Слом паттернов

      Её выписали через двенадцать дней.       Лондон, известный своими свинцовыми небесами, был тогда невпопад солнечным. Инеж сощурилась на автоматизме, пройдя порог больницы, но выражение лица оставалось всё таким же безучастным. Глаза — такими же ничего не различающими, отстранёнными и потерянными.       Сознание за сутки в палате вывернулось наизнанку.       Было перекроено не меньше десятка раз.       Застыло в неопределённости. В стазисе — если уже задействовать конкретизацию.       Ранее жизнь напоминала бесконечный, сменяющийся в своём темпе поток. Он ветвился, разливался по ватаге русел, ведя её в иные миры: умиротворённые и хаотичные, полные покоя и сражённые жаром бесконечных битв за выживание. Теперь же поток этот замер, будто над ним возвысилась дамба, и вместе с ним оцепенело то, что могло оживить собой её засохшую, ставшую абсолютно пустынной гавань.       Инеж могла уйти от этого всего.       Знать, но не понимать, отрешиться, исчезнуть.       Она могла уйти разумом в небытие, как она делала это ещё в «Зверинце». Поступить так, чтобы всё сразу стало односложным и интуитивным. Какие бы чувства в той карликовой пустоте её бы ни затмили, это всё равно лучше, чем то, что владело ею сейчас.       Инеж оставалась. Инеж понимала. Чувствовала.       Вероятно, она будет занята этим ближайшие дни. Если не тронется умом к тому моменту, то и месяцы.       — Что ж, мисс Гафа, мы рады, что вы пошли на поправку. Не забывайте обо всех наших рекомендациях, — донёсся рядом голос приветливо улыбающейся ей Сиенны Торнкрофт.       Ответить Инеж не удосужилась, только отстраненно промычала что-то, отдаленно напоминающее согласие.       Пошла на поправку — слова слишком громкие и в какой-то степени неуместные, и дело вовсе не в том, что у неё всё ещё болели поломанные работорговцами пальцы. Даже прооперированные рёбра, всё ещё отзывающиеся резью, когда она была особо неосторожна, и то не имели к этому никакого отношения.       Инеж не стала об этом говорить вслух лишь потому, что понимала: каких бы чудес ни достигла медицина в двадцать первом веке, настолько выверенно исцелять людской рассудок врачам всё ещё не подвластно.       «Ты не пыталась», — сурово напомнил ей внутренний голос.       Она предпочла ему не внимать.       Так, думалось, даже легче — быть у себя на уме.       Всё равно мыслями она находилась не в Лондоне, не в больнице, а за многие мили отсюда, посреди разрухи и сонма жадно оценивающих её рабовладельческих взоров.       Всё так же развалившейся у ног тёмной высокой фигуры Гинсберга.       — Инеж! — прозвучало в паре метров от входа.       Она вскинула глаза, лихорадочно разыскивая кого-то взглядом.       Тело отреагировало своеобразно, неправильно, будто готовясь к нападению. Из ниоткуда возник химерный образ, мелькнувший в тот самый момент, когда она оглянулась по сторонам, желая удостовериться в эфемерности своих дурных предчувствий. Образ кого-то сильного, кого-то высокого, кого-то опасного.       Образ, который тут же разбился о несуществующие скалы.       Ей всё больше казалось, что она терялась в пространстве.       Оно смазывалось превращаясь в сюрреалистичную картину (как ту, Пола Нэша, которую они с Казом украли на её шестнадцатый день рождения). Звуки расходились и тут же смешивались в неразборчивый статический шум где-то на фоне, но к тому моменту Инеж уже удалось разглядеть мчащихся к ней Джеспера и Уайлена.       — Мы не опоздали? Сколько ты тут уже стоишь? — второпях спросил подбежавший к ней стрелок.       — Минуту… полтора… кажется, — скомканно ответила Инеж, не особо и ожидавшая, что за ней кто-то зайдёт. Был, конечно, смысл догадываться, что в день выписки она выйдет из больницы не одна, — всё-таки что Джес, что Уайлен, а оба были очень заботливы — но Инеж всё равно не задумывалась на этот счёт.       — Тогда не страшно, — облегчённо выдохнул Джеспер, выпрямившись так, что он загораживал собой солнце. — Как ты?       — Жить буду, — ровно произнесла она, отвлекая его от занимательнейшего поиска намёка на дискомфорт, который ей бы не удалось скрыть.       Будет. Конечно, будет.       Жить и вспоминать тот роковой вечер в Тилбери. Вспоминать свою оплошность и её последствия. Прокручивать в голове всё вплоть до той секунды, когда она унеслась сознанием лавировать по неосязаемой черноте.       По Джесперу видно, что он надеялся на ответ чуть менее мертвенно-спокойный, но привычка ориентироваться на канон «горькой правды вместо сладкой лжи» не позволил Инеж соврать. Она заметила, пусть и была сознательно далеко от него: он разомкнул губы в попытках что-то сказать, возможно, отвлечь её от эмоционального переполоха, но что бы ни воспроизвёл его мозг, слова так и остались в невесомости. Не прозвучали, не нашли выхода.       — Я говорил с остальными советниками о случившемся, — вдруг заговорил и Уайлен.       Инеж надеялась, что если она и скривилась, то он не придаст особого значения такой резкой смене её мимики.       Да, стоило с самого начала ожидать, что этот случай коснётся ушей политиков. В конце концов, шестилетнее сотрудничество, финансирования с их стороны и двухчасовые споры о том, как поступать с пойманными ею работорговцами — с такой вовлеченностью в её деятельность они не могли не знать о крахе «Призрака».       Другое дело то, как подал такую новость Уайлен.       «Вы же помните Призрака, да? Её пару дней назад чуть не изнасиловал работорговец».       «С ней всё хорошо, отделалась больницей и операцией».       «Правда, из-за неё жестоко изнасиловали часть экипажа».       «Да, грустная история о том, почему надо сто раз подумать, прежде чем что-то делать».       «Так, всё, у нас обеденный перерыв. Подробности позже. Где мой пончик?»       Нет, Уайлен бы так не сказал. Он бы ни за что не рассказал о подобном в таком ключе.       Это всё она. Её внутренние черти. Страхи, которые снова заставляли смотреть на людей, — в основном на представителей мужского пола — как на что-то вражеское и опасное.       — Они сказали, что покроют все расходы на лечение, если ты захочешь обратиться к психологу, — договорил Уайлен, и прежде, чем она успела бы сказать что-то, он торопливо продолжил: — Любому. Даже если не в Британии.       — Да, Инеж, — закивал Джеспер, шагнув к ней. — На цену даже не смотри. Выбирай любого.       — У меня есть список самых лучших специалистов. Есть контакты одних из самых профессиональных. Моя мама ходила к одному из них, когда вышла из Святой Хильды, и, представляешь, она стала той же, какой была раньше. Он поможет тебе, обещаю, — в отчаянии поспешил заверить её Уайлен, подойдя ближе, и ей тут же захотелось выпалить, чтобы они расступились.       — Нет, — флегматично, но жёстко отсекла Инеж.       Уайлен замолк так же неожиданно, как и начал говорить.       Именно такую реакцию она и ожидала. Скорее всего, она бы отреагировала так же.       — Ты уверена? — сконфуженно обратился к ней Джеспер.       — Да, — отрезала Инеж.       — Ты… в любой момент можешь сказать, что передумала, — смято предупредил её Уайлен, проведя ладонью по рыже-золотистым кудрям.       — Я отказываюсь, — повторила она строже, всем видом показывая, что хотела поставить точку на этом разговоре. — Пусть оплатят лечение моей команде, которая пострадала в этой вылазке. Если это возможно, то пусть сделают всё, чтобы они встали на ноги и смогли жить, не страдая от случившегося, и если надо, я даже доплачу из своих карманов. До последнего фунта или рупии. Это… — и запнулась, сглотнув непосильно огромный ком, — меньшее, что я могу для них сделать.       — А как же ты?! — в попытках достучаться до неё выпалил Джеспер.       — А я справлюсь, — бросила Инеж равнодушно.       Уайлен покачал головой, не желая принимать услышанное.       За ним едва заметно маячил лоскут дневного города. Машины мельтешили в разные стороны, их моторы тихо рычали, и над всем этим переполохом возвышался ряд домов.       За ним маячила жизнь, далёкая от них, от неё.       И Инеж во всём этом чувствовала себя скрытой в вакууме собственных кошмаров узницей.       — Подумай об этом чуть позже, когда хоть немного отойдёшь от всего… этого, — вздохнув, настоятельно порекомендовал ни на что толком не надеявшийся Уайлен.       — Это моё последнее слово. Я больше не хочу поднимать эту тему, — тут же пресекла она любые попытки продолжить спор.       Глаза торопливо опустились, как если бы она с интересом изучала гранитную текстуру ступеней. Или же так могло показаться издалека: взгляд её, должно быть, оставался всё таким же бесцветным и пустым. Морально Инеж истощена, а физически… что ж, она не удивится, если какой-нибудь прохожий примет её за ходячий труп.       Оживила и вырвала её из прострации рука.       Рука, упавшая ей на плечо, потеребившая.       «Не надо…» — взвыло в ней, взмолилось в ужасе и оторопи, и хотелось произнести это вслух, отскочить, крикнуть, чтобы больше такого не повторялось, но это прикосновение заставило Инеж потерять дар речи.       Джеспер вряд ли понимал, что он вытворял с ней.       — Пойдём, — шепнул он успокаивающе, придерживая её так, будто она могла в любой миг не удержаться на ногах и рухнуть. — Уедем отсюда. Сменим обстановку. Может, тебе станет чуть легче.       — Куда едем? — как-то вяло слетело с Инеж, когда она шагнула за ними к припарковавшейся у больницы машине.       — К нам с Джесом в особняк. Куда ещё? — бодрее отозвался чуть улыбнувшийся Уайлен, по-джентльменски открыв ей дверь.       — Моя команда… — едва не задохнулась от напоминания об экипаже Инеж, круто развернувшаяся и посмотревшая на вход в больницу.       — Тш-ш-ш, — протянул Джеспер, пытаясь подвести её ближе к машине. — С ними всё будет хорошо, Инеж. Их лечат лучшие врачи столицы.       Её тоже лечили лучшие врачи столицы, и что с того? Разве они смогли залатать дыру в её груди? Смогли избавить от паразита, носившего такое невзрачное имя, как «вина»?       Но Инеж, сдавшись, примирительно села в машину. Визуально она не подала виду, но скрыто от них сделала всё, чтобы выдержать разлитую за рёбра агонию, когда Джеспер и Уайлен уселись по обе стороны от неё. Слишком близко, чтобы их присутствие стало чем-то эфемерным. Настолько близко, что ей приходилось соприкасаться с ними плечами, бёдрами. Ощущать, осознавать, без конца напоминать себе, что не было нужды опасаться их.       Водителя, мельком посмотревшего на неё через зеркало заднего вида — тоже. Наверное.       Машина тронулась с места, и одновременно с тем загудел двигатель, нарушив ветхую тишину. Периферией зрения Инеж увидела, как смазывался в марево и исчезал вид на больницу, оставался позади, вне поля видимости. Как и дома, которые они проезжали. Как и другие машины, велосипедисты, невозмутимо гуляющие по тротуару люди. Как и целая плеяда безликих личностей, которые находились за гранью её до карликовости стиснутой реальности. Менялось всё, кроме неё: деформировалось, искажалось, сменялось одной панорамой на другую, и только она в этой анархии оставалась неизменно-отстранённой.       Пульс бил в ушах с силой достаточной, чтобы пробить барабанные перепонки насквозь.       Тело слегка лихорадило. Может, от образов, не отпускающих её с вылазки в Тилбери. Может, воздействие лекарств, которые ему пичкали в больнице.       Ей столько всего хотелось спросить, несмотря на это болезненное отчуждение.       Инеж хваталась за слова, крутившиеся в черепной коробке, хотя они увиливали и упёрто не собирались строиться в отдалённое подобие предложения.       Вместо всего этого она, помедлив, ломанно спросила только одно:       — Где Каз?       Вопрос прозвучал едва ли не раньше, чем она успела бы его обдумать, но при этом не отменяло его резонности. Если так посудить, то правда же: где Каз?       Инеж не смотрела ни на кого из них, но была уверена, что они оба вздрогнули и синхронно повернули к ней головы. В уме она перебирала тысячу вариантов, почему ни Джеспер, ни Уайлен не отвечали уже как десять секунд. Ощущение неприятное, царапающее, и стоило убедить себя, что всё довольно предсказуемо: какой бы катарсис ни переживал Каз, привычка замыкаться во время вероятных сложностей между ними никуда не уходила.       «А разве можно его винить?» — невесело хмыкнула Инеж в уме.       И дело не в том даже, что ему ещё в детстве пришлось отказаться от всего житейского в обмен на шанс выжить.       Он приходил к ней в больницу, сидел рядом и держал за руку, когда она могла выдерживать его присутствие. В другое время он просто сидел на соседнем стуле, обходясь без прикосновений.       Первые дни Каз говорил с ней. Потом, по всей видимости, устав получать молчание, и сам замолчал.       В последний раз Инеж видела его вчера. Каз просидел в палате допоздна, пока кто-то из медсестёр не потеребил его по плечу и не сказал, что время посещения подошло к концу.       — Он на переговорах, — отозвался Уайлен, казалось, вечность спустя.       — Переговоры… — повторила Инеж глухо, точно слово это какое-то чужеродное, странное.       — Угу, опять разборки с Чёрными Пиками, — более буднично подтвердил Джеспер, расслабленно откинувшись на спинку сиденья. — Всё по старинке, Неж: Хейлсу как всегда скучно и он решил придраться к Отбросам.       — Каз сказал, что позже заедет в особняк.       — Он хотел с тобой увидеться.       — Да, он зайдёт тебя проведать, когда решит все дела.       «Зайдёт проведать».       Ей впервые за последние сутки смешно.       Нервно, истерично.       Так, чтобы никто этого не видел.       Наверное, Каз никогда не забудет, как она попросила добить её ещё в машине. Тогда, уходя в новое забвение, Инеж всё-таки осмелилась понадеяться, что вопреки просьбе жить хотя бы ради него он сжалился и безболезненно свернул ей шею. Не забудет он и её истерию в больнице, когда пришлось наскоро созывать врачей и усыплять её транквилизатором.       Спрашивалось, кого он ожидал увидеть сейчас, готовясь зайти в особняк?       «Меня, — на вздохе заключила Инеж, не зная, насколько правдива эта мысль, насколько она сходилась с реальностью. — Просто меня. Какой бы ни была».       Или ей так хотелось думать?       Дальше вставал вопрос о том, как скоро он придёт, но врать себе бессмысленно: логично предположить, что Каз уповал зайти и увидеть её уже в не настолько упадническом расположении духа. Этого Инеж не могла обещать и себе, но если быть откровенной со своим инфантильным «я», то ей впервые до такой степени безразличны чужие ожидания. Явь налицо: вьетнамский синдром вне войны, депрессия, дистимия, ПТСР — у её состояния такое невообразимое количество придуманных психологами незаурядных названий, что если она и правда решится на поход к специалисту, то её новый анамнез будет переписываться месяцами.       Казу придётся смириться с тем, что теперь в их дуэте главная проблема будет в её голове.       Rolls-Royce Phantom Ван Эков скоро проехал мимо ворот особняка. Ещё через пару секунд плавно он остановился во внутреннем дворе, сделав полукруг вокруг венчавшей фонтан мраморной скульптуры.       Чернота стен в тилберийском штабе померкла. Ослепительная белизна больничной палаты — вместе с ними.       Лондон за окном Rolls-Royce казался рябью из тысячи цветов, как если бы все краски смешали по палитре и превратили в уродливую кляксу неопознанного оттенка.       Выйдя, Инеж подслеповато оглянулась, точно находилась тут в первый раз. Двор ван-эковского особняка пестрил дороговизной в те годы, когда среди советников сидел Ян. С приходом Уайлена в этой помпезности появилось нечто совсем другое, уютное и идиллическое, скрещивающее английский стиль с нотками его нидерландских корней.       Здесь было что-то от ощущения дома.       Оно, правда, позднее истлевало под нескончаемым натиском воспоминаний. Пониманий. Фактов. Постфактумов, в конце концов (её оставшийся в больнице экипаж, к примеру).       — С возвращением! Твоя комната ждала тебя все эти годы, — торжественно оповестил приобнявший её за плечо Джеспер.       Инеж поёжилась, почувствовав себя крайне неуютно.       Как жаль, что в таком состоянии её разум не мог сгенерировать более вежливые аналоги фразы «убери от меня руки». По крайней мере, длилось это не долго. Недостаточно долго, чтобы она тронулась умом и вспылила на Джеспера за его безудержную, иногда нарушающую все личные границы тактильность.       Уайлен неторопливо отдал распоряжения водителю и наконец-то повернулся к ним.       — Идёмте, — повёл он их за собой, и, не сбавляя шагу, повернулся к ней: — Без обид, Инеж, но я выставил ночной патруль. С такими пальцами даже не думай на крышу залезать.       — Да она сейчас с лестницы нормально не спустится, какие крыши! Тебя хоть нормально кормили там?       — Нормально, — уклончиво угукнула Инеж, на деле не помнившая ничего о больничном питании. В последние дни кусок в горло не лез, и не покидало чувство, что стоило ей что-то съесть, как желудок непременно вытолкает всё содержимое обратно.       — Тогда решено: ближайшие дни и недели ты официально переходишь под опеку двух очень навязчивых, но очаровательных мальчиков, — оптимистично заключил Джеспер, когда они зашли в особняк и очутились среди сводов, увенчанных лепниной в виде рельефных гипсовых рыбок.       — Одного навязчивого и одного адекватного.       — Ну-ну, совьетник, это уже никому не нужные мелочи. Инеж, просто запомни: без приключений.       — Да, мы будем следить, чтобы ты была в безопасности.       — И лучше тебе не пытаться ходатайствовать и испытывать моё терпение.       — Правда, Инеж. Злой Джеспер пострашнее любой недовольной бабули будет.       — Уай, ещё одно слово — и вся моя злость пойдёт по твою душу.       Инеж незаметно для них поморщилась, отведя в сторону лицо.       Любой другой прозвал бы их заверения актом заботы, но ей, напротив, казалось, что её засадили в очередную клетку. За ней снова будут следить, снова будут контролировать и ограничивать перемещение, и пускай всё делалось ради её же блага, мозг Инеж отчаянно не хотел воспринимать это благо за неоспоримый факт.       Она снова за чертой свободы.       Как в «Зверинце». Как в Клёпке. Как в штабе в Тилбери. Как в тисках своего рассудка.       Черта каждый раз была то ближе, то дальше, но она была. Существовала — и этого понимания достаточно, чтобы понятие расстояния становилось чем-то эфемерным.       Они неспешно поднялись на второй этаж и прошли по длинному коридору. Инеж оглядывалась вокруг боязливо, точно ни разу здесь не была, хотя всё такое знакомое, такое понятное, такое своё. Картины, антиквариат, длинные ковровые дорожки, высокие окна с тяжёлыми шторами — всё именно такое, каким Инеж помнила, каким она видела всё ещё в первый раз, когда они с Казом ворвались сюда и утащили изрисованный холст старинного английского художника.       Их путь прервался у комнаты, в которой ранее она часто ночевала. Уайлен слабо толкнул дверь, и та медленно поддалась, открывая ей вид на всё те же кресла, ту же кровать, тот же шкаф с кучей книг, которые хозяин особняка одинаково не мог прочитать.       Ступив вперёд, Инеж замерла в луже солнечного света, разлитого по полу и ковру.       Осмотрелась, хватая взглядом каждую щербину, каждую неточность, пытаясь занять сознание чем-то другим, что оттеснит события недавних дней.       — Мои… кинжалы, — глухо сорвалось с неё, но стоявшие за ней Джеспер и Уайлен, кажется, услышали.       Инеж обернулась через плечо, чтобы посмотреть на них, и почти сразу услышала ответ:       — У Каза, — отозвался Джеспер. — Забрал их сразу, как тебя передали врачам, а потом спрятал в сейфе и поставил замок с шестизначным кодом.       — Наверное, беспокоится, как бы их не украли, — предположил вслух Уайлен.       — Так что не волнуйся, твои ножи в надёжных руках, — весело обнадёжил её стрелок.       Беспокоится, как бы их не украли.       Лучше сказать, что беспокоится, как бы она не использовала их для совсем других целей, не имеющих ничего общего с уличными драками и бойней с работорговцами.       «Добей меня», — всплыли собственные слова, забились в голове, вертелись вихрем.       Каз запомнил их. Вероятнее всего, и не забудет никогда.       Тянуло скорчиться снова, впасть в новое уныние. Сейчас ей как никогда необходимо почувствовать тяжесть своих клинков, убедиться, что она не настолько уязвима, как ей могло показаться. Можно, конечно, попытаться по-хорошему выпросить их у Каза, воззвать к его спорадической эмпатии и надавить на жалость, но что-то подсказывало Инеж, что его натренированная выдержка не позволит ему сдаться.       — Ах да, и ещё… — кашлянув, сконфуженно продолжил Джеспер и неожиданно посерьёзнел. — Он попросил убрать из дома все острые предметы.       — Попросил? — вяло хмыкнула Инеж, зная, что просить — совсем не в стиле Каза.       — Хорошо. Он приказал убрать все острые предметы и сказал, что если ты наткнёшься на что-то острее занозы в доске, то моя шея мне такого никогда не простит, — поправил себя стрелок, разведя руками. — Слушай, я догадываюсь, что между вами возник… непростой разговор, из-за чего Каз и был на взводе все последние дни, но обещаю, что мы с Уайленом не будем лезть во всё это. Мы просто делаем то, что может обезопасить тебя.       Уайлен согласно кивнул ему, и почти покрывшие его шею рыжие кудряшки дёрнулись в такт тому движению.       — Каз предлагал ещё, чтобы ты переселилась к нему после больницы, но… — юный советник ненадолго прервался, явно думая, как бы тактичнее изложить свою мысль. — Мы с Джесом подумали, что тебе будет легче в особняке, поэтому настояли, чтобы ты осталась с нами.       Вслух Инеж не призналась, но доля правды в этом всём была.       Особняк Уайлена большой, напоминающий сплошной лабиринт из множества коридоров. В нём легко затеряться и найти себе пристанище, чтобы скрыться от чужих глаз и укрыть себя, как одеялом, призрачной безопасностью. От чего — и сама не знала, но ум настойчиво подкидывал ей идеологию о нужде искать убежище.       Квартира Каза небольшая, и поразительная разница в площади создавала бы ощущение ловушки.       Инеж могла лишь как можно менее удручённо вздохнуть, отвернуть от них помрачневший взор и пробормотать насилу благодарное «спасибо».       — Я хочу побыть одна, — спокойно озвучила она.       — Ты уверена? — с сомнением уточнил Джеспер. — Ты все дни в больнице провела почти в одиночестве.       — Ты можешь посидеть с нами, — дружелюбно предложил шагнувший к ней Уайлен. — Закинемся в соседнюю комнату, включим какой-нибудь фильм на Netflix и…       — Я хочу побыть одна, — повторила Инеж немного твёрже, надеясь, что она звучала не слишком грубо.       Они снова переглянулись между собой, точно безмолвно обсуждая, насколько разумно прислушаться к её просьбе. На секунду Инеж задумалась: а точно ли Каз не рассказал им, о чём она попросила его той ночью, когда их небольшая свита ворвалась в штаб Гинсберга и вытащила её с экипажем из этой мясорубки?       Она тут же подчеркнула: нет. Нет.       Каз не мог. Кто угодно, но не он.       Если и существовал в Лондоне хоть один человек, который мог утаить секреты, который знал, о каких явлениях стоило умолчать, то это Каз.       Он бы не смог. Не посмел. Он бы не стал раскрывать осталось миг её фатальной слабости.       — Хорошо, — сдался Уайлен, но что-то подсказывало Инеж: ему хотелось поспорить, убедить её провести время с ними, — но если что-то случится или тебе будет скучно, ты знаешь, где нас искать.       Она кивнула, якобы внимая его любезному предложению, когда на деле всё в ней трепетало: «оставьте меня».       И на том они ушли, прочитав в её ответном молчании желание остаться наедине с собой. Ушли, и только тогда Инеж смогла сбросить с себя малую часть напряжения. Нервы в эту минуту сродни струнам на грани своего коллапса: ещё немного и лопнут. Всё это время она ходила-говорила-слушала в некоем подобии транса, и некоторые примитивные действия приходилось производить на чистом автоматизме.       Шла к креслу Инеж точно так же: на автоматизме.       Скрупулёзно выстроенная система познала сбой, и вместо того, чтобы сесть на него, она уместилась на полу и отчуждённо воззрилась в стену.       Телефон в кармане завибрировал, оповещая о сообщении. Инеж не обратила внимания.       «Наверное, Сонам», — безразлично подумала она.       Инеж написала своей протеже на второй день в больнице. Вернее, сказала Казу написать от её имени простое, лишённое экспрессии послание: «Призрак» официально передавался ей. Сонам ворвалась к ней в палату через пару часов, что-то восклицала, просила её одуматься и не отказываться от поста капитана, но решение было принято и закреплено: Инеж больше никогда не возьмёт на себя главенство.       Она рождена, чтобы следовать за кем-то, а не вести за собой.       Она не лидер, и это было выбеленно ясно ещё в первые месяцы, как Шпект помог ей собрать команду, но Инеж упёрто верила в свои витиеватые мечтания о доблестном искоренении работорговли.       Вздохнув, она откинулась назад. Запрокинув голову, Инеж улеглась затылком на сиденье кресла.       Её представления о борьбе с работорговцами на практике оказалась чем-то, что её сознание не в силах выдержать. Ослеплённая верой в успех ещё там, на смертельном задании в Осло, Инеж почему-то не подумала о том, что работорговцам захочется напомнить, куда они вели таких, как она. Они бы напомнили, они бы непременно напомнили, не успей подмога вовремя, но почему произошедшее вызвало такой будораживший аффект? Разве она не привыкла к тому, что большая часть жестокости исходила от мужской половины населения?       Инеж поёжилась, как если бы почувствовала чьё-то фантомное прикосновение.       В их мире ничего не менялось, а она была слишком самоуверенной, раз вздумала, что сможет внести в него правки. Изменения могли коснуться чего угодно, но испокон веков оставалось нетронутым одно: мужчины чувствовали себя всесильными, зная, что их половой орган мог использоваться как оружие. Женщины, напротив, становились уязвимыми. Всё было предрешено в пользу одних и в полное поражение для других. Проклятая биология и человеческие факторы, которые шли с ними в комбинации и делали этот мир минным полем.       Инеж пыталась убрать мины после того, как её кинули на них.       Не сумев — случайно бросила в них часть экипажа, который она должна была оберегать.

* * *

      Сколько прошло с той секунды, как она уместилась у кресла? Минута? Полчаса? Час?       За это время взгляд успел переместиться и сфокусироваться на потемневшей голубизне, выплеснутой на дневное небо, но по ощущениям прошла целая вечность.       Инеж дёрнула рукой, отчего-то подумав: «наверное, паутиной покрылась».       Тогда-то тишину и прорезал стук — два коротких и беглых удара по двери.       Инеж даже не шелохнулась. Лишь прикрыла глаза, чувствуя, как эгоистичное и вязко-изнурённое негодование медленно вздымалось из каждой клеточки её тела и вливалось в кровь.       — Я всё ещё хочу побыть одна, — отозвалась Инеж, подумав, как жалко, должно быть, это прозвучало.       — «Всё ещё» — это пять минут назад или четыре часа? — саркастично, но сдержанно проскрежетал человек за дверью, дёрнув за ручку прежде, чем его решили бы пригласить внутрь.       Инеж обернула взор, чтобы застать заходящего в комнату Каза.       Он прошёл вперёд фривольно, не дождавшись приглашений, и оглянулся с демонстративным унынием. Её пульс ударил где-то поперёк горла слишком сильно и слишком быстро, и от этого содрогания тут же надсадно, жалостливо заныли рёбра.       — Да уж, тут и воровать особо нечего, — фыркнул он, осмотревшись в поисках всего, что могло бы плохо лежать, и под конец посмотрел на неё. — И с каких пор ты игнорируешь существование мебели?       Инеж не попыталась встать и сесть на кресло. Оправдаться она точно так же не пыталась.       Так и не получив от неё отклика, Каз понуро вздохнул и медленно проковылял ближе. Она наблюдала за ним исподлобья, с высоты своего роста, отчётливо улавливая то, как сердце принялось колотиться тяжелее, совершенно неравномерно. Не от страха вовсе. Скорее, от некоего изматывающего перенапряжения, словно всё её существо не понимало, как теперь с ним говорить, как вести, как в принципе рядом с ним существовать.       Хотя последнее Инеж не понимала ещё задолго до того, как работорговцы впервые услышали её имя.       — Я думала, ты на переговорах, — сказала она просто для того, чтобы прервать гнетущую тишину между ними.       Инеж осмотрела его, отмечая порез на щеке, которого раньше не было. Судя по яркой красноте, ещё недавно он кровоточил, и ей не составило труда понять, что Чёрные Пики снова нарушили правила переговоров.       Каз наклонился, чтобы коснуться здоровым коленом пола и облегчить их коммуникацию.       — Я писал тебе, что буду через полчаса, — буднично оповестил он.       Инеж приняла его ответ молчаливо. Получалось, отправленное сообщение было не от Сонам, но теперь это уже не играло никакой роли.       — Джеспер и Уайлен говорили, что ты их почти выгнала отсюда, — всё тем же тоном продолжил Каз, и не будь причиной её незавидное состояние, в его голосе проскользнуло бы не шутливое, почти горделивое ликование. — Могу поздравить тебя, Призрак. Не прошло и полдня, а ты уже терроризируешь хозяев дома.       — Я хотела посидеть наедине с собой, — угрюмо пробубнила Инеж, опуская глаза и сокрушаясь оттого, что Каз звал её Призраком. Он ведь знал, что она отказалась от корабля, отказалась от звания капитана, как когда-то отказалась от ипостаси его паука взамен на долгожданную свободу. Она больше не Призрак — не та девушка, которая носила это имя. — Это ты их подговорил нянчиться со мной?       — Нет, — с утрированным удивлением ответил Каз. — Они переживают за тебя. Я думал, это очевидно.       — Но без твоего вмешательства всё равно не обошлось, да? — самой того не желая, Инеж сорвалась на упрёк: — Джеспер мне уже всё рассказал: ты заставил их с Уайленом спрятать все острые предметы. На кухне даже ножей не осталось, всё скрыто.       — Я скажу им вернуть всё обратно, как только буду на все сто процентов уверен, что ты используешь ножи для нарезки сыра, а не себя, — ровным тоном заверил её Каз. — Я собирался сказать им расставить батут под окна на случай, если ты вздумаешь выпрыгнуть и сломать себе позвоночник, но решил не позорить тебя настолько.       Инеж ответила ему колючим осуждающим взглядом и скукожилась, теснее приникнув к креслу.       Приобняв себя за плечи, она вдруг распознала в этом чувственном переполохе знакомое отсутствие уюта. Дискомфорт, уязвимость, будто ей катастрофически, мучительно не хватало чего-то. Тяжести, которая придавала бы ей сил и уверенности, остроты, которая помогла бы ей подняться и держаться ровнее на ногах.       — Каз… — выдохнула она его имя с мольбой, подняв ввысь просящий взор. — Я… я правда переосмыслила всё. Можно мне обратно мои кинжалы?       Его лицо нечитаемое, отстранённое, и с этой просьбой чернота зрачка, сгустившись, поглотила насилу заметную яшму радужек.       Но ведь и он не был так безжалостен, как люди о нём говорили. И он мог войти в положение, понять, каково ей без своих излюбленных клинков, особенно теперь, когда во всём ей виделась фантомная угроза.       Может быть, если…       — Нет, — твёрдо отчеканил Каз.       Нет, не может быть.       Вариант попросить по-хорошему провалился.       — Я сожгу все твои деньги и заставлю тебя смотреть на это, — намеренно бесцветно пообещала ему Инеж.       — Сожги, я заработаю новые, но кинжалы останутся у меня, и чем больше ты просишь, чтобы я вернул их, тем сильнее я убеждаюсь, что не сделаю этого, — преспокойно произнёс Каз.       — Мне нужно что-то, что даст мне ощущение силы, — честно созналась Инеж.       — У тебя есть я.       Она прервалась на полуслове, больше не в силах что-то сказать. Лишь прокручивать его убеждение в голове, повторять без конца, фиксировать в подсознании.       Какое-то время наблюдая за ней, как будто заново изучая, Каз медленно поднялся на ноги. Выровнявшись, он молчаливо протянул ей руку, и Инеж всё сидела на полу, разрываемая вариациями последующего выбора: воспользоваться его помощью или встать самой, не нарочито проигнорировав жест Каза?       Ладонь, дрогнув, потянулась к нему.       Застыв на миг, улеглась в руку Каза — такую большую и крепкую по сравнению с её, маленькой и юной, словно возрастом между ними не пять месяцев, а пять лет.       Он дёрнул на себя: достаточно, чтобы помочь ей приподняться, но не достаточно, чтобы причинить ей дискомфорт. Что-то в ней замерло, боясь дрогнуть, нарушить хрупкий миг и выдернуть из ветхих грёз подлинности в те ужасы, о которых ей так хотелось позабыть. Было только желание замереть в этом мгновении, не думать ни о чём больше и не знать, что за проделанной ею временной чертой таилось запятнанное прошлое и неопознанное, омраченное её тревогами будущее.       У неё был Каз. У неё в самом деле был Каз.       И будь всё проклято, но Инеж — не вслух, ни за что не вслух — скажет: это всё равно не то. Это не тот клинок, с которым она бесстрашно сойдётся в схватке. Это тот, с которым она будет метаться из одной стороны в другую, биться в ватаге парадоксов и не понимать, чего она на самом жаждала.       Ей хотелось бежать к нему. Ей хотелось бежать от него.       Он мог быть её спасением. Он мог быть её гибелью.       Она могла подняться с ним. Она могла упасть больнее.       У неё был Каз. Вместо всех кинжалов, вместо квинтета её любимых клинков, и это означало столько всего — в самых разных вариациях.       Он слегка сжал её ладонь, мягко и осторожно.       — Пойдём отсюда, — наконец сказал Каз, на этот раз голосом не уставшим, не строгим, и большой палец бережно прошествовал по тыльной стороне её руки. — Ты нужна там, внизу.       — Кому? — спросила Инеж, проходя с ним до двери.       Каз хмыкнул на её невинный вопрос.       — Мне, — без сантиментов признался он. — Если я вернусь один, Джеспер и Уайлен продолжат проедать мне плешь в мозгах, поэтому твоё присутствие спасёт мою психику.       Инеж улыбнулась ему уголком рта, менее натянуто и вымученно, чем она смогла бы в нынешнем положении.       — Не каждый день спасаешь Грязных Рук, — подметила она уклончиво.       — Злорадствуешь? — цокнул Каз.       Дверь открылась, и перед ней предстал вид на длинный коридор.       Инеж возвела глаза наверх, чтобы посмотреть на его худое, деланно бесстрастное лицо.       — Да, — без утайки ответила она.

* * *

      — Семь минут и пятьдесят три секунды. И как ты так быстро вытащил её? — начал потрясённо допытываться Джеспер, когда они уже шагнули в зал.       — Я не выдаю свои секреты, — не глядя на него процедил Каз.       — Ты просто боишься, что я начну использовать твои методы на тебе.       — Нет, Джеспер. Всего лишь представляю, как маленький советник расстроится, если я повешу твою голову на стену своего кабинета.       Стрелок усмехнулся, скрестив руки на груди.       — Хоть что-то красивое должно же быть в твоей берлоге.       — Не обольщайся, — пресёк его детское ликование Каз, — я накрою твоё лицо первой попавшейся тряпочкой, чтобы мне глаза не мозолило.       Инеж следила за их перепалкой с насторожённостью человека, случайно очутившейся не в своей, совершенно реальности. Как будто ей благосклонно позволили ненадолго заглянуть в чужой дом через приоткрытую дверь, прежде чем она вернётся в свой быт, погрязнет в нём, исчезнет. И это так странно: она бы ни за что не спустилась и не напомнила о своём существовании, если бы не Каз.       Странно и то, что она нашла бы происходящее чем-то занимательным, если бы последние дни не превратили её жизнь в круговорот полной бессмыслицы.       Мир продолжал двигаться. Сдвигаться с мёртвой точки, на которой всё ещё стояла она.       — Ну то, что ты вытащил, молодец, спасибо большое. Дальше мы сами. Инеж, — обратился Джеспер к ней, и она тут же вздрогнула, оказавшись в центре внимания. Быть с тремя мужчинами в одном помещении отныне что-то сродни пытке, и в такой ситуации ей крайне не хватало Нины, которая могла бы рассеять зачатки тревоги, — как ты себя чувствуешь?       Как она? И на какой ответ рассчитывал Джеспер?       Что ж, Инеж могла вспомнить о своём кредо, что любая горькая правда прельщала лучше, но если она правдиво скажет, что состояние её крайне паршивое, то от неё явственно будут ожидать откровений.       — Сойдёт, — бегло отрапортовала она.       Края рта Джеспера очертили почти незаметную улыбку.       Он вряд ли поверил ей, прочитав по отстранённому взгляду куда больше, чем в её коротком ответе, но решил тактично умолчать о своих наблюдениях.       — Раз сойдёт… — задумчиво протянул стрелок, оглянув её с ног до головы. — Посмотри только: ты за швабру встанешь и тебя, считай, потеряли.       — Я сейчас скажу накрыть на стол! — отозвался за ним Уайлен, уже побежав в сторону кухни.       — Заодно отметим твою выписку из больницы, — подмигнул ей стрелок.       — Я не голодная, — только и сумела пролепетать Инеж, но её уже не слышали.       Издав смешок и воспользовавшись отсутствием нежеланных чужих взглядов, Каз осторожно поправил выбившуюся из её причёски чернично-чёрную прядь.       — Я могу быть спокоен, зная, что ты осталась на попечении трёх заботливых бабулек, — мягче, чем он обычно говорил, подметил он.       — Почему трёх? — вяло поинтересовалась Инеж.       — Не обделяй Марью. Она тоже женщина в возрасте.       Инеж страдальчески возвела глаза к небу, скрытому за крышей.       Ей отчего-то вспомнилось, как Уайлен обмолвился, что Каз предлагал переселить её к нему. Мысль была спонтанной, резкой, как крохотная пташка, вылетевшая из зарослей, и Инеж поспешила прогнать её.       Слугам особняка потребовалось десять минут, чтобы накрыть на ломившийся от обилия блюд стол: воскресное британское жаркое с мясом и подливой, говядина «Веллингтон», начинённый паштетом йоркширский пудинг, хрустящий запечённый картофель и много прочего, что венчала лежавшая посередине тарелка с ассорти из итальянских и французских сыров. Во всём этом обилии яств Инеж сверлила недоверчивым взглядом бутылку сухого мартини, четвёрку фужеров и пиалу с оливками. Настроение не для выпивки, если только ей не хотелось исподтишка взобраться на крышу и свалиться в пьяном бреду.       Инеж отставила эти раздумья, побранив себя за скептицизм. Джеспер и Уайлен старались для неё, несмотря на занятость последнего, и как бы снизившийся аппетит ни подводил её, она заставила себя положить на тарелку самый маленький кусок пирога с почками.       Разговор за столом снова потёк дальше, застилая зал атмосферой обыденности. Правдивой для них, ложной для неё.       В какой-то момент дело коснулось переговоров с Чёрными Пиками.       — Я всё ещё считаю, что ты должен был просто сказать Хейлсу «нет» и закрыть встречу через полминуты, как он открыл рот. Это было бы больше в твоём стиле, — поделился своим мнением Джеспер, разрезая кусок мяса.       — Это и было в моём стиле, — спокойно отозвался Каз. — Я не виноват, что с первого раза он не понимает.       — Не могу поверить, что ты так мягко объяснял.       — Я не могу поверить, что ты вообще что-то кому-то объяснял, — вклинился Уайлен.       — Я сломал ему четыре пальца, — кашлянув, степенно добавил Каз.       — Каз, которого мы знали, сломал бы ему руку, — снова вставил Уайлен, не отрываясь от тарелки.       Сузив глаза, Каз скальпирующе посмотрел на него.       — Маленький советник, у тебя появилась вредная привычка комментировать то, чего ты не видел, — отсёк он с практически не скрываемой острасткой в голосе.       — Я… я многое слышу, — замялся Уайлен, рискуя попасть под горячую руку Каза.       — Уай, это звучит пугающе, — пробормотал Джеспер.       — Как есть.       Инеж слушала их, слабо улавливая суть услышанного. Слух хватал слова по отдельности, пока разум оказывался не в силах собрать их в целостные предложения.       Это неправильно. Всё, что происходило с ней, начиная с сегодняшнего полудня, когда доктор Торнкрофт вывела её из больницы. Она не должна быть здесь, в этой идиллии, в этой дороговизне и обилии запахов домашней еды, когда в палатах всё ещё лежали девушки «Призрака».       Её сегодняшняя исповедь о готовности заплатить до последнего фунта на их лечение являлась скорее чем-то на уровне бессознательных стремлений трусливо сбежать от ответственности. Где-то Инеж слукавила, а вот перед кем именно — вопрос, на который она сама не сможет дать внятный и честный ответ. Она никогда не сможет зайти к ним, встать перед ними, посмотреть им всем, избитым и изнасилованным, в глаза, и попросить прощения за свою фатальную ошибку, потому что не существовало слов, которые сойдут за извинения в её случае.       Вместо этого она… будет сидеть в тёплом и безопасном особняке, окружённая незаслуженными удобствами и отделавшаяся парой-тройкой травм, которые скоро заживут.       Когда небо было задёрнуто чернилами и звёздными скоплениями, Инеж решительно встала из-за стола.       — Я побуду на балконе, — заявила она о своём намерении.       Каз, молчаливо сидевший рядом с ней, тут же напрягся и резко обернул к ней пристальный взор. Вспомнил, конечно же, что балкон расположен на высоте семи метров от земли.       Джеспер и Уайлен, одновременно замолчавшие, подумали о том же — в этом Инеж не сомневалась.       — Ам-м-м… ты сказала телефон? Я могу попросить мистера Уилсона, чтобы он зашёл за ним в твою комнату.       — Не телефон, Уайлен. Балкон, — невозмутимо поправила его Инеж.       — Закон? Какой ещё закон? Тебя заинтересовали законы Британии?       — Да не закон, а бал…       — Нет, Джес, ты что, не слышал? Она точно сказала звон. Я тоже что-то уловил с кухни. Наверное, чашку разбили.       — А я услышал сон. Инеж, ты спать хочешь? Пойдём, мы тебя проведём.       — Парни…       — Я всё-таки думаю, что она сказала батон, — как ни в чём не бывало продолжал Уайлен. — Вот тоже думал, что надо было батон подавать на стол, а не багет.       — Кхм, — прокашлялся Каз, внезапно потребовавший внимания к своей персоне.       Сложив руки домиком аки дипломат на унылой политической полемике, он пронзил отяжелённым натянутой безмятежностью взглядом сидевший визави дуэт. Можно, конечно, допустить, что в его планах вклиниться в их нелепый полилог и заступиться за неё, но всё разбивалось об простой факт, что именно с подачи Каза в особняке спрятали все ножи.       — Инеж двадцать три. Она может сама решить, куда пойти, — бросил тоном, отчётливо выдающим, что он не желал слушать по этому поводу никаких споров.       Инеж насторожилась.       Взглянув на него в поисках скрытого подтекста, она тут же отвернулась и прошагала к пункту назначения. В доме Уайлена был большой консольный балкон, отделявший зашедшего от остальных тяжёлыми дверьми. Места для того, чтобы уединиться, не могло быть и лучше, если только Казу не вздумается кинуть ей в спину, что она пойдёт только в том случае, если двери останутся открытыми.       Не дожидаясь последующих указаний, она стремительно покинула зал.       Войдя на балкон и узрев замерший звёздный марш, Инеж внутреннее заартачилась.       В одном Каз был прав: ей двадцать три. Так почему она должна позволять решать за неё, куда ей идти, что делать, если он так часто подчёркивал, что она, отныне и навеки, свободный человек?        «Они переживают за тебя. Я думал, это очевидно», — всплыл его скрежет, его убеждения.       И это было логично. Это было понятно.       Это было аргументом.       Она немного не в себе — это становилось ясно ещё тогда, когда она вышла из больницы. Во всём виноват её бунтарский нрав и самую малость — са-а-а-амую малость, конечно — трагедия, настигшая её команду в Тилбери.       Лунное свечение хлестнуло каскадом. Шлейф тонкого цветочного дурмана вознёсся до неё, и какое-то время смотревшая на чернеющее небо, Инеж опустила глаза. Миг, и в них уже — скачущая во весь опор вдоль зеленеющего рубежа перламутровая буря: там, на земле, растянувшись исполинской паутиной, мелькала крепкая сеть. Такая, что как ни пытайся прыгнуть, — и не то чтобы она планировала — а план суицида потерпит смехотворную неудачу.       Инеж не надо было утомлять себя раздумьями, чтобы понять, кому принадлежала эта идея.       Как минимум потому, что этот человек только что открыл двери, отделявшие её от разнёсшегося по залу тепла. Потому, что этот человек подошёл к ней и опёрся свободной от трости рукой на ограждения.       В этот раз Инеж обошлась без приветствий:       — Это твоих рук дело, — обвинила она, указывая на сеть.       — Допустим, — не стал уклоняться Каз, сделав глубокий вдох.       — Ты сказал, что не собираешься настолько позорить меня, — продолжала цедить из себя Инеж, со скептицизмом оглядывая ещё и на блуждавших по внутреннему двору караульных и напрасно надеясь, что они не знали, для чего установили эти сети.       — Я сказал, что не буду позорить тебя и расставлять батут. Про сеть не было ни слова.       «Меня совсем тут не уважают», — негодующе поразмыслила Инеж.       Но… что ж. Вникая, осмысливая всё, вплоть до союзов и предлогов, она вымученно приходила к выводу, что стоило быть хоть немного благодарнее за заботу. Джеспер беспокоился за неё, Уайлен беспокоился за неё, и Каз, как бы он ни пытался маскировать это за своей хронической апатией, тоже беспокоился.       И всё же от некоего подобия язвительности Инеж не удержалась:       — Ты пришёл проверить, нет ли у меня мыслей сброситься с окна?       — Нет, — Каз флегматично хмыкнул, посмотрев в темнеющий над макушкой небесный купол. — Всего лишь пришёл составить тебе компанию.       Она догадывалась — это не более, чем примитивный предлог остаться наедине, и предлог весомый в контексте ситуации. А ситуация у них складывалась патовая с её эмоциональными колыханиями, бросающими из полной ажитации в состояние отчуждения и наоборот.       Исторгнув выдох, Инеж снова посмотрела на него.       — Каз, — чуть тише, чем предполагалось, позвала она, и продолжила лишь тогда, когда внимательный взор Каза обратился к ней. — Я… больше не буду Призраком.       — Я помню, — напомнил он. — Ты передала право на лидерство Сонам. При мне.       Инеж грустно улыбнулась ему краем рта. Почти незаметно.       — Дело не только в этом. Я хочу поговорить с тобой не о своём звании, — заверила она, собираясь с мыслями. — Я получала от властей Британии премии за поимки. Помнишь ведь? Уайлен ещё долго уговаривал меня согласиться, а я упрямилась сначала, говорила, что делаю это не ради денег. На свою часть я прилетала в Лондон, жила, кормила семью, а сейчас… сейчас мне надо будет искать работу. Это займёт время и я не знаю, куда смогу устроиться.       — Инеж, — хмуро проговорил он её имя, опасаясь того, куда мог завлечь их этот разговор.       И ведь не зря опасался.       — Я не знаю, когда снова вернусь в Лондон, — наконец призналась Инеж, больше не уклоняясь. — Может, через год. Может, полтора. Может, даже позже.       Глаза Каза округлились от этой новости.       Она вдруг подумала: а как он отреагирует, если попросить больше не ждать её и жить дальше, сосредоточившись на интригах Бочки или попытав удачу с другой девушкой, которая окажется хоть немного смелее? Всё равно их отношения напоминали Чистилище — как бы ни туда и ни сюда, хотя прошло шесть лет с её не прозвучавшего обещания возвращаться к нему в Лондон.       Наверное, про себя Каз вспыхнет неистовством, но будет старательно скрывать от неё.       Это же она заставила его вылечить гаптофобию. Она поставила перед ним ультиматум. Она же теперь собиралась исчезнуть, предварительно попросив забыть о ней.       Но всего несколько секунд — и лицо Каза снова сковало присущее ему спокойствие.       — У меня есть твои банковские реквизиты, поэтому я буду высылать тебе деньги.       Инеж подавилась воздухом от услышанного.       — Каз, нет! — выпалила она резче, чем хотелось.       — Почему нет? — без намёка на раздражение спросил он.       Она качала головой, не находя подходящих возражений, не в силах их найти.       — Я не хочу финансово зависеть от тебя. От кого-то другого тоже. Я могу сама позаботиться о вопросе заработка, — отсекла Инеж, уповая, что они скоро закончат этот разговор.       — Это не зависимость. Всего-то выгодная сделка: я присылаю пару тысяч фунтов, ты прилетаешь в Лондон. Считай, что это что-то вроде зарплаты, чтобы ты снизошла до этого города хотя бы раз в полгода, — фыркнул Каз, намеренно сдабривая свои новые условия приличной долей колкости. Инеж оставалось притвориться, что она не понимала, что он таил от неё.       — Это звучит ужасно, — сглотнув, мрачно отозвалась она. — Звучит так, будто ты… будто…       «Будто ты снова покупаешь меня», — отозвалось в ней с полузабытой, заново вскрывающейся болью.       Прежде Инеж ни разу не задумывалась об этом настолько глубоко, но явь была именно таковой, без всяких прикрас: Каз тоже находился в числе тех, кто однажды купил её, кто заплатил за неё в своё время, как сделали это Танте Хелен и мужчины «Зверинца», и пусть причина покупки была другой, пусть он не прикоснулся к ней, но её ум так искажён, что она не могла увидеть разницы. Её свобода не ограничивалась, она оставалась вольна и могла перемещаться туда, куда благоволила пойти её душа, и при этом не чувствовать тяжести метафоричных цепей на лодыжке. Мешало всему понимание, что в этом замешаны деньги.       Иногда Инеж казалось, что вся её жизнь измерялась размерами чужих кошельков.       Ранее её слишком долго оценивали в фунтах, чтобы сейчас она могла с обыденностью слышать подобные предложения.       — Инеж, — тихо окликнул он её.       Она неслышно вдохнула, набрала в лёгкие воздуха. Кажется, её начинало трясти от воспоминаний, и образ Гинсберга неожиданно деформировался, обретая что-то схожее на лицах всех тех, кто приходил к ней в бордель.       Инеж молилась, чтобы во всей этой химере ей не привиделось нечто казовское.       — Я не покупаю тебя, — произнёс он ровно.       — Но это звучит именно так, — запротестовала Инеж.       Несколько секунд он молчал, после чего, не выдержав, устало потёр переносицу.       — Хорошо, — неожиданно согласился Каз. — Тогда забудь про деньги.       Инеж нахмурилась, явно не ожидая такого непривычно для него быстрого отступления. Без раздражения, без насмешки, как будто он наконец понял, куда именно заводила их беседа       Каз чуть повернул голову в её сторону.       — Я просто хочу, чтобы ты возвращалась в Лондон. Хотя бы иногда, — снизошёл он до спорадической искренности. — Мне важно знать, что однажды ты снова появишься здесь. Что это всё не будет концом. И если для этого надо всего-то заплатить, то хорошо. Хорошо! Деньги — это меньшее, что я могу дать. И если… если тебе станет легче, то можешь считать это взяткой или налогом за то, что ты возвращаешься.       Инеж опустила омраченные взор на освещённый, увенчанный цветочной рассадой сад. На сеть, растянутую под балконом. На караульных, делавших вид, будто они ничего не замечали и совершенно случайно бродили неподалёку от неё.       Она помнила, как когда-то обжигалась о хладнокровие Каза.       Теперь его забота была чем-то навязчивым, невыносимо зудевшим костях.       — Это всё ещё плохая идея, — заключила она уже без прежней резкости.       Каз кивнул.       — Большинство моих идей плохие, — невозмутимо согласился он.       — Если ты начнёшь отправлять мне слишком большие суммы, я буду возвращать их обратно, и мне всё равно, даже если комиссия заберёт у тебя половину, — предупредила Инеж после недолгой паузы.       — Хорошо, — обречённо принял Каз её условия. — Буду отправлять раздражающе маленькие суммы. Где-то пять тысяч фунтов стерлингов.       — Ка-а-аз, — протянула она.       На её деланное негодование он примирительно поднял руки.       — Две, так две, — поставил Каз точку на их споре, пусть они, насколько ей помнилось, ещё не согласовали цену. — Это не покупка, Инеж. Это скорее небольшая сделка между нами. Я бы не хотел, чтобы наши встречи сократились до нескольких дней на два-три года.       — Но почему? — вырвалось из неё прежде, чем она успела бы обдумать.       Однако вопрос насколько бестолковый, настолько и хороший, и очень странно, что она не задавала его раньше хотя бы себе.       В этом диком холодном мальчике всколыхнулось нечто человеческое, некогда совсем чуждое ему, почти забытое. Всколыхнулось из-за неё: этого отрицать нельзя, даже если прозвучит излишне надменно, но Инеж всё тянуло — за верёвки — спросить, почему именно она из вереницы женщин куда более смелых, куда более достойных, чтобы он потратил на них время.       «Почему, Каз? Почему я?»       «Что ты нашёл во мне?»       Каз стиснул челюсть, взирая на неё с не свойственным ему непониманием. Инеж могла представить, как неуместно и глупо для него это звучало.       — Я не люблю, когда всё слишком сильно меняется, — нашёлся он с ответом, приподняв руку и погрузив пальцы в зачесанные назад вороные волосы. Тот самый жест, показывающий, что Казу Бреккеру становилось неловко. — Ты была моим пауком два года, а потом вернулась в Непал, и это… как будто приходилось учиться жить по-новому. А потом ты начала появляться в Лондоне, я стал привыкать к твоему присутствию, и теперь ты говоришь, что мы будем видеться совсем редко. Это неудобно.       Инеж моргнула, самую малость сбитая с толку последней фразой.       — Неудобно? — с сомнением уточнила она.       — Да, Инеж. Некоторые люди заводят привычку пить чай по утрам, а я, видимо, завёл привычку периодически видеть тебя в Лондоне. Я не люблю отрекаться от своих привычек, ты знала?       — Догадывалась, — вздохнула Инеж.       — И мне не нравится мысль, что ты исчезнешь на долгое время. Банально не нравится, — подытожил Каз, осмотрев сад на наличие караульных, которые могли подслушать их разговор. — А когда мне что-то не нравится, я пытаюсь искать выход, чтобы исправить ситуацию.       «…мне не нравится…»       «А когда мне что-то не нравится…»       Инеж спросила себя: а что нравилось ей? Что она хотела?       Остаться с Казом в самых прогнивших окрестностях Лондона? Или, может, наоборот: уйти от него, сбежать, наплевав на то, через что он прошёл ради из-за неё?       Никто не расскажет ей, чего она хотела, кроме неё самой, и даже для себя у Инеж не уготовлен ответ.       На периферии зрения Каз, какое-то время созерцавший испещрившие кусты багровые розы, вдруг уложил обе руки на навершие трости. Каркнул ворон, затесавшийся на крыше особняка и будто охранявший их покой от чужих глаз, а, поняв, что его присутствие больше не надо, взмахнул крыльями и улетел к пятну-луне. Каз ничего больше не произнёс, и всё, что пронеслось в его голове, что не прозвучало вслух, поглотилось в ночном безмолвии.       Тяжело оперевшись на клюку, он развернулся и побрёл к выходу.       Инеж осталась позади, провожать его взглядом.       До тех пор, пока с неё не сорвалось:       — Каз.       Он прервал ход, а она всё думала: не лучше ли было промолчать?       Не то время. Совсем не то. Она недавно покинула больницу и старалась построить из осколков рассудка хоть какой-то фундаментальный, функционирующий должным образом монолит.       Инеж тут же отдёрнула себя, напомнив: шесть лет. Целых шесть лет.       Их с Казом отношения так и не сдвинулись с той определённости, которая осела между ними в тот день, как она впервые прибыла в Лондон свободной он контрактов и долгов женщиной. Инеж перебирала все существующие ипостаси, но так и не смогла разобрать, кем ей приходился Каз после всего пережитого. Сомнительный друг? Почти-парень? Бывший босс?       «А кем ты сама его хочешь считать?» — злорадно вопрошал голос в голове, и Инеж от него отмахивалась.       — Да? — протянул он, когда молчание донельзя затянулось.       Чувства к Казу были — она не могла этого отрицать. Они существовали. Крепчали. Обретали новых сил. Висели в воздухе, в конце концов.       И она должна, она обязана сделать шаг, какой бы сломанной ни оказалась.       Каз уже сделал его много лет назад. Сделал, осмелившись снять перчатки и взять её за руку, а потом доверить свой недуг специалисту.       Теперь пришёл её черёд.       — Прошло уже шесть лет, как я вернулась домой, и пять с половиной, как я узнала, что ты проходил лечение, — намеренно степенно произнесла Инеж. — Я… я хочу знать, ради чего всё это, поэтому ответь на один вопрос: что ты ждёшь от меня… от наших отношений?       На его лице отобразилось неподдельное замешательство. Губы Каза раскрылись, но в тотчас же и сомкнулись, и оттуда так и не вырвалось ни звука.       Инеж всё ждала, стоя в паре шагов от него на манер напряжённо натянутой струны.       Пора положить конец неизвестность, развеять туман, который оседал над метафоричной пропастью. Решить, идти ли им дальше друг с другом или разойтись под сегодняшними звёздами, чтобы больше не тратить понапрасну время.       Ответ на её вопрос, казалось, до одури очевиден, но если смотреть на вещи не так поверхностно, то ничего не очевидно. В социуме мотивы отношений и ожидания от них у каждого могли быть свои: желание быть любимым, выгода, деньги, страх одиночества, секс. Кто-то хотел семью с женой и детьми, но что-то Инеж подсказывало, что со своей биографией он не планировал входить в семейный институт. Список можно продолжать бесконечно, расписывая всё до самых претивших подробностей, но это скорее ставка вслепую, если она не узнает об этом прямо.       Каз, тем временем, выглядел впервые до такой степени замявшимся.       Не выдержав, он шумно выдохнул через нос.       — Я не знаю, как это правильно назвать, — сдавшись, признался Каз донельзя неохотно, точно ощутив горький привкус поражения. — И, знаешь, этот момент меня устраивал до сегодняшнего вечера, но, видимо, тебя — нет. Если ты ждёшь от меня красивого признания, то вынужден разочаровать. Я не умею говорить такие вещи, да и вряд ли когда-нибудь научусь, — сухо предупредил он её.       — Каз, — снова позвала его по имени Инеж, не ожидавшая от него никаких велеречивых клятв.       — Нет, дослушай. Ты спросила, чего я жду, — поспешно перебил он её, словно на него нахлынуло непредвиденное вдохновение. — Я жду, что когда-нибудь мне не придётся узнавать о тебе из газет или разговоров на улице. Вернее, я сейчас уже и не узнаю, но просто на будущее: это далеко не лучший способ поддерживать отношения с человеком.       — То есть ты хочешь… — тихо начала Инеж, как если бы она не верила в свою догадку.       — Я хочу, чтобы ты была в моей жизни, — честнее, чем ожидалось от него, отрезал Каз прежде, чем она договорила, и на какой-то миг Инеж даже затаила дыхание. — Хочу, чтобы ты не вела себя так, будто готовишься исчезнуть на много-много лет. Я хочу, чтобы ты была… в Лондоне. Со мной. Кем именно — вопрос, который ты задаёшь не тому человеку.       — Почему не тому? — слегка удивилась она.       Каз одарил её слабой, невесёлой полуулыбкой.       — Потому что тебе кажется, что я понимаю, как всё это должно работать, но это не так, — покачав головой, скорбно признал он свой недостаток. — Я не строю нормальные отношения, Инеж. Я строю сделки, планы и пути отхода. Я привык строить что-то разрушительное, но если говорить именно про нас, то я буду проще и откровеннее: мне мало нескольких дней раз в год. Или два года. Мне мало того времени, которое ты отводишь нам.       Инеж смотрела на него неотрывно.       Её сердце билось тяжело, как через раз.       Наверное, ей куда больше следовало почувствовать облегчение. После стольких лет неизвестности, после целой вязи недосказанностей он наконец соизволил сказать ей о них прямо. Не уклоняясь и не сцеживая весь скопившийся на языке сарказм.       Но — парадокс — внутри ни покоя, ни ясности.       Вместо этого только твердокаменная уверенность, что она стояла на краю не ведавшей дна пропасти.       — Это всё? — Инеж хотела спросить много чего, столько всего, но почему-то смогла спросить только это.       — А тебе мало? — изогнув бровь, недоуменно уточнил Каз.       — Я не об этом.       Сейчас он хмурился, силясь понять, что от него требовалось.       Инеж присмотрелась, охватывая каждый миллиметр его тела. Луна вычерчивала на лице Каза резкие тени, делая его старше, уставшее, чем он был на самом деле. Она вдруг, так своевременно, подумала, что за эти годы он тоже изменился, и пусть не кардинально, не до неузнаваемости, — в отличие от неё — но и того достаточно, чтобы снизойти до таких сантиментов.       Когда-то он скорее выбросился бы с этого балкона, чем признал бы нечто подобное.       — Я не знаю, чего ты хочешь услышать от меня, Инеж. Правда не знаю, — сдался Каз.       — Люди, которые ждут шесть лет, хотят намного большего, — отметила Инеж. — Ты хочешь, чтобы я была в твоей жизни? Только это?       — Считаешь, что я мало прошу?       Нет. Этого не мало.       На практике это так много. Это что-то, что она не могла дать ему, не могла обещать.       Но если сравнить со всем тем, что давал ей Каз, что он делал для неё, для них, прибывать в Лондон — на его же деньги — совсем мизерная плата.       — Считаю, что не хочу, чтобы мы стояли на месте, — возразила Инеж мягче, осознавая, что сказала много лишнего и была не единожды за эту ночь понята неправильно. — Я хочу, чтобы мы шли дальше. С этого момента. Вдвоём. Шаг за шагом. Кирпичик по кирпичику. Все шесть лет мы будто бегали друг от друга.       «Я бегала от тебя».       — И ничего не достигли.       «Я осталась топтаться на месте».       — Поэтому если ты готов, если ты смиришься с… моими проблемами, — честнее продолжила она, — то я хочу, чтобы у нас всё получилось.       Глаза Каза загорелись, и в это мгновение он меньше всего напоминал ей местного головореза. Куда больше — мальчика, который отыскал под рождественской ёлкой желанный подарок.       Но только его рот открылся, только он хотел сказать что-то, как донёсся голос Джеспера за закрытыми дверями:       — Если вы там драматично смотрите на луну и собираетесь продолжить в том же духе, то предупреждаю: Уайлен начал есть десерт без вас!       — Он врёт! — донёсся и возглас Уайлена.       Каз хмыкнул, оставив их пререкания без ответа.       — Даже шантажировать нормально не умеют, — ёмко описал он, прежде чем снова повернуться к ней. — Инеж, я… — Каз запнулся, чтобы прокашляться и прочистить горло. — Я проходил лечение больше года, чтобы мы смогли двигаться дальше, поэтому да, я готов ко всему, и да, я тоже хочу, чтобы у нас появился шанс.       — Тогда, — она сглотнула ком в горле, осознавая, что назад дороги больше не существовало, — начинаем с этой минуты? Прямо сейчас?       — Да, — сразу ответил Каз.       — Отлично, — выдохнула Инеж с облегчением, после чего приблизилась к нему, стараясь не думать о ночи в Тилбере, не вспоминать о фигурах, нависших над ней, загораживающих собой свет и подходящих к ней с недобрыми намерениями. — А теперь давай вернёмся обратно в зал.       — Ты что, хочешь после нашего разговора просидеть с этими двумя? — закатил глаза Каз.       Инеж усмехнулась, ведя его за собой к высоким широким дверям.       — Нет, просто не хочу, чтобы Уайлен съел весь десерт без нас. Кажется, я услышала краем уха, что их повар подал кофейный трайфл.