятнами.       — А ты бы любил меня, если бы…       — Майк!       — Все, молчу! — он взмахивает руками в знак капитуляции, но просто не может стереть идиотскую усмешку. Нахмуренное лицо Уилла заставляет все-таки прилежно развернуть первую же брошюру и начать листать в поисках ярких заголовков и фото психиатрической клиники.       Каменная кладка, синяя вывеска, пара печальных деревец на фотографиях, яркий шрифт. Следующая — примерно по той же схеме. Только на некоторых фигурируют врачебные направления, фотографии палат. Одна — вообще сухой текст на тонкой бумаге, даже не глянец, края сложенного листка помяты и с заломами, зато…       — Эй, гляди, — Майк пинает лодыжку Уилла, привлекая внимание. Тот поднимает взгляд и со скрипом стула придвигается ближе, толкая его локоть своим. Кожу греет в точке контакта, и улыбка невольно ползет на лицо. — Целый академический центр. И всего в часе езды от нас.       — Мм? — Уилл подпирает подбородок его плечом и греет дыханием ухо. Растрепанные волосы щекочут кожу, пальцы перехватывают брошюру. — Кэтрин Халми, специалист по расстройствам пищевого поведения. Знаешь, а я читал о ней в некоторых статьях в «Центре».       В памяти всплывают эти первые дни после того бледного выцветшего утра, когда они только начали разбираться в происходящем. Кажется, словно вечность назад, а по факту — прошло всего две недели.       Майк глубоко вздыхает, смотрит на Уилла. Тот — рваные тени, усталость, ломкая улыбка.       — Звучит авторитетно, нет? — Майк перехватывает взгляд, в нем вновь плещется Лихолесье, но — мягко. Только для него — тепло и поддерживающе.       — Но все же… академический центр… как будто Холли нужно что-то более… бережное? Уютное? — мягко протестует Уилл.       — Наша квартира тоже была ничего себе уютной, — горько фыркает Майк, закатывая глаза. — И что?       — Майк, — устало протягивает Уилл в ответ, морщась. Отчетливым росчерком вырисовывается горизонтальная морщинка на лбу. — Ну да, у нас явно не исследовательский центр. Но есть же еще варианты. Вот, смотри, — он пихает ему под нос другую брошюру, уже приятно-глянцевую, в нежно-голубом оттенке с тонким изящным шрифтом.       — Госпиталь Фор-Вайндс? Частная клиника?       — У них довольно экономные программы. И вроде она входит в зону покрытия страховки.       Майк, не удержавшись, морщится. Чувствует, как дергает нервно мышцы лица, стоит увидеть адрес.       — Это Катона, Уилл. Как часто мы сможем ездить к ней?       — Я смогу хоть каждый день, — Уилл дергает головой, словно отмахиваясь от него. — Всего час от города. Должны же быть плюсы у моей работы, разве нет?       — Но… — Майк морщится. Он не готов совсем лишаться этой точки контроля. Ездить к Холлс в лучшем случае раз в неделю — и как надолго это затянется? Майк и так ничего не решает, ничего не может, как беспомощный слепой котенок, не может даже ответить на вопрос, спит ли она по ночам. — Давай… давай рассмотрим еще варианты, ладно?       — Хорошо, — Уилл старается мягко улыбнуться, двигая к нему оставшиеся четыре брошюры. И все воздух густеет от пыльной усталости — хочется распахнуть окно и впустить влажный после дождя февральский воздух. Майк листает оставшиеся брошюры, цепляясь взглядом за списки реабилитационных программ, имена ведущих врачей, которые едва ли ему о чем-то говорят, фотографии. Все перед глазами — стремительно мечущаяся карусель.       Кажется, он начинает просматривать брошюры по второму кругу, чувствуя, как все сильнее впивается морщина в лоб, как перед глазами начинают совсем уж плыть и подрагивать буквы. Виски ломит. Моргает все чаще и чаще, как вдруг…       — Эй, смотри, Уилл, — вновь тянет того на себя, отвлекая от ленивого отхлебывания холодного зеленого чая. — Сильвер Хилл. Отдельная программа расстройств пищевого поведения для подростков. Смотри, какой кампус! Расстояние то же, что до Фор-Вайндс, но эта клиника круче.       — И дороже, — закатывает глаза Уилл, снова делая глоток чая и прячась за кружкой.       — А страховка на что? Если она покроет все расходы… — Майк чувствует, как дыхание учащается. Может, нервное. Едва ли он за последние сутки чувствует себя хотя бы просто нормально.       — А если нет? — возражает Уилл, и внутри начинает зудеть раздражение.       — Значит, к черту Сиэтл, — мрачно выдыхает Майк. Уилл смотрит на него нечитаемым взглядом, моргает, тяжело вздыхает. Острее прорезаются темные тени, в волосах, несмотря на душ, пестреют пятна краски — розовый и голубой. И кое-что ему это напоминает. — К черту все планы, к черту наши сбережения… Летом начнется новый арт-сезон. Да мы будем жить в твоих галереях! А я… я еще заработаю…       — Майк, — Уилл морщится. — Я люблю Холли. Я люблю тебя. Но мы не можем решать сгоряча. Да и… Сиэтл — это и мой отпуск тоже.       Вновь захлестывает злость. Уилл, что всегда понимал, всегда был на его стороне, сейчас, в самый ответственный момент — выбор чертовой клиники! — предлагает мелочиться? Майк возмущенно распахивает рот. В венах — второй раз за этот вечер — совсем вскипает злость.       — Ты сам говорил о том, что…       — Я ни разу не говорил, что не хочу ехать, Майк. Я скучаю по Синклерам, по Робин, по Дастину. Эл будет там! Ты понимаешь?.. Послушай, — Уилл со скрипом поворачивается, цепляет его лицо в ладони, и первый же порыв — поершиться, вывернуться. — Стоять, — командует тот, и Майк, морща нос, послушно замирает. Внутри все зудит, печет и чешется. — Послушай, Майк, я просто предлагаю не рубить с плеча. Решать все прямо сейчас — и не делай вид, что ты не умираешь, как хочешь спать — просто глупо. Мы остановились на этих двух вариантах, так? Ты можешь уточнить насчет страховки, в конце концов, можем спросить саму Холли…       — Она нас пошлет, — закатывает Майк глаза.       — И пусть пошлет, — хмыкает Уилл, сильнее сжимая его щеки и заставляя надуть губы. Легко чмокает в них, а затем — в морщинку меж бровей. Конечно же, Майк не удерживается от короткого смешка, даже несмотря на раздражение. — Но мы все равно спросим, да? Как самые настоящие надежные взрослые.       — Безнадежные взрослые.       — И это тоже, — согласно кивает Уилл. — Если ты будешь злиться и закипать, я тоже буду злиться и закипать. Давай… давай оставим это хотя бы до момента, когда поспим дольше двух часов и поедим что-то кроме латиноамериканского фастфуда?       Майк чувствует, как внутри растекается терпкая нежность, сменяя кипучую лаву под кожей. Какой же он невозможный! — так подбирает слова, что злость сама стекает к черту, с самого детства эти ладони — на его щеках, и весь мир кажется уже не таким уж чужим, сложным и страшным.       И тело становится по размеру и в самый раз. Хотя бы ненадолго.       — Хм, что насчет китайского ресторанчика? — уже спокойнее выдыхает Майк. Надо же, они едва не поцапались из-за выбора чертовой клиники и давно запланированного отпуска! Все планы, вся жизнь словно летят к чертям, и все — его глупое решение, глупый выбор, глупое желание. Его ведь никто не просил, никто не заставлял,       но у Майка все равно не было выбора.       И вот теперь они в этой точке. Холли в больнице, а они с Уиллом едва не ссорятся из-за ерунды, словно сейчас ноябрь, и мир пропитан кипучим ужасом.       — Вообще-то… Дженна приглашает нас на ужин. И хочет завтра заглянуть к Холли после работы.       — Да? — Майк криво улыбается, глядя на Уилла из-под ресниц. — А не поздновато ли для ужина? Да и… я думал, мы посидим с Холлс.       — Нас подождут. Это точно лучше очередной забегаловки. И тебе утром в школу.       — Вообще-то я думал…       — Майк, ты пойдешь на работу. И я буду заниматься чертовыми заказами. Нам нужно… жить свою жизнь. Мы не можем поселиться у нее в палате, понимаешь? — Уилл вновь хмурится, брови ползут вверх, а в глазах — в глазах, конечно, Лихолесье. Когда листва пропитана озоном от подступающей грозы.       Майк понимает, о чем он, но…       — Но мы должны быть рядом.       — И мы рядом, — твердо возражает Уилл. Придвигается ближе, теперь их носы едва не сталкиваются кончиками, а ладони на щеках мягко стискивают кожу и напряженные мышцы. — Но… не слишком. Ей тоже нужно пространство, не думаешь? Представляешь, что у нее в голове?       — Едва ли, — Майк прикрывает глаза — и тишина накрывает благодарным пыльным одеялом. Таким, как пледы в подвале родительского дома. Уилл мягко зарывается пальцами в его волосы, прочесывая и кое-где застревая.       — У тебя акрил в волосах, — в голосе Уилла отчетливо слышится улыбка.       — У тебя, кстати, тоже, — хмыкает Майк, вспоминая розовые и голубые пятна.       — Да? Вот черт! Кажется, нас обоих ждет короткая стрижка. Акрил не отмывается — ни с волос, ни с одежды, — расстроенно протягивает Уилл, явно не готовый вновь прощаться со встрепанной отросшей челкой. Именно с ней он собирает больше всего комплиментов в клубах на Ист-Виллидж, заставляя Майка периодически вскипать ревностью и восторгом. Его парень и правда охренеть какой красавчик!       — Эй, мне не идут короткие волосы! Ты забыл фотографии из Блумингтона? — на втором курсе Майк экспериментировал, пытаясь найти себя. Читал Керуака, Гинзберга и битников, начал ходить на курс поэзии и писать свои собственные стихи. Сбрить волосы его вдохновила Тесса, одногруппница, решившаяся на короткую стрижку и бритые виски. Майк часто проводил с ней время, и сейчас он уверен — она догадывалась. Догадывалась, что его ориентация — хренов шторм, и попробуй в нем разберись. Он скорбел об Эл, посвящал стихи ей и Уиллу, а по ночам трахал себя пальцами, внутренне кипя от ненависти. К себе.       Дерьмовое время.       Стрижка, впрочем, тоже.       — Ты всего лишь похож на чихуахуа! — смеется Уилл, и Майк возмущенно распахивает глаза. Вообще-то для него он должен быть красавчиком даже будучи похожим на чихуахуа!       — Всего лишь?       В ответ Уилл вновь коротко чмокает его в надутые губы, и Майк фыркает в поцелуй. Брошюры собираются в неровную стопку, которую Уилл запихивает в карман своей сумки, чтобы показать Холли в больнице. Они переодеваются из домашней одежды, Майк сваливает личные вещи Холлс в свой старый рюкзак и в последний момент вспоминает о мобильнике. Чертыхаясь, возвращается в ее комнату, шарит взглядом по столу, среди книг — мелькает чертова Сильвия Плат, будь она неладна — видит наушники и «Волкман», но не телефон. Наворачивает несколько кругов по комнате, гадая, где бы тот мог быть.       Маленький пластиковый кирпичик обнаруживается в кармане куртки вместе с пачкой «Лаки Страйк».       — Ну и… дерьмо, — фыркает Майк.       Уилл, что жмется к стене в коридоре, согласно угукает.       Майк не понимает, как не обнаружил телефон раньше — за то время, пока они обуваются и натягивают куртки, тот звенит минимум пять раз. Еще несколько, пока они сбегают по лестнице вниз и идут до машины. Зудит и зудит вибрацией, и на очередной «бз-з» с смской он протяжно стонет.       — Да кто там? — не выдерживает Уилл, уже сидя за рулем. За окнами «Тойоты» — Уильямсберг, умытый дождем. Весь серо-стальной и ржавый, обожженный яркими огнями фонарей.       — Это… «Ди». Так подписан контакт.       — Эм, Дебби, наверное? Холли упоминала только ее. Напиши что-нибудь в качестве объяснения и выруби нахрен этот чертов мобильник, — вздыхает Уилл, выруливая с Седьмой Северной.       Майк дергает плечом, набирает короткое «Привет, Дебби, это Майк, брат Холли. Она в больнице, но все будет в порядке, она тебе позвонит». И да, вырубает мобильник, запихивая его в рюкзак.       Мимо плывет Нью-Йорк, сейчас Уилл не врубает радио — и тишина густым слоем заполняет пространство. Мысли вновь замедляются до скорости улитки, и Майк позволяет им это. Отбивает какой-то ровный ничего не значащий ритм о колено, втиснутое в черную джинсу, и кутается в темно-зеленый свитер, подаренный ему Уиллом на прошлое рождество. Кашемир, что-то брендовое — но едва ли Майк вспомнит, что.       — Ты сейчас посылаешь меня на морзянке? — хмыкает Уилл в какой-то момент.       Майк переводит на него взгляд в зеркале заднего вида.       — Вообще-то я отстукиваю, какой ты у меня красивый, добрый, горячий…       — Хотелось бы услышать хотя бы последним в списке «умный», — усмехается Уилл, выруливая в сторону «Вудхалла».       — Извини, это место занято «вредным», — смеется Майк, выныривая из машины на полупустой парковке. — И ты тоже знаешь морзянку!       В больнице они коротко говорят с Раньон — Холли стабильна, просыпалась пару раз и искала Майка. Больше не протестовала против капельниц с витаминами или что ей там колют, сейчас снова спит. И действительно — когда они с Уиллом заходят в палату, Холлс лежит, спрятавшись лицом в подушку и сопя.       Сейчас, умиротворенная, успокоенная, она кажется почти живой. Майк замирает перед койкой и осторожно коротко гладит ее по слипшимся сальным волосам.       Такая маленькая.       Воробушек.       Он шмыгает носом и прикрывает глаза. Уилл оставляет на стуле для посетителей рюкзак с вещами, вытаскивает из сумки брошюры и кладет поверх.       — Я приеду к ней утром, — шепотом делится с Майком и, не удержавшись, проходится пальцами по хрупкому плечу, укутанному в больничную рубашку в горошек. — Покажу брошюры. Вечером можем вернуться вместе.       — Я… хорошо, — тихо выдыхает Майк, поднимая взгляд. Уилл и Холли, может, кажется, самые дорогие для него люди в этом чертовом мире. Холлс жмется щекой к подушке, лежа полубоком, волосы рассыпались липкими сальными змейками, окрашенными в розовый и голубой, а ладонь Уилла медленно оглаживает ее руку, вынырнувшую из-под одеяла и почти свесившуюся с койки. Внутри все щемит от нежности и боли, и Майк моргает.       У обоих в волосах розовый и голубой, розовый и голубой сейчас — как яркий маячок, отличительный знак, они — семья. Его семья.       Вновь скребется догадка где-то на краю сознания. «Ди» и «бз-з». Майк думает, что мог бы ее озвучить, как предположение, хотя бы самой Холли. И уже ей решать, что делать с его глупыми мыслями.       Хренов индивидуальный уровень, да?       Майк вновь тихо вздыхает.

* * *

      Дверь открывает муж Дженны, и Майк на пути в ванную комнату неловким шепотом переспрашивает у Уилла его имя.       — Стефан, — столь же тихо подсказывает тот, пихаясь у бледно-голубой раковины. Они моют руки, поочередно вытирают их маленьким полотенцем и идут в гостиную, где Лиза, закинув ноги на подлокотник, пультом перещелкивает каналы.       Поднимает на них взгляд:       — О, привет. Из-за вас мне пришлось ужинать сельдереем и чипсами.       — Лиззи! — осуждающе бросает Стефан, протискиваясь в гостиную следом за ними. — Это невежливо. Майкл, Уильям, располагайтесь. У нас сегодня картофельная запеканка и салат с сельдереем или тем, что от него оставила Лиза.       — То есть сначала «не ешь, мы дождемся гостей», а потом я еще и виновата? — фыркает Лиза, и от возмущения ее темные, почти шоколадные кудряшки подпрыгивают. На них тут и там нанизаны яркие бусины, такие же — в браслетах на запястьях, и вся она — взрыв ярких красок. Не сложно догадаться, чей это пример — Дженна вплывает в гостиную, покачивая мягкими бедрами в свободных цветастых брюках. В руках — противень, накрытый слоем фольги и частично укутанный в кухонное полотенце.       Она расплывается в теплой улыбке, сверкая зубами, и тут же приветствует их объятиями, стоит Стефану прийти на помощь и освободить ее руки.       Это место — не только гостиная, вся квартира в уютном райончике Бруклин-Хайтс — куда больше подходит именно ему. Спокойная, в пастельных тонах, где цветастыми пестрыми пятнами — только фоторамки. Правда, Майк не сомневается, что комната Лизы — наверняка тот еще взрыв красок. Плакаты и вырезки из журналов, наклейки, может, пробковая доска с фотографиями ее и подруг.       Такой Майк представляет комнату девочки-подростка. Не то, что он видел у Холлс.       — Микки, милый, выглядишь совсем измученным, — прямолинейно озабоченно выдыхает Дженна ему на ухо. Мягко, но твердо сжимает его плечо, смотря нежным, материнским почти взглядом. — Все будет хорошо. Заглянешь к нам в «Центр» в выходные?       — Боюсь представить, что будет в выходные, — с натянутым смешком протягивает Майк, усаживаясь рядом с Лизой на диване, которой под недовольным взглядом матери приходится скинуть ноги на пол.       Телевизор останавливается на «Эм-Ти-Ви», по которому крутят очередные клипы. Дженна не выключает его, но сбавляет громкость, превращая в фоновый шум. Уилл притискивается к его боку на диване, толкая коленкой, и Майк недовольно ойкает.       Картофельная запеканка кажется пищей богов, он жадно глотает свою порцию и после добродушного смешка Стефана получает еще одну.       Тот тихо общается с Лизой, расспрашивая о дне в школе, а та в ответ жалуется на контрольную по французскому, закатывая глаза. Ее никто не одергивает и позволяет просто быть — яркой, недовольной, вредной. Одним словом, четырнадцатилетней девочкой-подростком.       Майк завороженно наблюдает за этой картиной, пока Уилл тихо делится с Дженной последними новостями. Так вот, как это может быть.       Кажется, те же надежные-безнадежные взрослые — и какой контраст. С ним, с домом Уилеров.       Майк и сам вдруг чувствует себя здесь маленьким, хотя Дженна — почти его подруга, и на лекциях в «Центре» он общается с ней примерно как с Мэйфилд. А сейчас — сейчас бьет острый контраст.       Стучат и скребут по тарелкам вилки, льется сок — или чай, на выбор — растекается умиротворенное тепло под кожей. Глаза прикрываются сами собой, и разморенный, убаюканный пением Мадонны с «Эм-Ти-Ви» и разговорами, Майк едва не засыпает.       От полудремы его будит осторожный толчок.       — Эй, — тихо шепчет Уилл. — Не спи, скоро поедем домой.       — Угу, — выдыхает Майк, снова прикрывая глаза.       Понедельник заканчивается, а жизнь находит какие-то координаты. Майк устало улыбается, с удовольствием ныряя в понятный покой и — на прощание — объятия Дженны.       — Микки, напиши мне завтра! — требовательно бросает она, выныривая из дверного проема на лестничную клетку. Майк несвязно буркает что-то, и Уилл отвечает за него, придерживая за плечо:       — Напишет-напишет, Джен! Спасибо за ужин!       Тепла от улыбки Дженны, кажется, хватит на весь квартал.       В машине Майк окончательно растворяется и замирает, засыпая лицом к холодному оконному стеклу. Вновь накрапывает мелкий февральский дождь — льется жизнь.