Гроза и штиль

Грязные чёрные стены пыточной душат меня, как коробка – брошенного в реку щенка. Боль – моя река. Боль – это я. Он уже ничего не спрашивает. Не думаю, что для него с самого начала была важна информация о районе. Просто попалась очередная игрушка. Он ждёт, когда начну умолять. Хныкать и скулить, как другие узники. Когда съеду с катушек и буду бормотать нелепицу. Они все ломаются, рано или поздно. Я слышу хруст его пальцев. Щипцы смыкаются на одном из моих. Просыпаюсь, вздрогнув и резко распахнув глаза. Белый потолок, лучи солнца сквозь занавески. Я не в камере. В чистой постели, в чистой одежде. Кто блин меня переодел? - Ты тоже видишь плохие сны? Повернув голову, встречаюсь взглядом с мелкой. Подпирает подбородок ладошками, с интересом следя за мной. - "Тоже"? - Я иногда вижу злых дядь из "Кокурии". Но просыпаюсь, когда начинаю считать. 881? Я хмыкаю, прикрыв глаза и обтерев ладонью лицо. Весь в поту. - Мне это точно не поможет. Чувствую себя ещё слабей, чем вчера. От попытки встать голова так кружится, что к горлу подступает тошнота. Яйцеголовая всё же была права – какое-то время придётся поваляться. Ко мне заходит она сама и ласково выпроваживает любопытное дитё. Привозит стойку с капельницей. Вещество прозрачное и бесцветное, название мне ни о чём не говорит. Махоми вопросительно наклоняет голову. - С ним восстановишься быстрей. Позволишь? Я делаю паузу, выбирая между "нет" и "да". В конце концов, моргаю, чуть дольше задержав веки закрытыми. Безмолвное: "Ставь.". Думаю, она понимает, что с ней будет, если там вредная поебота. Молча позволяю ей протереть спиртовой ваткой сгиб локтя. Снять колпачок с иглы. Фиолетово-чёрного цвета, как у некоторых шприцов в "Кокурии". Следаки редко тратят куинке-сталь на иглы – просто тычут обычными в слизистую века. - Не удалось отомстить? – вопрос спокойный, без сарказма. - Двоих завалил. Они нассали мне на пол. Она изгибает бровь, будто причина для мести названа пустячная. Да что она понимает вообще? - Не жалей. Меня давно родня из квартиры выселила, притом, без вещей. Я и Иса живём здесь, в убежище. 874 Она как-то по-особому щёлкает по коже, из-за чего не чувствую прокола. Прикосновения аккуратные, мягкие. Нежные. Не помню, чтобы ко мне хоть когда-то так прикасались. У гулей крепкие, стойкие тела. Мягкость для нас – слабость. Да и это всего лишь руки мерзкого человека, ставящего капельницу. Но ощущения... странные. Новые. - Это была квартира моей матери, - отвечаю я, наблюдая за тонкими пальцами, крепящими пластырь. Ногти чистые, но нюх всё ещё ловит частички моей крови – под ними. Словно невидимая метка. Махоми не заваливает меня вопросами. Просто произносит три знакомых буквы: - CCG? Не глупая. Лабораторная крыска. - Да. Я мелким был. Но смог сохранить эту злоёбную квартиру и платить за неё. Отца я не знал никогда. А вот после гибели матери от рук людей усвоил одно нерушимое правило. Выжег на сердце. "Адаптируйся или умри". Умирать я не собирался, так что пришлось вступить в банду, ввязываться во всякое мутное дерьмо. Впоследствии было ещё много таких банд, даже сект. Я всегда выживал. Всегда находил деньги. А теперь меня, блядь, лишили всего, ради чего я годами пахал как сука! - Ты мог погибнуть, - читает Махоми нотацию. Переживает не за меня, а за парочку трупов, которые я оставил, уверен. Вот же трагедия, для бывшей-то "голубки". – Надеюсь, подлечишься в убежище? 867 - Выбора у меня особого нет, - с нескрываемым недовольством бормочу я, откидываясь на подушку. Перед взглядом – пустота белого потолка. Тяжело вздыхаю, на выдохе заклокотав рыком. - Не волнуйся. Я прослежу, чтобы никто не докучал. Девушка сама оставляет меня в покое – выходит, закрыв дверь. Лежать здесь как бревно - до боли отвратительно. Я должен идти и драться, найти дознавателя, найти Ариму. Выдавить из них крики, которыми я захлёбывался в той камере!.. Кишо Арима... Он выглядел как подросток, худой очкарик под стать Махоми. Быть может, у меня просто дрогнула рука, когда взглянул в глаза шкету? Осёкся, дал слабину?.. Но он был пиздец как хорош. Вырезал всю банду вместе с боссом, не успел я и глазом моргнуть. Быстрые, отточенные движения, гибкость акробата. Ни одного промаха. Настоящая силища... Смогу ли одолеть его, если снова встречу? Руки сжимаются в кулаки, плечи напрягаются. И оседают при новом вздохе и головокружении. Нет. Скорее всего, и правда снова попаду в ту камеру, на тот стул, в те же кандалы. Я должен стать сильнее. 860 Прозрачное вещество капает, течёт по тонкой змеящейся трубке, исчезая в моих венах. Тишина и слабость клонят в сон, милосердно лишённый кошмаров. Мне приходится провести в убежище чуть больше недели, чтобы отъесться и полностью прийти в норму. Но лишь телесно – по ночам меня всё равно изводят сны о "Кокурии". Не знаю как от этого избавиться. Даже если стараюсь не думать, не вспоминать, разум продолжает подкидывать подляну. И дело не только во снах. Что-то изменилось во мне со дня освобождения. Появился какой-то... надлом. Необъяснимая боль. Словно въедливое кусачее насекомое ворочается внутри... Не могу перестать считать. В один из дней я слышу разговор Махоми с незнакомой девушкой через пару комнат. Обо мне. - Знаешь, я против пыток и всё такое, но... правильно ли было – везти его сюда? – говорит голос незнакомки. - Этот гуль едва оклемался, а уже пошёл лить кровь и вернулся с мечом в груди. А поначалу грозился вырвать вам хребты! О чём вы только думали, надо было дождаться меня... - Нельзя было терять время и упускать возможность вытащить кого-то оттуда, - отвечает мягкий голос Махоми. - "Колесо" помогает, когда может. И помогает всем. - Тебя, между прочим, однажды уже покусали. А этот очаровашка мог вас всех отправить на тот свет. - И всё же, справились. Да и ему сейчас плохо, Тинацу, ментально-то не "оклемался". В жизни ему также нелегко пришлось, - я слышу... сочувствие? - Второго шанса заслуживает каждый, разве нет? 853 - Гули – как люди, есть хорошие, есть преступники, - категорично спорит та. - Это просто его природа. Бешеного пса не перевоспитаешь. Учёная делает паузу. Затем подмечает: - Гули разумны, в отличие от бешеных псов. - От него будут проблемы, Махоми. Чем сильней течёт чердак – тем больше. Вот что я хочу сказать. Уж расслабьте свои трусливые бабьи жопы. Как поправлюсь, свалю насовсем! Пока торчу в убежище, успеваю немного изучить его комнаты. Помимо жилых, здесь есть помещение с большими морозильниками – для мяса. Я застаю запахи и голоса незнакомых гулей, иногда приходящих сюда. Видимо, "Колесо" их подкармливает. Как говорится, "дают – бери". Но кто совсем не может себя прокормить, тому место одно – в могиле, на прокорм червям. Это было бы милосердно. Это, а не жить как ничтожество, на подачки от людей. Я узнаю, что волонтёры перебрались в наш район относительно недавно. Ничего о них не слышал раньше. Иначе, банда быстро б заявила свои права на такую кормушку. Мне также выпадает шанс снова заглянуть в подвал. От моей крови его давно отмыли, но гулий нюх всегда различит следы. Я замечаю на столе со строительной лабудой знакомую рукоять. 846 Взятая в руку, она кажется увесистой – словно отлита из свинца. Но, когда нажимаю на маленький курок, этот вес переходит в широкое лезвие. RC-клетки тянутся, множатся, ложась прямой плотной линией. Слегка поблёскивают фиолетовым и синим на свету. А меч-то и впрямь огромный... Как раз подходит мне по росту, гораздо больше, чем тому волосатому зассыхе. Лёгкий, для своего размера. И рукоять в ладони хорошо лежит. Значит, мой. Всегда удивляло, как люди додумались до такого – заставлять какухо формировать их оружие, а не гулий коготь. Хитрожопые ублюдки... Взмахиваю им для пробы, описав полукруг. Рассекает воздух со свистом, опасно, смертоносно, как рассекло бы чью-то нахальную тушку. Кагуне покалывает спину, отзываясь на мысленную тягу, на сытость тела. Но куинке пригодится, если когда-то не смогу выпустить его. Да и Арима тоже орудовал куинке-мечом. Стоит поучиться этому стилю боя. Я нахожу на одной из полок с барахлом небольшую кожаную сумку с ремнём через плечо. Пойдёт. Не чемодан же таскать, право слово? Хоть мне ещё не довелось пересечься с трусихой по имени Тинацу, с остальными людишками волей-неволей познакомился. Парень-ангелок оказался патологоанатомом, женщина, которую я принял за воровку – Укана – ответственная за снабжение. Последняя – личность мутная, похожая больше на контрабандистку, чем на обычное ворьё. С другой двоицей общался меньше, но узнал, что мужчина с проседью отвечает за дом, раньше был пожарным. Мрачноватый тип – похоже, есть багаж дерьмеца за плечами. И четвёртая особа – мониторит инфу в сети и, кажется, хорошо взламывает чужие компы. Показалась фанатичной – такой ошалелый, горящий взгляд я видал у сектантов. Приезжали ещё волонтёры, но имён не запомнил, да и нахуя мне это? 839 - Догоню, догоню! – играет Махоми с мелкой на первом этаже. Та визжит и смеётся. Бегает и везде суёт свой любопытный нос. С возрастом я чуть просчитался - ей шесть. Мне рассказали, что поначалу Ису отдали в крупную "стаю" двадцатого района, но девчонка сбежала и вернулась к учёной. Пересекла аж несколько районов и нашла её по запаху. Похоже, и впрямь привязана, как к члену общины или своей мамаше. Такого я ещё не встречал среди гулей. Она ведь должна её бояться. Как фантома в белом халате. В один из вечеров я чувствую, что готов наконец свалить отсюда – сытый, здоровый и даже не бледный. Махоми выходит покурить, перед этим помахав мне пачкой. Мол, идёшь со мной? Прикармливает, крыска. Прикуривает. Стоим, дымим в переулке. Она курит довольно крепкий табак, и всегда – до самого фильтра. Как и я. Будто пытается не чувствовать что-то. В это же время из дома выбирается блондинистый парень-ангелок. Патологоанатом по имени Харо. Мягкотел для своей профессии. Хоть и не жалеет для гулей мяса, но нет-нет да вздохнёт по молодому трупаку: "Эх, жить бы ещё да жить!" - Знаете, какого цвета лёгкие у курильщиков? – бросает он нам на ходу, беззлобно ухмыльнувшись. – Чёрные. - Жить вообще вредно, Харо, - учёная выдыхает дым в его сторону, но тот развеивает ветер. Он уходит, качая головой. А я замечаю на голубом небе тёмное пятнышко презрительного прищура, дрогнувшую нижнюю губу. Всего лишь миг, но улавливаю. То ли паренёк – не её поля ягода, и заебал такими вот упрёками, то ли типичная надменность учёных... 832 - Снова идёшь драться? – спрашивает она, видя что я тоже - по съёбам. Белый свет фонаря подмигивает неподалёку. Окурок летит в мусорку, чиркнув искрами. - Тебе-то что? – оборачиваюсь я. - Боишься, что засвечусь своим страшным лицом и приведу "хвост"? Что люди, что гули... Сколько раз я, мелкий, слышал: "Страшилище!" "Козлячья харя, бе-бе!" "Бультерьер!" Но я ведь только в раннем детстве был припиздышем. Потом гены проснулись. Покрупнел. Осмелел. И слышал уже: "Не бей меняаа!!" "Бежим!!" "Мама, он мне нос сломал, хныы!.." Покойная матушка учила: "У тебя, сын, греческий профиль, гордись этим. А остальных посылай на хуй!" Ну, я и посылал. В Разбиторожинск. - ...Твоё лицо приметное, а не "страшное", - помедлив, отвечает Махоми. Замечаю лёгкое смущение. – Но нет, я не этого боюсь. Убежище – не единственное в городе, можем о себе позаботиться. А вот ты просто обожаешь играть со смертью, Ямори. "Колесо" спасает гулей, чтобы они жили. Я делаю шаг и наклоняюсь поближе, чтобы мои слова звучали отчётливо. - Гули вас жрут, а вы нас спасаете. Вы – идиоты. Неожиданно для себя, вдыхаю приятный запах. Никогда не понимал как некоторые гули мутят с людьми. Захочешь поцеловать, а у тебя уже бурчит в кишках. Язык – еда, губы – еда. Всё равно что человек будет сосаться с бутербродом или миской риса. Но дело не в том, что от Махоми пахнет едой. Чую древесные ноты, хорошее сочетание с табаком. Голубое небо внимательно следит, за линзами очков. Порой трудно понять, о чём думает. У яйцеголовых ведь скользкий, вертлявый разум. Спешу отшатнуться. 825 - Кем бы ты нас ни считал, - произносит она, не отрывая взгляда, - нам приятней видеть тебя таким, как сейчас. А не таким, каким был вызволен из "Кокурии". Мы делаем то, что считаем справедливым, вот и всё. Независимо от вашего питания. - Или поведения, да? – фыркаю я. – Не стройте из себя святош. Одного загрызут – запоёте по-другому. Она делает паузу, облокотившись о стену дома. Взгляд меняется на сочувственный, даже жалостливый. - Твоё поведение вредит лишь тебе самому. Не нам, - обращается ко мне мягкий, но серьёзный голос. – И я могу понять, через что вы, гули, проходите, поверь. Её тон меня злит. Так говорят с детьми, с трудными подростками. Так говорили со мной, когда исключали из школы. И эта жалость во взгляде – хуже RC-депрессанта. - Что человек вообще может понимать в жизни гуля? - глухо рычу я. Не дожидаясь ответа, разворачиваюсь, чтобы уйти. Вспышка гнева гонит прочь от убежища. Гнев и свербящая, гноящаяся боль где-то внутри. 818 Путь держу ко старому знакомому – дилеру, который раньше подкидывал мне работёнки. Спрошу что на районе творится, заодно, узнаю насчёт заказов. И поищу жильё. Иду тёмными переулками, а в голове раз за разом почему-то звучат слова Махоми. "Нам приятней видеть тебя таким как сейчас". "Мы делаем то, что считаем справедливым". "Я могу понять, через что вы, гули, проходите". Шелудивая пизда... Думает, поковырялась в пробирках, книжки полистала, и теперь может строить из себя знатока гулей. Пусть у Токаге посидит – вот где самая мякотка гульей жизни. Вот где моё желание драться. Рыкаю в пустоту, встрепенувшись и мотнув головой. Кучка кретинов! Что ещё добавляет злости, так это очередные надетые футболка с джинсами, благо, футболка в убежище нашлась чёрная. Дресс-код у моей прошлой банды также был чёрным. Но многие предпочитали костюмы. Есть что-то в ношении именно костюма. Нечто... ритуальное. Все эти элегантные линии галстуков, патронташ пуговиц, руки, приглаживающие лацканы. Угловатый воротничок рубашки. Дорогой блеск булавки и запонок. У меня было несколько таких костюмов, потому что один и тот же нельзя носить каждый день – от этого портится ткань. Также нужны специальные широкие плечики – от узких сминаются плечи пиджака. Костюм нельзя стирать – только химчистка, только натуральные щёточки и валики от пыли и шерсти. Его хранят в дышащем чехле и проглаживают осторожно, через ткань. У меня даже было два вида отпаривателей. И поглотитель влаги – в шкафу. Моменты одевания, ухода за костюмом каждый день, ощущения солидности и стиля... Меня это всё успокаивало. А теперь футболка и джинсы на теле – как паршивые тряпки. Коросты, которые тянет сковырнуть. 811 Вспоминая бывших братков, не могу не вспомнить и суку, из-за которой их всех грохнули. Фонарь использовала нас как пушечное мясо. Подставила, чтобы легче было драться с "голубями". А может, хотела хапнуть себе нашу территорию. Ей повезло быть убитой Аримой. Иначе свою вендетту я бы начал с неё. Нужная улица тринадцатого района или, как его ещё зовут, района Сибуя похожа на трущобы. Ноги ступают по мусору и сигаретным бычкам, глаза выхватывают в темноте крысиный мех и похожие на червяков хвосты. Слух ловит звон разбитой бутылки, звук харчка и гогот большой компании. Моё отражение плывёт по стёклам авто, чья ржавчина схожа с запёкшейся кровью. На одной из крыш назревает драка пьяных гулей. Я бы сейчас руку или ногу отдал за возможность напиться. Забыться в море кровавого вина – бухла, для гулей пригодного. Накидаться в говнину. Может, Кацура согласится подогнать немного в долг? Тёмный переулок заводит в тупик. Обычно именно здесь я встречался с дилером. Запах – густой, значит, он сейчас поблизости... - Так-так, гляньте-ка на эту ходячую гору мяса. Нам сегодня везёт! Вместо торгаша дурью Кацуры я нахожу его окровавленное, лежащее на земле тело. Шея, бедро и предплечье разодраны лоскутами, как раскрытые алые цветки. Будто рвали зубами. А вокруг стоит троица гулей. Явно не местных – я бы узнал по запаху. Один – бритоголовый и с глазами, косящими в разные стороны. Второй – с узором тату прямо на носу и переносице. Третий похож на бабу – волосы до плеч, мягкие черты лица. Одежда у всех троих – чёрно-красная. Их рты обагрены гульей кровью. - Каннибалы, - скалюсь я. По глазам щекочут мурашки какугана, обостряя зрение. 804 Дерьмоедов я на наших улицах не помню. Видимо, приползли из других частей Сибуи, а то и вообще, из другого района. Жрать собратьев для гуля – позорно, охотиться – опасно, да и вкус плоти похож на гнилую рыбу... Но есть те, кто ищет в этом силу – тело обрастает какуджей за счёт RC-клеток, а значит, становится очень живучим. - Ууу, какой догадливый! – ржут отморозки. – Догадаешься, кого сожрём следующим? Тон голосов похож на браваду. На выебоны, лай шавок, выпячивание груди. По-настоящему сильный, уверенный в себе гуль не будет так нарываться. Может, опробовать на них меч? Чем не начало тренировки? Ладонь ныряет в сумку, выуживая рукоять. Палец жмёт на курок, и куинке исполняет волю нового хозяина, блестя иссиня-красным. Что ж. "Голуби" и каннибалов мочат такими игрушками. Посмотрим на трофей в деле. - Гы-гы! – бритая башка гогочет прямо как осёл – гнусаво и с придыханием. - У тебя что, коготь застрял? Это твоя палочка-выручалочка? Не успевает он насмеяться и договорить, как я делаю прыжок, взмахнув мечом. Вес мускулов – не помеха ударам в прыжке. Ступни отрываются от земли с быстротой и лёгкостью тигриных лап. Его рука срезается вместе с плечевым суставом, столь же быстро и легко, словно там не кости, а талый воск. Срез такой ровный, что похож на абстрактную картину – с красным, синеватым, розовым, белым. Ублюдку уже не смешно. Вопит на всю округу. Другие шакалы матерятся и пучат глаза. Выпускают когти, чернеют какуганами. Ещё один взмах по горизонтали, и острие проходит по лицу ближайшего, чертя линию сквозь правый глаз. Вопли сливаются в дуэт. Отшатывается, держась за кровавое лицо. Недурно. Только вот не вижу у них брони или регенерации как у разожратых каннибалов. Обычные недоноски. Бабистый гуль с лезвием коукаку пытается полоснуть меня по спине. Большая ошибка. - Что вы ко мне все сзади-то пристраиваетесь? – кагуне вырывается, насаживая его животом на одно из щупалец. Чешуи рвут мягкие кишки как желе, царапают твёрдый хребет. – Голубизна! 7... Блядь, аж со счёта сбился. 797 Стряхиваю с себя блюющее кровью тело. Приходится ещё похлестать когтем по воздуху, чтоб стряхнуть шматки плоти. Кагуне мне досталось... неаккуратное. Чешуи собирают на себя всё что режут. Как растворишь потом, так эти кусочки мяса липнут ко спине, ещё и сползают вниз. Но если уж им кто-то получил удар, значит, мало ему не показалось. Краем глаза замечаю поблизости блеск кристаллов укаку. Быстрый разворот, и татуированный хмырь со сдавленным вскриком ловит пинка по морде. По закрытому веку вытекшего глаза. Падает на асфальт, брызжа кровью. Меч вонзается в его спину, чуть выше лопаток. Крылья кагуне растворяются, отзываясь на пробитое какухо. Что за жалкое слабачьё! Похоже, тощий хиляк Кацура стал их первой жертвой. Первой и последней. Сегодня охотник – я. Татуированный корчится под ногами, пытаясь от меня отползти. Опускаюсь на одно колено и заламываю ему левую руку за спину. - Какую кость сломать первой? Выбирай. - Остынь, мужик! – трясётся он, скребя по асфальту ногтями правой. – Ну, сглупили, сочли тебя тупым мордоворотом! Отпусти с миром! Страх боли. Знакомо. А вот я чувствую, что мог бы драться хоть весь день, пока не упаду кровавым ошмётком. Хочется просто утонуть в бездне гнева и рубить, кусать, резать, бить. - Мне нужно знать что происходит, говна ты кусок, – рычу я, чуть сократив угол вывиха. Мышцы и связки натягиваются на суставе как струны. – Кто вы? Что здесь за утырки теперь ошиваются? - Ааа!! Прекрати!! – воет он. – Мы из "Затмения"!.. Они все каннибалы!.. Мы думали, что тоже сможем стать... сильными!.. - Новая банда? 790 - Они здесь жили давно... Просто набирали силу... Теперь их гораздо больше... Кто не с ними, тот... еда... Хм. Это может стать проблемой. Или возможностью? - А что "голуби"? Не разнюхали ещё? - Ааа... больно же, бля... - возит он носом по асфальту. - Не знаю подробностей, но... их главарь... он в сговоре с CCG... Пока жрут сородичей... никого не трогают... Пиздец. - Ах вы шлюхины дети!! – гаркаю я. Внутри всё полыхает яростью, памятью, болью. Застилает глаза, щетинится каждым волоском. Руку, естественно, тут же ломаю. Сустав и кость плеча мнутся с треском, похожим на скрежет камней под пуховым матрасом. Затем поднимаюсь и даю ему, орущему, пинка в бочину. Гуль летит в сторону мусорных бачков и укрывается одеялом из вонючего рассыпавшегося хлама. Его быдловатые дружки также валяются в лужах крови и стонут. Ещё живы. - "Голуби" нас мочат, творят пиздец, а вы им задницы лижете, - меч высекает волнистую линию на асфальте, когда подхожу к "шутнику". Меня умоляют остановиться. Просят отпустить, сохранить жизнь. – Уёбки! Кагуне делает бросок, вонзаясь одним щупальцем в татуированную голову, а вторым – в "бабью" грудину. Куинке рубит глубокую борозду во стене дома, вместе с лысой башкой. Ко хрусту и чавканью добавляется булькающий звук из его гортани. Бетонная пыль оседает, словно пепел. Гульи драки не обязательно должны быть смертельными. Обычно это простое выяснение отношений, попытка указать сопернику на его место. Но те, кто якшаются с "голубями", не заслуживают ни милосердия, ни своих жизней. Жаль, отбросов не посвятили в планы "Затмения". На что рассчитывают каннибалы? Что CCG просто позволит им разожраться до размера монстров? Что им вообще позволят жить? Трусы. Ещё больше жаль, что я не чувствую никакого удовлетворения после боя. Слишком мало, как кость для голодающего. Хочется найти кого-то посерьёзней, чтобы враг боролся, выгрызал своё право на жизнь, яростно и кроваво. Чтобы хоть кто-то мог сравниться с Аримой. Со мной такого раньше не было... 783 Растворив кагуне, отряхнувшись от мяса и убрав в сумку рукоять куинке, оглядываю устроенный бардак. Четыре свежих трупа. Я мог бы тоже нажраться гулятины, чтобы обрасти бронёй... Вот только броненосцы теряют проворство. Какуджа – тяжёлая, моему телу точно скорости не добавит. А ещё, у таких гулей едет крыша во время боя – RC-клетки важны для нервной системы, и когда их слишком мало или слишком много – влияют на мозги. Нет. Чтобы потягаться с Кишо Аримой, нужен ясный ум и столь же быстрые, отточенные движения. Над этим я ещё поработаю... Что хорошо, так это найденные у Кацуры в кармане ветровки зажигалка с пачкой сигарет. Я бы от своей жизни совсем охуел, если б не пил и не курил. Поджигаю сигарету и затягиваюсь. Понятия не имею, куда теперь идти. Квартиры нет. Денег нет. Улицы захватили дерьмоеды. И мне хреново. Не могу избавиться от этой странной боли и тяги "лить кровь"... На небе собираются тучи, чернят звёзды. Вдалеке слышен рокот грома. На горизонте мелькают крошечные молнии, но здесь пока нет дождя. Следующие часы провожу в прочёсывании района и разговорах с местными гулями. Тринадцатый район никогда не был тихим-мирным местечком, но за последние недели обстановка, оказывается, здорово изменилась. Чую страх. Обычное гульё прячется по углам, опасаясь нападений, а мелкие банды уходят в подполье и меняют районы – поджали хвосты при каннибалах и "голубях". Некоторые собачатся за крохи территорий. 776 Мне к такой мелочёвке присоединяться не по нутру. Раздражает их трусость и слабость – придёт кто-то вроде Аримы, и снова всех перемочат. А я, если выживу и не наберусь сил – снова попаду в "Кокурию". Менять район тоже не хочу. Я здесь вырос, дрался здесь и охотился, знаю каждый камешек и закуток. Но что же делать?.. Слоняюсь по тёмным улицам в раздумьях, и сам не замечаю как снова прихожу к убежищу "Колеса". Людишки, наверное, уже кого-нибудь нового да покоцанного притащили. Они всегда действуют ночью – скрытности ради. С неба начинает накрапывать дождь. Я выбираю пятиэтажку поблизости и поднимаюсь на крышу. Перед этим прячу сумку на лестнице – чтоб не намокла. Сам же сажусь на парапет, свесив ноги. С высоты всё кажется не таким значительным. Но боль не иссякает. Футболка на теле, рваная от кагуне, осточертела - снимаю её к ебеням. Сижу с голым торсом, открытый разошедшемуся дождю. Ливню. Слепяще-яркая молния бьёт по громоотводу через улицу, ветвясь белыми венами, голубыми капиллярами. Оглушительный гром отдаётся дрожью в груди и камне подо мной. Я всегда любил грозу. Чем сильнее, тем лучше. Люблю этот грохот, молнии, крупные капли, летящие вниз, словно пули. Запрокидываю лицо навстречу буйному, строптивому небу. Позволяю вымочить себя до нитки, до волоска, охладить, хлестать ветром, стучать по коже. Но, к огромному разочарованию... Не могу это как следует прочувствовать. После "Кокурии" все ощущения стали... приглушёнными. Недавно я ходил с мечом в груди, с порезанной рукой, и умудрился не закричать. Просто шёл. А теперь не могу замёрзнуть. Не ёжусь от капель, сырости, ветра. Утренний кофе был как вода. Кажется, даже мясо было не таким вкусным, как раньше. Как будто у меня что-то отняли. Что-то связанное с телом. 769 Зажмурив веки, запускаю пальцы в мокрые волосы. Хватаю себя за пряди. Мне хочется то ли кричать во всё горло, то ли разодрать на себе кожу, искромсать до мяса. Ощутить хоть что-то яркое, прежнее. Блядство. Не оставили ничего... Я чую знакомый запах задолго до того, как вижу его владелицу. Как слышу длинноногие шаги в туфлях. Как ливень надо мной затихает, остановленный зонтом. - Следила за мной? – неприязненно фыркаю я, обернувшись. - Просто шла мимо. Тебя видно издалека, - Махоми садится рядом, прямо на парапет. Свешивает вниз ноги в чёрных туфлях. На ней серый плащ, быстро мокнущий от капель воды. – Как горгулья сидишь. Издевается ещё. Какое-то время сидим молча, слушая голоса ливня и грома. Затем учёная добавляет к нему свой. - С тобой всё хорошо? – он серьёзный, сочувственный, и легче мне от этого не становится. Жалеют слабаков. Сюсюкают со слюнтяями. Я таким быть не хочу. - Не лезь не в своё дело, - чётко даю я понять, что обсуждать свои загоны не намерен. Тем более, с человеком. – Мне не нужен мозгоправ, - сделав паузу, кривлюсь в отвращении. – И если думала, что прыгать собрался – для гуля тут невысоко! Она издаёт лёгкий, чуть слышный смешок, всё также держа надо мной белый зонт. Русые волосы облюбовала сырость. По стёклам очков сбегают капли. Эти очки на ней кажутся громоздкими, некрасивыми. Как лишняя деталь на миловидной картине. - Я и не думала, что в этом ты "неблагоразумен", - припоминает она разговор с Огурой. – Подумала, что промок под дождём. - Заботливая-то какая. 762 Я тычу в зонт пальцем, сдвигая на её сторону. Но Махоми всё равно удерживает его так, чтобы прикрывало нас обоих – по половине на каждого. - Послушай, я не хотела тебя обидеть, - примирительно начинает она. – Волонтёры привыкли помогать и опекать. Когда видим чью-то боль, нам хочется её заглушить. Но если мои слова звучали невежественно или унизительно... прости. Я хмыкаю. Хочется съязвить или послать её на хуй со всей заботой и "опекой", но осознаю... Я за всю жизнь ещё ни от одного человека не слышал слово "прости". Они же гордые, никогда не признают своих ошибок. Пытаются лишь ткнуть во слабое место. Любят разрушать. Не исправлять. - Замяли, - бурчу я, выдохнув. Острые иголки злости неохотно тают. – Но не нужно со мной нянчиться как с сопливым шкетом. Её губы трогает лучик улыбки. - Я постараюсь. Говорит так, будто видимся не в последний раз. - У тебя ко мне дело? - Предложение, - кивает она. - Понимаю, работать с людьми тебе неприятно, но... Я поворачиваю голову, чтобы покоситься на неё. - Только не говори, что всерьёз решили меня нанять. 755 - Если тебе так будет проще... да, мы нанимаем тебя, - деловито говорит она. - Платить много не сможем, но у тебя всегда будет еда и крыша над головой. - Зачем вам это? Пристроить хотите, как пропащую бродяжку? Веришь во "вторые шансы", да, человечек? Вся-то ты – картина с лишними деталями... Куришь как паровоз и, когда рядом нет Исы, можешь матюгнуться так, что у любой учёной шишки завянут уши. А ещё жалеешь того, кто легко мог бы тебя убить. Почему не пожалела тех охранников? - Слишком много таких "бродяжек" пришлось бы пристраивать, Ямори, - изгибает Махоми уголок губ. Затем возвращает лицу серьёзность. – Но ты был прав, среди нас были погибшие. Из-за CCG. Да и не все гули могут реагировать спокойно, не видя в нас угрозу, - я качаю головой, мол, с чего бы это. Она продолжает. – Мир неправилен, но только нам самим под силу менять его, делать лучше. И, хоть у "Колеса" есть друзья среди гулей, нам пригодилась бы помощь кого-то, кто закалён в боях. Тебе необязательно будет нас "охранять" постоянно. Достаточно лишь участвовать в наших миссиях. Она протягивает мне свободную руку. - Что скажешь? Скажу, что я в полной жопе. Есть стойкое ощущение, что меня пытаются "приручить", но иных вариантов я не вижу. Тут либо склонить голову перед новой сильной бандой – дерьмоедами, спевшимися с "голубями" - либо работать на кучку людей, вот этих наивно-лицемерных недотёп. Ведь у них есть скрытые агенты и доступ в "Кокурию". Возможность подобраться к Ариме и Токаге. Заказ послужит моей цели – у меня будет место где осесть, взамен всего-то нужно будет следить, чтоб слабаков не сожрали гули и не перемочили "голуби". За это время буду искать силы и новые связи. Заодно, вырежу каннибалов к хуям, как раковую опухоль. 748 Я вздыхаю. Сжимаю тонкую ладонь. Осторожно, чтоб не сломать чего. - Вы об этом пожалеете, - честно предупреждаю я, как дьявол, принявший листок с кровавой подписью. - Прошу, позволь нам самим судить, - светится очередной вариант улыбки - довольный и ободряющий. Казалась мне куском льда поначалу. Ан нет, не холодная рыбина. Или же манипуляторша? Ну, я не из тех "бродяжек", которым легко можно заговорить зубы, учёная. Смотри сама на клык не попадись. Мы встаём с парапета, собираясь вернуться в убежище. Сильный порыв ветра вдруг заставляет Махоми пошатнуться. Я хватаю её за ткань плаща, но едва не соскальзываю сам. Инерция и мой рефлекторно согнутый локоть сталкивают нас друг с другом. Чёрная туфля падает с пятого этажа. А зонт улетает в ночной дождливый город, словно маленький парашют. - Вот бля, - вырывается у Махоми, глядящей ему во след. На меня наползает кривая ухмылка – настолько не вяжется этот искренне-едрёный матюк с маской лабораторной крысы. А затем, нам обоим становится пиздец как неудобно, когда осознаём что стоим в обнимку. Она – прижавшись к моей голой груди. Я – обхватив её за плечи. Отстраняемся друг от друга, смутившись. Махоми говорит тихое "спасибо". Всё... нормально. Я просто удержал свою выгоду. С такой высоты люди бьются как стекло. Не терять же одного из нанимателей? Когда приходим в убежище, вода с нас стекает ручьями, пятная паркет лужицами. На Махоми нет обуви, на мне – футболки. Как двоица шизиков. Волонтёры меня приветствуют уже почти без ноток знакомой опаски. Не осторожничают, дураки. Впрочем, мне на них всех срать с высокой Фудзиямы, лишь бы платили да в дела не лезли. 741 Располагаюсь в той же комнате, что и раньше. Гулий запах там отпечатался как знак, что место теперь моё. Моя маленькая территория. Мелкотня в бантиках так, увы, не считает. Шмыгнув внутрь, прыгает на кровать. Болтает ножками. - Я знала, что вернёшься! - Не думай, что я этому рад, - вешаю сумку с куинке на крючок в шкафу. Приглаживаю назад растрепавшиеся мокрые волосы. Капли воды стекают по шее. - Сама-то чего тут забыла? Не говоря ни слова, она спрыгивает с кровати и подходит ко мне. Вкладывает мне что-то в ладонь своими маленькими ручками. Обнаруживаю там квадратик вяленой человечины. - Большие много едят, - лыбится дитё, прежде чем вприпрыжку ускакать из комнаты. Бля... Хотя, мясо на вкус неплохое. И мелочь права – я действительно люблю поесть, не только из-за комплекции. Регенерация ринкаку быстра, но затратна по ресурсам. Тело – оружие на службе воли хищника. А к оружию нужны RC-патроны. Чтобы подкрепиться чем-то посытней вяленого лоскутка, иду к морозильникам с мясом. На металлической поверхности их дверей проступает моё искажённое отражение. Запасы у "Колеса" внушительны – на полках теснятся срезанные руки-ноги, в пластиковых контейнерах поблёскивают внутренности. На меня даже мутноглазо смотрит голова какого-то мужика. Дерзко торчат коричневые соски женских титек и чёрные волоски - на дряблых ягодицах. Стручки и яйца тоже есть – в отдельном пластиковом мешочке. Значит, у людишек самих есть яйца всё это нарезать. Не фиалки брезгливые. Пока размораживаю мясо в микроволновке, улавливаю частицы знакомого запаха. Открываю шкаф с человечьей едой – крупами, консервами, лапшой и прочей дребеденью. И нахожу на нижней полке ящик с бутылками кровавого вина. Заебись. За Е Бись. Хоть в чём-то повезло. 734 Поев и взяв с собой несколько бутылок, возвращаюсь в комнату. Уничтожаю их путём распития. Нажираюсь до отключки, заливая неведомую прорву боли внутри. Надеясь больше не увидеть кошмаров...