Слом паттернов

Каз

      План был надёжен как швейцарские часы: одно мизерное упущение и его голова уже будет красоваться на чьей-то стене в Бочке, но вот он здесь — пересекал район Денмарк-Хилл и сидел в кабинете клиники Модсли, мысленно отсчитывая секунды до практически неизбежной катастрофы.       Изначально у Каза имелись лишь минимальные представления о том, как должно было проходить лечение у специалиста. Всё казалось прозаичным и крайне тривиальным: койка, хладнокровие человечишки в белом халате и бессмысленная абракадабра вроде теста Роршаха и гипноза. Теория, правда, была слишком далека от практики. На деле одним человеком процесс не ограничился, и периодически его швыряли от одного врача к другому: от терапевта к психологу, от психолога к психиатру и от психиатра — снова к психологу.       Это был риск, моментами вопиющий и беспечный. Кому, как не ему знать, что у стен имелись уши и что раскрывать подноготную второму-третьему-десятому человеку опасно даже со всеми врачебными клятвами о молчании?       Но Каз с усилием вспоминал золотой рассвет у лондонского причала. О том, что мир впервые казался гаванью покоя. О том, что ладонь Инеж была в ту погожую рань такой тёплой, такой живой, такой нестерпимой. Чем-то, что сокрушало его, что могло уничтожить с большей эффективностью, чем все ножи, пули и яды Бочки.       И, быть может, человек напротив поможет прикасаться к ней и больше не видеть на месте её руки труп Джорди.       — …поэтому в подобных случаях человек реагирует не на самого собеседника и не на прикосновение. Реакция возникает на ассоциацию, закрепившуюся в момент травмы, — объяснила Наоми Винникот, его лечащий психолог, когда он прошёл многочисленные испытания с проверками и очутился в её кабинете. — То есть да, сознательно вы можете понимать, что опасности нет. Корень проблемы в том, что ваше тело этого не осознаёт, и физиологическая реакция формируется значительно быстрее мысли.       Каз едва заметно кивнул, чувствуя дискомфорт и навязчивое ощущение обнажённости оттого, что приходилось сидеть перед чужаком абсолютно без перчаток. Дискомфорт, впрочем, был не только от этого. Тот факт, что он решился на лечение и представлялся в клинике другими именем и фамилией тоже не особо помогали успокоиться.       В карте пациента он записан как Джастин Блоковски. Мера предосторожности, все дела, и хотелось верить, что в случае, если кто-то из вражеских банд вознамерится перевернуть вверх-ногами Модсли, никто не сопоставит его с несуществующим пациентом.       — Итак, — продолжила мисс Винникот, сложив руки домиком, — вы сказали, что в детстве вас выкинули на трупы заражённых COVID-19.       Каз смог ответить только сухим «да».       Немыслимо, как кто-то мог не просто знать, а ещё и говорить о прошлом, которое он старательно скрывал ото всех. Немыслимо, как у кого-то получалось говорить об этом настолько обыденно.       «Интересно, — так некстати подумал он, — а как бы отреагировала Инеж, если бы я рассказал ей?»       — И вам пришлось проплыть часть Темзы на трупе брата, — закрепил психолог, осматривая карту пациента. — Судя по описанию, реакция у вас возникает не только на прикосновение как таковое, но и на определённые сенсорные ассоциации. Мистер Блоковски, вы замечали, какие именно триггеры запускают наиболее сильный ответ?       Каз стиснул челюсть, слишком поздно сокрушаясь от надобности отвечать в таких подробностях.       В конце концов, мисс Винникот могла быть его не только единственной, но и самой последней надеждой, после которой пошло бы осознание: его не исправить.       Его уже сломали так, что не починить. Только склеить местами, оставив уродливо зияющие трещины.       — Иногда холодная вода вызывает воспоминания. Ещё мокрая или потная кожа, — не сразу ответил Каз, мысленно фильтруя и анализируя каждое слово.       — Что ж, это… вполне логично. Нервная система часто «обобщает» травматический опыт. Она не различает контекст так, как это делает наше сознание.       — Логично… — бесстрастно хмыкнул Каз, мельком посмотрев в угол кабинета. — Говорите так, будто это не отклонение.       — Логично для организма, пережившего подобный опыт, — преспокойно исправилась мисс Винникот. — Видите ли, это не редкий случай: ваше тело сохранило воспоминание не как историю, а скорее как реакцию.       — Давайте я спрошу проще: это лечится?       — Это корректируется, — мягко уточнила она. — Я не собираюсь «стирать» вашу память, надо просто переобучить реакцию на тактильный контакт. Для начала самое простое: опишите, что вы видите и что происходит вокруг вас. Именно факты, без всяких интерпретаций.       Каз приложил все усилия, чтобы не издать раздражённый вздох.       Тест Роршаха выглядел бы куда более уместно.       — Я вижу вас, — монотонно произнёс он.       — Дальше, — терпеливо подначивала его мисс Винникот.       — Стол. Канцелярия. Моя карта пациента. Вокруг меня ничего не происходит. Ну, разве что вместо лечения мне дают глупые задания.       — Теперь добавьте к этому всему ощущения. Что вы чувствуете?       Каз дёрнул плечом, улавливая в происходящем некую бессмысленность.       — Кресло из кожи. Спасибо, что не человеческой. Немного холодно пальцам рук.       — Тогда следующий шаг. Есть ли сейчас, в этот момент, — отрывисто, точно расставляя незримые акценты, проговорила мисс Винникот, — что-то, что может угрожать вашему внутреннему спокойствию?       — Нет.       — Вы уверены? — уточнила она. — Я сижу напротив вас, знаю о вашем страхе и могу коснуться вашей оголённой руки.       «Тогда я сверну тебе шею», — мысленно пообещал Каз.       Но вслух, конечно, сказал совсем другое:       — Всё равно ничего, — увереннее отсёк он.       — Это хорошо. Переходим к более важному этапу: когда вы говорите это, что происходит с телесной реакцией? — продолжала допытываться мисс Винникот.       — Почти ничего, — но Каз подумал: вдруг это «почти» как раз и играло важную роль?       — Тогда вернёмся к триггерам. Вы упомянули воду, мокрую и потную кожу. Мистер Блоковски, скажите: речь о самой воде или контексте, в котором она возникла?       — Контекст и ощущение беспомощности.       — Это ключевое, — заключил психолог, делаю пометку в его карте. — Именно состояние, в котором вы находились. Не прикосновение, не визуализация воспоминаний и даже не температура воды.       — И что вы будете делать с этим набором бессмысленных фактов? — более небрежно, чем хотелось, спросил Каз.       — Для вас бессмыслица, но я работаю в этой сфере уже больше десяти лет. Я знаю, какие вопросы задавать пациенту, — заверила мисс Винникот, приподняв на него ярко-карие глаза. — Мне не впервой общаться с гаптофобом, поэтому вам не стоит ни беспокоиться, ни торопить события.       — Сколько времени займёт лечение, если «не торопить события»?       — У каждого индивидуально. Пациентов с похожей фобией, как у вас, в этой клинике было много. Кто-то вылечился за полгода, кто-то за пять, а кто-то до сих пор возвращается к травматическому событию, — ответил психолог, и от такого ответа Каз тут же напрягся. — Всё зависит от того, насколько критично ваше состояние, с какой интенсивностью вы будете проходить лечение и как пройдёт процесс переадаптации вашей лимбической системы.       «Пять лет», — забилось в нём с остервенением.       Пять лет. Тысяча восемьсот двадцать пять дней. В его случае могло быть и того больше.       Инеж не ставила никаких рамок и дэдлайнов, чтобы он «снял броню» к какому-то определённому моменту, но резонно напрашивался вопрос: а будет ли она ждать так долго? Стоило сразу понять, что с его симптомами процесс искажения телесных ассоциаций будет далеко не быстрым, но, быть может, была возможность его ускорить хотя бы на два года?       Каз со свистом выдохнул сквозь стиснутые зубы.       — Давайте ускорим лечение, — изрёк он после недолгих раздумий.       — Ускорить… — повторила мисс Винникот, нисколько не удивлённая услышанным. — Но мне важно уточнить: вы говорите это из контроля или из реакции после эпизода?       — Из контроля.       — Тогда я обязана сказать вам профессионально: ускорение возможно только до определённого предела. Если мы превышаем его, нервная система начинает не адаптироваться, а, наоборот усиливать защиту.       — Иными словами?       — Иными словами, слишком быстрый прогресс может закрепить реакцию сильнее, чем она закреплена уже сейчас. Эффект вызовет дефект, против которого вы боролись.       Каз отвёл взгляд, раздражённый их взаимным непониманием и осознанием, что со стороны он куда больше напоминал капризного ребёнка.       — Я не могу ждать пять лет, — брякнул он.       — Возможно, вам придётся ждать меньше, — ровным тоном подметила мисс Винникот.       Меньше. Сколько именно? Четыре с половиной года? Три?       Он снова вспомнил ладонь Инеж в своей. Затем, руша этот идиллический миг, вспомнил и то, как там, в отеле, на секунду забился под его губами её живой пульс, спрятанный за невыносимо-мокрой кожей.       Каз был эгоистичен и по-капризному нетерпелив, но в своих желаниях он честен: он так хотел коснуться её и не чувствовать дрожи.       — Я хочу ускорить лечение, — повторил он упрямо.       Мисс Винникот страдальчески вздохнула, но по ней становилось ясно: подобного рода капризы от пациентов ей стали привычными за годы работы в Модсли.       — Тогда давайте договоримся иначе, — сдавшись, попыталась она прийти к согласию, — мы не будем совсем уж «ускорять лечение», чтобы не навредить вашей психике. Мы будем увеличивать интенсивность, но только в пределах переносимости. Я, как специалист, не имею права заведомо наносить вам вред, как бы вы ни просили зайти дальше. Сегодняшний сеанс должен был быть скорее ознакомительного характера, чтобы при следующей встрече мы смогли погрузиться поглубже в вашу травму и подобрать вам подходящие медикаменты.       По всей видимости, они пришли к вымученному подобию согласия. Всё равно другого варианта, кроме как безмолвно кивнуть, у Каза не рассматривалось.       И мисс Винникот, кажется, посчитала это личной маленькой победой.       — Прежде чем мы перейдём дальше, я хочу проверить одну вещь, — продолжила она осторожно. — Это стандартная часть оценки реакции. Ничего неожиданного. Всего лишь контролируемый тактильный стимул.       — А если точнее? — невозмутимо попросил Каз подробностей.       — Мы не будем наблюдать за прошлым. Мы проведём анализ того, как ваше тело реагирует на безопасные версии этих стимулов. Небольшими шагами, без резких погружений. Начнём с того, что я дотронусь до вашей руки, — во рту у него пересохло при услышанному, и во взгляде явственно что-то прошмыгнуло, раз мисс Винникот сказала следующее: — Вы имеете право отказаться, мистер Блоковски, и тогда мы перейдём к шкале тревоги Бека или ДПДГ.       «Имеете право отказаться».       Надо же. Его успокаивали.       Вряд ли бы у неё возникла такая идея, узнай она, что её пациент в свободное от терапии время занимался расчленением всех неугодных ему людишек Бочки.       Со своим складом ума Каз осознавала: прельщающее предложение мисс Винникот тоже своего рода часть лечения. Формально выбор существовал и фатальных последствий вроде как не ожидалось. Практически — нет, если он хотел двигаться дальше.       — Я согласен, — дал он своё добро.       Психолог встал и медленно приблизился к нему, остановившись, чтобы сохранить щадящую его психику дистанцию.       — Я коснусь вашей руки. Сначала кончиками пальцев, медленно, — принялась она объяснять, протягивая ладонь и вряд ли понимая, насколько сильно его прошибло током от этого примитивного действия. — Как только почувствуете, что вам становится хуже, немедленно говорите. Запомните: врачебный протокол запрещает проявлять жестокость и наносить вред пациенту. Здесь всё делается для того, чтобы вылечить вас, а не искалечить сильнее.       Он повторял слово «вылечить» неимоверное количество разов. Да, существовал дефект, спрятанный под его кожей, зарытый глубоко, в сами кости, и странно становилось от понимания, что он отважился бороться с ним лишь спустя семь лет после Баржи Жнеца.       Каз вспомнил, — так некстати — что среди рабочего персонала была молодая мулатка, и кое-как прикусил язык прежде, чем существо его попросило бы позвать её и поставить на место мисс Винникот. Так было бы легче: можно представить, что это не чужая рука, не незнакомка, а Инеж, ради которой он и пошёл на лечение.       Ладонь, потянувшись, коснулась руки мисс Винникот.       Тошнота накатила на него мгновенно, и светлая кожа психолога окрасилась в болезненную бледноту. Трупный жар накатил на него, обрамил тело Каза в тремор, и из ниоткуда явились, хлестнув по спине и ставшим голыми пяткам, моросящие воды Темзы.       «Как только почувствуете, что вам становится хуже, немедленно говорите».       Каз молчал, когда даже в глазах запестрели чернильные кляксы, когда даже мир вокруг почти сорвался и канул в грифельно-чёрную пропасть. Где-то вздыбилась мелкая волна, которой сполна хватило, чтобы жестоко стегнуть по лицу десятилетнего мальчика, едва удерживающегося за труп брата. Он вспомнил: ладони тогда скользили, грозясь упустить скользкое тело и утопить хозяина, но мальчонка тогда отчаянно и неуклюже барахтался, хватаясь за последнее спасение.       Кожа Каза помнила прикосновения разного вида.       Но всё-таки прикосновения, оставшиеся в две тысячи двадцатом, до сих пор самые яркие.       …       .       .       — Мистер Блоковски?       Каз встрепенулся, подслеповато посмотрев на стоявшую в метре от него мисс Винникот. На краю сознания пульсировала мысль, что он, должно быть, со стороны напоминал дикаря. Спрашивалось, конечно, другое: как так вышло, что он зажался в углу кабинета, если буквально минуту назад сидел перед её столом и держал за руку?       Психолог сложил руки на груди, изучающе осматривая её, точно анализируя произошедшее.       Хотя что толком произошло?       — У вас случилась паническая атака, — констатировала она коротко.       Каз дрогнул, медленно переводя взор на свои голые ладони, точно именно они виноваты в его критическом состоянии. Впрочем, разве это не правда?       Вот только он не помнил ничего. Ни одного воспоминания о панической атаке.       Вздохнув, мисс Винникот сделала шаг назад.       — Вы слышите мой голос? — спросила она, и Каз дёрганно кивнул. — Понимаете смысл моих слов? — снова кивок. — Отлично, — но ничего не отлично. — Полагаю, вам всё-таки лучше запастись терпением. Давайте обратимся к мистеру Макдауэллу, чтобы он подобрал вам подходящее успокоительное, а затем, если вы хотите продолжить сегодняшний сеанс, сделаем небольшой перерыв. После я снова расспрошу вас о некоторых деталях вашей гаптофобии, а завтра мы подключим вас к датчикам для проверки пульса и сердцебиения в состоянии спокойствия и состоянии опасности.       Каз плохо разбирал, что она говорила. Слова мисс Винникот дробились, распадаясь на союзы, наречия и окольные части речи со средствами выразительности, но приходилось собирать их по отдельности, чтобы понять, о чём она толковала.       Первая неудача возродила желание прервать всё.       Сказать: «я не смогу».       Признать: «я неисправен».       И с этой мыслью Каз, оторвав взгляд от своих ладоней, снова посмотрел на психолога.       И смог сказать только одно слово, которое отрезало все пути назад:       — Хорошо.

* * *

      Шесть лет спустя после самого первого прихода к мисс Винникот Каз сидел в кабинете «Серебряной Шестёрки» и, поднимая руку к солнечному потоку, изучающе оглядывал стиснутую в пальцах полупустую пластиковую банку флуоксетина. Полупустой она осталась ещё в две тысячи двадцать восьмом, когда надобность в антидепрессанте испарилась, и он даже удивлялся порой, что так и не выбросил её за пролетевшие годы. Потом отвечал себе совершенно просто, мысленно усмехаясь: «на память». Дань годам, когда он едва верил в успех, когда сама мысль о возможности свободно прикасаться к человеческой коже была чем-то на грани фантастики.       Каз тряхнул банкой. Груда белых пилюль с шуршащим перестуком переместилась от одного округлого свода к другому, но всё так же неизменно лежала на самом дне, нетронутая, ненужная, полузабытая.       «Да уж, были времена», — хмыкнул он неслышно, слегка подбросив банку и тут же подхватив её.       В квартире Каза пятый год пылились остальные медикаменты, которые уже давно сделали своё дело: антидепрессанты группы СИОЗС, седативные препараты, атипичные антипсихотики, адренергические препараты, стабилизаторы нервной системы и прочее, что щедро прописала ему клиника Модсли. Каждый из них — напоминание, шрам на потрёпанной «лимбической системе», о которой часто говорила мисс Винникот, и обыкновенное осознание, что ничего из случившегося не выдумка воспалённого, больного рассудка.       Поправив сползшие на переносицу очки, Каз спрятал антидепрессант в ближайший ящик.       За окном царил полуденный янтарь в обрамлении небесной бирюзы, но перед глазами снопы искр-звёзд, хаотично теснившихся на ночном полотне. Где-то во всём этом невозмутимом хаосе и Инеж.       «Я хочу, чтобы мы шли дальше. С этого момента. Вдвоём. Шаг за шагом».       Страдальчески простонав что-то, Каз откинул голову на спинку кресла и погрузил пальцы в волосы.       В одном Инеж оказалась неотвратимо-права: все шесть лет со дня, как он разорвал её контракт и позволил самой решить, возвращаться в Лондон или нет, они будто только и были заняты тем, что бегали друг от друга. Она возвращалась, она всегда мелькала неподалёку хотя бы полтора месяца в год и они обязательно перекидывались как минимум десятком слов за сутки, но ощущение отчуждённости не только нависало над ними свинцовой тучей, а, казалось, ещё и крепчало.       Каз резко вспомнил их вторую встречу, более не отягощённую долгами и контрактами.       Инеж старалась это скрыть, — как и в первый день, когда он поприветствовал её как капитана, а не паука — но глаза предательски выдавали: она боялась.       И боялась она его, будучи единственной во всём мире, кому Каз не посмел бы навредить.       Прошлое из «Зверинца» и трагедия, настигшая девушек «Призрака» в Тилбери — все дела, но после прохождения лечебной терапии что-то в мировоззрении его кардинально изменилось. Каз не был психологом и за всю свою жизнь не прочитал ни одной психологической литературы, но бытие в Бочке научило его ковыряться в мозгах людей, выискивать их слабые места и понимать ничуть не хуже. Меткие, порой просто искромётные ёмкие опусы специалистов из Модсли временами усиливали это умение в стократ, и помимо редкой саморефлексии Каз мог занять себя анализом травмы Инеж.       Другое дело то, что он никогда не сможет понять, когда его рука примет для неё облик опасности, а когда — обыкновенной конечности, состоящей из слоёв мяса и кожи, нанизанных на кость.       Мисс Винникот как-то раз сказала, что если делать с пациентом то, чего никогда не позволили бы себе с близким человеком, то надо бы остановиться и спросить, не воспроизводилась ли тем самым травма, которую пациент уже пережил в прошлом. Инеж не была его пациенткой, да и роль её целителя Каз на себя не мог примерить, но временами он рассматривал её как объект своих воображаемых исследований.       Вздохнув, он потянулся к кнопке рации, три года назад выхваченной у зеваки-полицейского. Аппарат пискнул, и оттуда донёсся гам с первого этажа.       И, в общем-то, не только гам:       — Аха-ха-ха, уи-и-и-и! Налейте мне ещё вон той синей хреновины!       — Аника! — рявкнул Каз.       — А? Оу щит… — послышалось шипение опомнившегося лейтенанта и, если судить по дальнейшим звукам, вторая рация пару раз чуть было не выскользнула из рук Аники. — Да, босс. Я тут занималась проверкой алкоголя на качество.       — Я сказал тебе заниматься проверкой гостей, а не напитков.       — А это я уже сделала, — победоносно оповестил его лейтенант. — Гости хорошие, платят щедро. Один меня даже коктейлем угостил.       — Ты сейчас же поднимаешься на второй этаж, — отрезал Каз.       — Ну-у-у-у, Каз, — капризно захныкала Аника, — мне тут красавчик из Монако предлагает купить Текилу Санрайз.       — Ты отказываешься.       — Не могу, он на меня так смотрит своими очаровательными голубыми глазищами. Oui-oui, mon cher, я на всё согласна, — последнее, как Каз надеялся, было обращено вышеупомянутому мужчине из Монако.       — Ты отказываешься, — грубее процедил он.       — Я ещё не решила…       — Аника, чёрт возьми, либо ты немедленно тащишься сюда, либо я передам пост лейтенанта какому-нибудь недотёпе вроде Раске!       Послышался звон разбитого стекла, явно намекающий на то, что в спешке Аника разбила стакан, и Каз сморщился. Надо бы сказать ей, чтобы зря не растрачивала их инвентарь.       Возможность уведомить у него появилась менее, чем через минуту: запыхавшийся и покрасневший лейтенант уже стоял в его кабинете.       Каз обречённо вздохнул.       «И почему я выбрал именно её?» — побранил он себя за необдуманное решение в тысячный раз, причём в тысячный лишь за последний год.       — Слушаю указания! — явила она готовность слушать.       Каз хмыкнул. Всегда бы так.       — Я собираюсь временно покинуть «Серебряную Шестёрку». В «Клубе Воронов» за главного Киг, но он будет связываться с тобой по рации и следить за тем, чтобы ты не отлынивала от дел, — оповестил он, прежде чем похлопать по сейфу. — По пути я передам кому-нибудь из Отбросов, чтобы следили за гостями вместо тебя, а тебе другое задание: охранять деньги.       — А какой код? — торопливо спросила Аника.       — Тебе это знать необязательно.       — Так что там его охранять? И так сложнейший замок стоит, — фыркнула она.       Каз злорадно ухмыльнулся ей, скрестившей руки на груди.       — Да так, из вредности дал тебе такую миссию, чтобы держать тебя подальше от выпивки, — съязвил он, на что получил ошарашенный взгляд лейтенанта.       — Каз! — брякнула Аника, когда он проковылял размашистыми шагами мимо неё.       Слушать её стенания о несправедливости Каз, конечно, не стал.       Он неторопливо спустился по ступеням, совсем скоро очутившись в самой гуще событий, в бурных красках некогда отобранного у Роллинса и переделанного казино. Обошёл вовсю хохочущих и ругающихся при проигрыше посетителей, стараясь не касаться никого из них — скорее как по зафиксированной подсознанием привычке, чем из давней нужды изломанного больного тела. Пройдя, Каз толкнул набалдашником трости дверь, открывая себе обзор на заполненный людьми район Бочки.       В такое время эта территория куда больше напоминала макет с фигурами-кошельками. Иногда ему приходилось нависать над ним и выбирать, какая из них окажется в его игорном доме на этот раз, и тогда зазывалы непременно сделают своё дело.       Но сегодня Каз не планировал влиять на посещаемость казино. Отбросы справятся без него.       Следующие действия воспроизводились на автоматизме: вытащить ключи из кармана, нажать на кнопку, услышать сигнал открывающейся машины. Мысленно поблагодарить прохлаждающегося в тюремной камере Яна Ван Эка за то, что в молодости тот коллекционировал дорогие автомобили, которые Уайлен теперь щедро раздаривал направо и налево, решив, что ему достаточно и Rolls-Royce.       Сесть. Подготовить ожидающие свой звёздный час поддельные права. Тронуться с места.       Объехать Бочку, нырнув в поток псевдоправильной части столицы.       Ветер фривольно хлынул к нему через открытое окно, и шум обратился в пронзительный свист, когда он покинул Ламбет и проехал первые несколько метров Вестминстерского моста. Темза раскинулась под давним сооружением колоссом-змеёй, и шероховатые пенистые волны, как и много лет назад, напоминали переливающиеся белизной и сапфиром чешуйки той исполинской химеры. Вместе с тем — жалящий мороз: стискивающий, сковывающий, проникающий под пропитанную влагой ткань, когда приходилось прилагать все усилия, чтобы не обращать внимания на холод и отвращение и сфокусироваться на корке причала, мелькающей вдали.       Каз тряхнул головой, отгоняя гнетущее воспоминание и силясь заверить себя, что когда-нибудь он сможет посмотреть на Темзу и не вспоминать о том, как он ничтожно барахтался в ней в десять лет.       Неподалёку от особняка Уайлена перед ним раскрылись монументальные ворота, впуская его в пёстрый цветочный вихрь ван-эковского сада. Припарковав машину рядом с чёрным Rolls-Royce, Каз наконец вышел и осмотрелся. Про себя вяло удивился в который раз за последние годы: впервые он появился на территории этого особняка воришкой, которого немедленно скрутили бы, застав за крамольным делом, а сейчас его ждали. Ждали как гостя, и это понимание пускало череду осознаний, насколько представления о жизни могли отличаться от действительности.       Когда-то Каз считал себя далёким от всего присущего среднестатистическому человеку и дал себе время ровно до тридцати лет, чтобы насытиться теми благами, которые так высоко ценились в меркантильном обществе.       Ему двадцать три, и отведённые годы неожиданно захотелось продлить хотя бы до сорока.       — Мистер Бреккер, у вас предусмотрена встреча с хозяином дома? — устало спросил один из дворецких, стоило ему миновать лиственные столбы и подойти к ступеням.       — Эшкомб, я слышу этот вопрос пятый год подряд, — небрежно фыркнул Каз, постепенно рассекая небольшое расстояние между ними.       — Должность обязывает меня удостовериться, что я не впускаю сюда недоброжелателя.       — Будь спокоен. Максимум, что я сделаю — это утащу отсюда какую-нибудь безделушку, и пропажу заметят разве что через неделю-две. Тем более, — больше не церемонясь, он сделал короткую паузу, чтобы прижать навершие трости к Эшкомбу и оттолкнуть его с дороги, — Уайлен знает, что я не к нему.       Привыкший к фамильярности периодически околачивающегося в особняке бандита, дворецкий лишь проводил его уничижительным взглядом.       Так или иначе, а Каз о нём уже не думал.       Он поднял голову, оценивающе осматривая ставшую привычной глазу прихожую. Марья как-то раз обмолвилась, что потолок особняка расстановкой плит чем-то напоминал купол собора. Каз не навещал храмы, и даже если спонтанная миссия требовала того, он ни разу не заострял на этом внимание, поэтому из редкой вежливости смог в тот день только издать безучастное, уклончивое «мхм».       Пройдя дальше, Каз оглянулся в поисках хотя бы одной живой души, но отовсюду его встречала сплошная неприветливая пустота.       Откуда-то из дальней части особняка струилась в прихожую трель фортепиано — единственный показатель того, что здание не пустовало, и его трость, низвергая этот пассаж, отбивала характерную чекань про мраморному полу. С того дня, как ему пришлось прийти сюда не вором, этот дом стал для Каза чем-то причудливым и необыкновенным. Чем-то, что выходило за грани привычного ему гротескного мира: нечто излишне просторное и излишне чистое, и вместе с тем, стоило Уайлену назваться хозяином — слишком живое для человека, выросшего среди трупных смрадов и гнили Бочки.       Каз не торопясь шёл по замершим в предвечерней нереальности коридорам и лестницам, находя свои достоинства в том, что по пути ему не пришлось повстречать обитателей этих стен: меньше преград на выученной назубок дороге.       Он знал этот путь, и странно, если бы вдруг оказалось иначе. Столько раз приходилось проходить по нему в надежде, что уж теперь ему удастся протолкнуть вперёд это самое что-то, натянуто именуемое «отношениями». В какой-то момент невесомое омрачение возглавило эту колонну чувств и эмоций: Инеж могла остаться в его квартире, но за них обоих решили, что в особняке ей будет лучше.       С этой мыслью, будучи вдали от реалии, Каз на автоматизме приоткрыл дверь в её комнату.       Послышался вскрик, и, вздрогнув, он поспешил дёрнуть ручку на себя.       Замереть. Тихо ругнуться сквозь стиснутые зубы безобидной бранью и более непозволительной — мысленно, обращаясь к самому Дьяволу.       Чёрт возьми.       Он забыл постучаться.       Тряхнув головой в попытках отогнать из сознания увиденное, — или то, что он мог увидеть — Каз учтиво постучал по двери. Про себя же, стараясь сгладить ситуацию, заключил, что лучше поздно, чем никогда.       — Инеж, — проскрежетал он, уповая на то, что не услышит в ответ грубые просьбы идти к чёрту. — Можно зайти?       До его слуха донёсся шорох.       Послышался тяжёлый вздох, за ним — и выдох, и Каз не сомневался: в какой-то момент ей таки хотелось процедить нарочито стылое «нет».       Потому, может, он и удивился, услышав совсем другое:       — Заходи, — раздалось вяло, будто неохотно.       Каз шёл на поводу этого «заходи» чересчур податливо, ориентируясь на призрачный энтузиазм от факта, что она не отвергла его просьбу.       Открыл дверь он несмело, впервые так жалостливо мыкаясь у порога, точно ожидая от неё мягкого «ну же, проходи». Точно не поверив, что она правда не против его присутствия. Шагнул на рассеянно расстеленный по полу пруд из солнечного светила Каз точно так же: робко, как гость, который резко осознал, что его не ждали.       Подтверждение тому — то, как Инеж судорожно держалась за края футболки и намеренно глядела куда-то в угол комнаты. Куда угодно, лишь бы не на него.       Да, так вышло: он задумался своевременно и всё-таки на какую-то секунду увидел её почти полуобнажённой. Можно, конечно, отмахнуться от случившегося, вспомнив, что благодаря удивительным панорамам Бочки ему далеко не впервой видеть женское — и мужское — тело не скрытым ни единой лишней тканью. Мешало этому всего несколько пунктов:       Пункт 1. Это случайность, допущенная по вине несвойственной ему несобранности, и распутывать последствия этой случайности тоже придётся ему.       Пункт 2. На фоне недавних трагичных событий психическое состояние Инеж вряд ли предполагало таких… крутых поворотов сюжета.       Пункт 3, самый заключительный. Это ведь всё-таки Инеж…       — Я немного не вовремя, — не сразу нашёл Каз что сказать.       Инеж распрямила плечи. Лопатки её отозвались хрустом на это действие, и сама она так и не спешила поднять на него с деланным интересом осматривающие угол глаза.       Он не вовремя, но она, возможно, умолчит об этом из вежливости.       Ему останется догадываться самому.       — Я… поспешила, сказав, что ты можешь зайти, — пролепетала Инеж, сминая края футболки. — Подождёшь меня немного за дверью? Мне нужно где-то три-четыре минуты. Может, пять. Я поменяю верх.       — Пять минут на то, чтобы поменять верхнюю одежду? — скептично уточнил Каз.       Понимание корня проблемы стрельнуло в него сразу, как прозвучал вопрос.       Из штаба в Тилбери Инеж вытащили со сломанными пальцами рук. Логично предположить, что даже после лечения в больнице и хирургического вмешательства такие заурядные действия могли стать для неё проблематичными.       То, что он не торопился прислушаться к её просьбе и выйти из комнаты, ситуацию не улучшало.       Как и его следующие слова:       — Давай помогу, — обдумав предложение, проанализировав и отфильтровав раз пятьдесят перед тем, как произнести это вслух, всё-таки осмелился Каз озвучить их.       Инеж вскинула на него объятый в замешательство взгляд.       По всей видимости, услышанное отняло у неё дар речи, иначе он бы услышал в свой адрес дюжину обидных прозвищ на английском и непальском языках.       — Я не буду смотреть, — быстро внёс Каз ясность в свои намерения. — Я отверну лицо, хорошо? И даже попытаюсь не касаться тебя.       Доверять отбитому бандиту в таких вещах — идея далеко не лучшая и кому, как не Инеж это знать? Но всё же он надеялся на её доверие, надеялся на то, что хотя бы эту крупицу он заслужил за восемь лет, что они знали друг друга.       Быть может, потому в нём что-то воспылало, когда Инеж кивнула.       Медленно, словно готовясь отдёрнуть себя в любой момент, но кивнула.       — Ты не будешь смотреть, — подчеркнула она. Почти жёстко.       — Не буду, — пообещал Каз чуть расслабившись.       — И попытайся всё же обойтись без тактильного контакта, — продолжила Инеж, напрягшись и в какой-то миг предательски запнувшись, всё ещё чувствуя неловкость от их спонтанной, неправильно начавшейся встречи.       Каз подошёл ближе, взирая на неё со своего роста и в который раз удивляясь тому, насколько мелкой Инеж порой казалась рядом с ним.       Помнится, раньше она могла ещё дотянуть ему до плеча, а сейчас кое-как — до грудной клетки.       — Ладно, — примирительно выдал он. — Что хочешь надеть?       Инеж приподняла лежавший на подлокотнике кресла лёгкий бордовый свитшот с вшитыми жёлтыми нитями 9¾ посередине. Кажется, давний подарок Джеспера на первое Рождество, которое она встретила в Англии свободным человеком.       — Это, — проговорила Инеж. — Стало прохладно.       Каз промычал в ответ что-то утвердительно.       В самом деле, погожий день растравили первые завитки лондонской стужи, и футболка, в которую она одета, выглядела немного неуместно.       Тянуло спросить, почему никто не вызвался ей помочь, но вопрос будет таким же неуместным, как её одежда: к кому можно обратиться с таким наваждением, если она даже его стеснялась?       «Хотя почему даже?» — уныло поправил себя Каз.       — Подними руки, — пробормотал он, демонстративно отведя взгляд и попытавшись заострить внимание на древесной текстуре, испещрявшей книжный шкаф.       Не глядя на неё, Каз наклонился и взялся за края футболки.       В тотчас его прошибло током. Пальцы судорожно сжались на ткани, и стоило не так дёрнуть ими, как соприкосновение кожи к коже окажется неминуемым. Удивительно, что причиной такой осторожности стал вовсе не он, и равносильно так же удивительно то, как ему приходилось временами забывать о том, что у Инеж тоже были страхи. Что они оставались с ней спустя годы, изъедали её, оседали под слоями мозга с нахальной вседозволенностью.       Он честно старался не думать об этом и избегать касаний всеми возможными путями, но натренированный стоицизм познал первую трещину в ту же секунду, как Каз приподнял футболку.       Слишком близко, отступать некуда. Тупик.       Какое-то время он так и стоял с одёжкой в руках и сверлил глазами шкаф. Пытаясь думать о книгах, которые лежали на полках. О Кафке, чьё имя мелькало на обложке одной из книжонок с изображением таракана, если его не подводило зрение.       Некое дьявольское тварьё в нём говорило повернуться к Инеж.       Повторяло: «на пару секунд».       И добавляло, посмеиваясь с притворным добродушием: «мир ведь не распадётся».       На секунду Каз почувствовал нечто неладное. Нечто, походившее на обратную гаптофобию: он сторонился прикосновений к людской коже, стараясь минимизировать их даже после того, как успешно прошёл лечение в Модсли, но с Инеж всё было иначе. С ней его тактильная неприязнь быстро превращалась в тактильный голод, и понимание того, что она сидела едва ли не впритык к нему в одних штанах и бюстгальтере, ситуацию не улучшало.       Понимание, что где-то там очень много голой кожи, на которую ему нельзя смотреть и которой нельзя дотрагиваться.       — Каз, — донеслось снизу, вырывая его из того омута.       Каз чуть не повернулся на звук своего имени.       Он надеялся, что если язык тела и выдал его на долю секунды, то Инеж это не заметила.       — Каз, я почти замёрзла, — снова послышался её голос.       Да, точно. Ей было холодно, потому она и хотела переодеться.       А он так и стоял, хотя сам вызвался помочь, зная, какие сложности она испытывала из-за сломанных пальцев. Вызвался помочь и усугублял ситуацию.       Ворваться в охраняемую крепость в Осло, будучи семнадцатилетним сопляком, было намного легче.       — Извини, — пробубнил Каз, не глядя укладывая футболку на спинку кресла. Собственный голос показался ему совсем не своим, чужим.       — Теперь свитшот, — произнесла Инеж, проигнорировав его извинения.       — Вижу, — отсёк взявшийся за бордовую ткань Каз.       — Ты не должен видеть, — сорвалось с неё с толикой укоризны и чем-то ещё, так некстати и так болезненно напоминающим ему страх в самом примитивном его проявлении.       — Я образно выразился, — сухо поправил он, точно задетый тем, что она могла не так истолковать его ответ.       Нащупав свитшот, Каз аккуратно расправил его. Руки утонули в бреши, охваченной в пригодный для лондонского мая хлопок, и в этот раз он дал себе чёткое указание действовать чуть расторопнее.       Не думать о том, что на Инеж не было верхней одежды. Не думать о книгах, расставленных по полкам.       Поставить перед собой одной единственной имеющей релевантность правдой: ей холодно.       Каз осторожно натянул ворот через её голову, по-прежнему смотря куда-то перед собой. С рукавами должно быть тяжелее, учитывая, что кроме пальцев у Инеж возникали проблемы ещё и с отбитыми в пылу драки рёбрами. До него определённо донеслось шипение, согласное с его мысленным анализом, и от него в Казе расцвело, расправляя листву, извечная жажда вендетты. Что-то схожее им овладело шесть лет назад, когда Инеж с демонстративным отчуждением созналась, что в плену у Яна ей собирались раздробить в крошево ноги. Чуть позже — когда Роллинс нарушил договорённость и натравил на их секстет Грошовых Львов.       «Желание отомстить, — напрашивалось самое подходящее описание, самое, казалось бы, точное, но Каз во мгновение ока исправил: — Желание защитить».       И всё же он был бы рад вернуться в ту ночь в Тилбери и повторно сорвать мясо с позвоночника Гинсберга, чтобы вновь швырнуть в угол штаба изуродованное до неузнаваемости месиво, некогда бывшее человекоподобным созданием. Он бы провернул эту аферу во второй, третий и десятый раз, если бы это только помогло Инеж снова посмотреть на этот гротескный мир прямым сияющим взором.       Её страх и отчаяние — в его лёгких, и оттого Казу временами трудно дышать.       Он медленно потянул свитшот ниже, натягивая на неё с какой-то хирургической аккуратностью. Стараясь двигаться плавно, без резких рывков, — и потому не думать об им же изувеченном лице Гинсберга — Каз помог ей просунуть руку в рукав. Сначала левую, за ней и правую, двигавшуюся чуть тяжелее.       — Ещё немного, — негромко произнёс он, самому не понимая, для чего это было сказано. Будто успокаивал не её, а себя.       Манжета улеглась Инеж на плечо, и эта мелочь неожиданно стала для Каза величайшей победой.       Он отпустил свитшот так резко, словно он мог обжечь ему ладони.       — Вот и всё, — похвалился Каз, наконец повернувшись к ней, проследив за тем, как она проводила согнутыми пальцами по хлопку. — Сэкономили целых пять минут.       — Я сверялась с часами. Это длилось три минуты и сорок две секунды. Я чуть не окоченела насмерть, — отстраненно поделилась с ним Инеж своими наблюдениями, но только заметив, как он закатил глаза, выдала чуть тише и живее: — Спасибо.       — Не стоит, — ответил он, качнув головой.       И, рассматривая Инеж, Каз скорбно отмечал, как сильно бордовый цвет свитшота подчёркивал её бледноту. От вскрывшей ей сердце воспалённой бреши или медикаментов, которыми её пичкали доктора — он не знал, не мог и приблизительно понять, но даже с намерениями жить дальше она куда больше напоминала оболочку. Свойственную её коже бронзу заковал болезненный пепел, обретающий силу под глазами, смотревшими на округу так, будто она каждую прожитую секунду выжидала нападения.       Отчего-то добивало Каза именно это. Не её полуобнажённость, не их притянутая за уши близость и даже не случайно пойманный взглядом участок кожи над поясом штанов, а то, насколько маленькой она сейчас казалась.       — В следующий раз я буду стучаться, — мрачно оповестил он.       — Это хорошая идея, — не присуще ей серьёзно одобрила Инеж его решение.       — Благодарю за то, что благословила её, — с наигранной издёвкой поблагодарил Каз, в тотчас снова позволив смуте завладеть его естеством. — Как ты?       Скукожившись на кресле, Инеж забегала глазами по полу, будто ответ скрывался там.       — Иду на поправку, — не сразу смогла подобрать она подходящие слова, и что-то подсказывало ему, что и эти не имели ничего общего с правдой. — А ты как?       «Это не мне сломали пальцы, рёбра и психику», — чуть было не брякнул Каз, попутно снимающий очки. Пару раз моргнул, давая глазам свыкнуться с понизившейся чёткостью. Годы работы за экраном и документами предсказуемо отразились на зрении, и к двадцати вместо миллиарда фунтов стерлингов он — неожиданно — заработал себе близорукость. — Сойдёт.       Недавно, насколько Каз помнил, они согласовали бороться за их отношения.       «Итак».       «Что дальше?»       — Почему ты снова сидишь одна? — резко нарушил он тишину.       Инеж посмотрела на него с неким удивлением.       — О, я… я уже посидела с Марьей, — пролепетала она поспешно. — Потом Уайлен начал играть на фортепиано. Джес ещё пел матерные песни на ирландском.       — Мм, занятно, — протянул Каз, слишком поздно подумав, что звучало то излишне скептично.       — А сейчас захотелось побыть наедине, — продолжила Инеж, удобнее устроившись в кресле.       — Не против того, что я нарушу твоё одиночество? — схватился он за первое, что помогло бы не дать разговору зайти в полный тупик.       — Ты оставил работу и приехал сюда. Как-то не очень красиво будет тебя выгнать.       Каз попытался не подать виду, но от услышанного он ощутимо поник.       Скажи ему Инеж, что ей желалось побыть одной, что его присутствие тяготило и нарушило едва выстроенную идиллию, он бы ушёл, не затаив обиды.       — Я не это имел в виду, — кисло ответил Каз, и почему-то стало казаться, что они с Инеж поменялись местами.       Или же не поменялись, а заняли вовсе не те позиции, которые им полагалось занять изначально. Вероятнее всего, Каз был до смешного наивным, раз так свято верил, что именно он в их дуэте будет тем, в прерогативе право которого отстраняться первым.       Но вот бы она, как ему тайно мечталось, не сказала ему уйти не из «красоты» и рамок приличий, а потому что ей самой хотелось видеть его рядом.       — Останься, Каз, — вытряхнула Инеж из их молчания.       А ему оставалось уповать, что его приход и правда не в тягость.       Она подвинулась, и это как кнутом по позвонкам, потому что этот жест гласил вовсе не о неудобном положении тела. Уж то, как Инеж похлопала по месту рядом с собой, говорило о многом.       — Садись, — подозвала она его к себе.       — Ты уверена? — прохрипел Каз, вспомнив: она так страшилась, что он прикоснётся к голому участку её кожи, а теперь предлагала сесть с ней на одном кресле. Оно широкое, достаточно широкое, чтобы уместить в себе двоих, но соприкосновение бёдрами или коленями неминуемо.       Инеж улыбнулась ему.       Мягко. Аккуратно. Вымученно.       Он помнил: обычно она улыбалась иначе.       — Я бы не стала делать этого, если бы не была уверена, — заверила его Инеж.       Каз не верил, но возражения застряли по пути ко рту. Впились в стенки глотки как рыбья кость, прервали все протесты и убеждения, и он молчаливо сел на предложенное место.       Какой мотив у её действия? Очередной первый шаг к тому, чтобы сблизиться с ним, довести их отношения до какой-никакой точки в пространстве, именуемой началом? Или, как бывало у многих в обществе при виде человека с клюкой, взыграло то пресловутое унизительное сочувствие, какое вызывали у окружающих калеки.       Каз уповал на первый вариант, но его упований ничтожно мало.       Мало оказалось и места в кресле. Как и ожидалось, они уместились, но приходилось потесниться и касаться друг друга. Во всяком случае, Каз готов поклясться всеми деньгами, которые сейчас озлобленно сторожила Аника, что Инеж дрогнула в ту же секунду, как расстояние между ними сократилось до обыкновенного ничего.       Она вздохнула, точно силясь сгладить углы ситуации.       — Как ты? — поинтересовалась Инеж.       — Ты уже спрашивала.       — О, — протянула она и вяло усмехнулась, как если бы шутливо отругала себя за забывчивость. — Прости, совсем вылетело из головы.       Каз взглянул на неё с сомнением, улавливая в происходящем что-то, что легко вписалось бы в категорию «что-то не то».       Он приподнял руку, чтобы в следующую секунду потянуться к ней. Инеж напряглась, округлила глаза, и Каз в ту же секунду замер, вовремя отдёрнув себя. Ладонь так и замерла в миллиметрах от её макушки, и в ветхой глуши, накрывшей комнату, он отчётливо слышал, как сбилось дыхание Инеж. Как оно затаилось, намертво зацепившись за диафрагму, пока вдох застывал необъятным комом за солнечным сплетением.       Теперь Каз мог точно сказать: да, они поменялись местами.       Потому что думалось ещё шесть лет назад, что это она будет тянуть к нему свою тонкую ручонку, а он, вспоминая больные трупы и мертвеца-брата, отдёрнется в ужасе. Думалось, мироздание подстроилось именно под такой канон и что других вариантов событий не дано, но реалия налицо: это Казу приходилось доказывать и показывать, что его прикосновения не причинят ей вреда.       Сглотнув, Инеж поёрзала немного на кресле, и погодя без особых усилий расслабила напружиненное тело, всем видом говоря ему: «ну же, всё будет хорошо».       Каз хотел верить ей, он так хотел ей верить.       Может, потому, помешкав, он всё-таки уложил ладонь ей на лоб, ощущая как мягкость тонкой кожи, так и бархатистость собранных в пучок волос.       Ни намёка на температуру, про которую Каз только что подумал.       — Что с тобой? — не привычно для себя заботливо спросил он, словив её на рассеянности.       Инеж вздохнула, неудачно скрыв этим вздохом вырывающийся наружу зевок.       — Просто… в больнице часто давали седативные препараты и антидепрессанты, — созналась она настолько ровно, будто уже не видела в случившемся с ней ничего ужасающего. Или же считала, что по сравнению со случаем в Тилбери и дальнейшей судьбой экипажа полежать в больнице и быть напичканной успокоительными — обыкновенная мелочь. — Я могу быть сонной иногда. Это нормально, если я прямо сейчас засну и проснусь часов через десять.       Каз угукнул, проведя ладонью вверх, пригладив ей волосы, выбившиеся из причёски и неопрятно спадавшие вперёд — скрытая нежность, которую он отвык проявлять за столько лет.       — Долго это с тобой будет? — участливо спросил Каз.       — Не знаю. Доктор Торнкрофт говорила, что у каждого индивидуально.       — Мхм, — только и смог сказать он, мельком посмотрев в размазанное десятком закатных колоритов небо. Дело исподволь близилось к позднему вечеру, и что-то подсказывало Казу, что совсем скоро её заберут в свои владения витиеватые края сновидений. — Хочешь что-нибудь?       — Например? — прижавшись к его руке, полюбопытствовала Инеж. — В твоём понимании «что-нибудь» может означать даже бокал красного полусухого.       — Если ты захочешь, я принесу его тебе. Для начала, конечно, подниму на ноги Джеспера и Уайлена, чтобы они перевернули весь бар. Этим лентяям будет как раз кстати лишний раз подвигаться.       — Каз, — угрюмо отозвалась она.       — Я могу принести тебе воду, — смирился с её настроем Каз.       — Не надо. Просто побудь тут, — запротестовала Инеж мягко, неожиданно для него подавшись чуть ближе, так, что они оказались практически прижаты друг к другу.       Нет, «практически» здесь не подходило.       Они были прижаты друг к другу.       Щека Инеж прижалась к его грудной клетке, и сердце от этого пропустило судорожный удар.       И ему до скрежета, до невыносимой и распирающей любознательности интересно, что взрастило в ней этот непредвиденный любовный порыв: само её существо, к которому его так влекло в некогда неосознанных попытках отыскать чьего-нибудь отдалённого подобия любви, или же воздействие седативных препаратов, от которых Инеж ничего не мыслила?       Спрашивалось другое: как она отреагирует, если он… приобнимет её за плечи, к примеру?       Каз запретил себе это действие. Он мог разрушить то хрупкое умиротворение, что возродилось между ними, и снова превратить всё в хаос. Его руки привыкли рушить, не создавать, и велика вероятность, что, совершив необдуманный поступок, потом он примется глубоко сожалеть.       «Вдруг она должна принимать лекарства?» — резонно подумалось Казу, и он прошмыгнул взглядом по комнате, разыскивая блистер или банку от таблеток.       Ничего. Совсем ничего, что напоминало бы, что здесь жил человек, недавно выписанный из больницы.       Ничего, кроме самого человека.       — Ты опять задумался, — заговорила Инеж ни с того ни с сего, и мысли спутались, стали чем-то эфемерным на фоне всего происходящего не то вокруг, не то перед ним.       — Это моё обычное состояние, — с какой-то мимолётной тоской ответил он.       — Ты напряжён, — вяло заметила она, подняв руку и проведя по его предплечью, безошибочно находя под слоем одежды букву «Р».       — Было, из-за чего, — хмыкнул Каз беззлобно. — Ты почти уснула на мне.       — Я не засыпала, — надулась она.       — Почти, Инеж, — поправил её Каз, кое-как отвадив себя от того, чтобы уложить свою ладонь на её, почувствовать тепло человеческой плоти, насладиться им.       Он мог только смотреть и отмечать, как сильно ладонь Инеж казалась совсем миниатюрной и хрупкой на фоне его руки.       Так странно думать об этом сейчас, когда всё уже позади. Шесть лет назад он бы отшатнулся. Он бы оцепенел, пытаясь сдержать рвотный позыв и не задохнуться. Он сорвался бы в паническую атаку, а потом неделю ненавидел бы себя за слабость, не приди ему в голову разумная идея обратиться за помощью в клинику.       Но вместо этого Каз сидел, отчётливо чувствуя тяжесть её головы у себя на груди.       Сидел без перчаток, без тошноты и Темзы, преследующей во снах и зловредно швыряющей его-десятилетнего обратно к трупной груде на мелководье.       Немыслимо: когда-то давно Каз был уверен, что не доживёт не то что до тридцати, а хотя бы до двадцати лет. Потом, обойдя черту, выставленную в уме — что доживёт, но навеки останется приколоченным к прошлому, тем же мальчишкой из Баржи Жнеца, у которого внутри вместо рёбер набили гниль и стылую речную воду.       Ему двадцать три, он сидел в политическом особняке и не отдёргивался от прикосновений женщины, за которую обещал себе бороться ещё в семнадцать.       Жизнь, право, поразительная штука.       Инеж внезапно вполголоса спросила:       — Помнишь день, когда ты впервые коснулся меня во время своего лечения?       Каз замер, буравя взором точку на стене.       Конечно помнил. Такие вещи не забывались.       Он ждал её прихода с такой незыблемой, сильной верой, какой не ведал уже давно. И пусть, пусть какой-то частью естества Каз заставлял себя смириться с мыслью, что она всё-таки не вернётся, заставлял, чтобы потом не страдать от боли, он всё равно ждал этого мгновения, когда сможет дотронуться до неё и заявить: «вот, видишь, видишь? Я сделал это ради тебя!»       Каз помнил: в ней тогда мелькнул страх, которого он не ожидал застать.       — Помню, — коротко ответил он. — Почему ты вспомнила это?       — Ты выглядел первые несколько секунд так, будто упадёшь в обморок, — легко объяснила Инеж.       — Мне хотелось убедиться, что я справлюсь после полугодового курса лечения, — степенно выразился Каз, пока она выводила пальцем узор, повторяющий крючья и округления его скрытой за тканью татуировки.       — А мне потом хотелось расплакаться.       — Почему? — удивился он.       — Потому что ты не отдёрнул руку, хотя явно хотел, — нашлась Инеж с ответом. — Так странно… я до сих пор не знаю, откуда у тебя этот страх. Иногда я даже забываю, что он у тебя когда-то вообще был. Всё прошло так… мимолётно.       Каз никогда об этом не рассуждал, но в действительности таковым оно и являлось: странным.       Для него гаптофобия заняла внушительную часть его жизни, отобрала у него столько и отдала вместо всего отобранного то, чего он не хотел и не просил, а для Инеж это случилось вскользь. Сначала теориями о вечной и чудаковатой надобности перчаток, позже — собственно выстроенным пониманием, — и помощью интернета — когда он сам не обмолвился ни словом о своём дефекте, только показал наглядно: тогда, в отеле, опрометчиво поцеловав её в шею и словив приступ, и тогда, на причале, сплетя свои пальцы с её.       Каз провёл ладонью по вороху чёрных волос, и крючья воровских пальцев погрузились в них, ныряя белилами в мутные чернила. Один раз, на «Феролинде», он увидел их распущенными и всего на миг возделал прикоснуться к ним, а три года назад Инеж решилась подпустить его к себе настолько близко, что попросила заплести ей косу. Единичный случай, когда ощущение единения между ними было столь сильным, но Каз вспоминал его по сей день.       Инеж не вздрогнула, почувствовав его пальцы. Не отдёрнулась, позволив ему это касание.       Может, это и было оно? Это и была та самая пресловутая, трубившая со всех сторон правильность?       Каз тихо выдохнул через нос. Где-то в потаённых глубинах сознания нежданно мелькнула мысль, что мисс Винникот наверняка назвала бы происходящее «положительным закреплением безопасной тактильной ассоциации», однако от этой формулировки его едва не перекосило. Полтора года терапии и четыре с половиной года свободы от страхов, а психологические формулировки всё ещё звучали разновидностью издевательства.       Но, возможно, впервые за долгое время Каз мог признать: мисс Винникот всё-таки оказалась права — нервную систему действительно можно переучить.       Даже такую сломанную, как у него, и даже такую испуганную, как у Инеж.       Солнце скрылось за мутно-персиковым облачным пухом, и та область, которую совсем недавно освещал янтарь заката, обволокло в плотную тягучую тень. Скоро исчезнут с небес багрянец и коралл, сойдёт медовая рыжина и смоет ещё не заискрившийся на куполе аметист, запятнанный первыми звёздами. Каз только подумал о том, как хорошо, что он оставил ключи от казино не Анике, а Реддеру, и что ему не придётся срываться с особняка и ехать в Бочку, чтобы проверить состояние «Серебряной Шестёрки».       — Тебе точно не надо ничего принимать? — рассудив немного, вполголоса спросил Каз, зная, что в такой близости она всё равно услышит его.       Но Инеж не ответила, хотя он ждал. Ждал полминуты, ждал и минуту, а ответ так и не прозвучал.       Он опустил глаза, тут же обнаружив, что она заснула. Заснула, приникнув к нему, проиграв в схватке с больным, изнурённым рассудком, который не отреагировал ни на их смежность, ни на его руку, заплутавшую в её волосах. Или же дело не в рассудке вовсе, а в ней? Могло так быть, что она наконец почувствовала безопасность рядом с ним, перестала видеть в нём что-то, что напомнило бы о мужчинах из «Зверинца»?       Каз напомнил себе отчаянно, будто боясь упустить: тогда, в больнице, в схватке с панической атакой, она искала взглядом именно его, хотя вокруг было столько обнажающих шприцы и препараты врачей. Прийти в себя и хоть немного успокоиться Инеж смогла, когда он тайком пробрался к ней в палату и держал за руку, помогая восстановить дыхание и удержаться в другой реалии, где не так угнетало бы чувство вины. Тогда она не боялась, тогда она нуждалась в нём, пусть и были свежи воспоминания с тилберийской катастрофы. Сейчас, сидя с ней, заснувшей на нём, Каз думал: это ведь что-то означало, верно? Верно же?       Возможно, он подумает об этом чуть позже. В эту минуту Каза куда сильнее интересовало, что делать, чтобы не нарушить её покой неосторожным действием. Он мог остаться в кресле, смотреть на неё, перебирать ей волосы и ощущать её дыхание, пробирающееся к нему сквозь одежду.       Точку в этом рассуждении Каз поставил довольно быстро.       Действуя аккуратно и выверенно, он подсунул одну руку под колени Инеж. Вторую — ей под спину, стараясь не задеть ещё не до конца оправившиеся после переломов пальцы и рёбра.       Каз почувствовал, как напряглось её тело в тот же час, когда он приподнял её. Инстинкт, память тела, обыкновенная чуткая дрёма, через которую она улавливала любую мелочь — называть можно как угодно, но ему всё же стало легче оттого, что она не попыталась воспротивиться происходящему и расслабилась.       Он поднялся с кресла, удерживая её ближе к груди скорее на машинальности, чем осознанно. Как шесть лет назад, когда она истекала кровью на его руках, а он нёсся по полю боя, ожидаемо — для него — вскипевшего на корабле. Тогда он не раздумывал об их положении, не подходящее было время. Всё лишалось смысла в тот день и всё это обрело — в этот, под сегодняшним заходом солнца, под распахнутым настежь колоритным небом. Каз отчего-то даже усмехнулся над тем мальчишкой, которым он в те времена был — извергающим намеренно будничное «инвестиция», будто сам факт произнесения этого слова наконец-то избавит его от привязанности к Инеж.       Подойдя к застеленной постели, он бережно уложил её на тёплый плед, головой на выпирающую плотным прямоугольным бугром подушку. Она дышала невозмутимо, и это, наверное, первый раз за последние дни, когда состояние Инеж колебалось в самом центре между предвестием панической атаки и безмятежностью.       Сквозь сон она чуть нахмурилась, глубже зарывшись щекой в подушку. Бордовый свитшот собрался складками на её тонкой талии, пока одиноко сбившаяся прядь волос прилипала к губам. Каз рефлекторно потянулся, чтобы убрать её, но пальцы так и замерли в паре дюймов от её лица, не смогли дотянуться, и вскоре он уже убирал руку, будто он и сам не верил, что его прикосновение не навредит ей. Бывало, ему до сих пор казалось, что столь незамысловатые любовные жесты — нечто, на что он не имел права.       Когда-нибудь, возможно, он позволит себе это. Когда-нибудь и она уже не посмотрит на его руки так, будто они могли осквернить её, причинить боль, от которой она так старалась сбежать украденной из Покхары невольницей.       Когда-нибудь она увидит в нём дом, а не клетку, имеющую отдалённые очертания этого дома.       Но сейчас, в это гиблое и траурное сейчас, Каз отшагнул назад, чтобы его размашистая тень больше не покрывала миниатюрную фигуру, лежавшую в постели. Чтобы не тревожила ей сон, не вырывала из краёв, где она могла быть в безопасности и не ведать о горестях этого мира (или, наоборот, Инеж войдёт в их врата и вскочит с надрывным вскриком, не осознавая, что всё осталось позади прискорбным воспоминанием?).       Отойдя, Каз тихо сел в кресло, буравя взглядом орнамент ковра.       Комнату поглотила тишина — вязкая, точно готовая в любой момент разродиться грозой.       Каз так и сидел в том кресле, напоминая не то сторожа, не то ворвавшегося в чужие покои недруга. Осмотрелся, будто тени обрели форму, обрели подобие крови и плоти. Будто они могли ожить, обнажить звериные клыки и наброситься исподтишка. Передалась ли ему эта тревога, которой забита голова Инеж, или наваждение само ворвалось к нему, накрыло, забирая чистоту разума и отбрасывая в далёкую, невиданную даль?       Он оставался в том положении даже тогда, когда тьма забрала, сомкнув в свою ладонь, остатки красок с распростёртого над Лондоном цветастого неба.       Заснул Каз, когда над столицей засверкали все когда-то скрывшиеся звёзды.