Слом паттернов

      Луч простёрся, выбившись из своего очага.       Мрак стиснулся, чтобы после в безмолвном рёве рассеяться, раствориться, но вернуться многим позже, принеся с собой новые-старые звёзды.       Померкла и луна, неспешно, как будто совсем неохотно отдавшая временно отвоёванное место солнцу. Исчезла, не найдя себе пристанища в утренней лазури и золоте, усеявшем собой крыши пробуждающегося Лондона. Исчезла вместе с огнями большого города, которые ещё недавно преданно освещали собой чернеющую темноту. И всё, застыв в колоритах рассвета, постепенно обретало иные тона и оттенки: голубизна становилась ярче, синева уходила в безымянное и безликое никуда, и даже облака из сизых в какой-то момент стали ледниково-белыми.       Одиноко блуждавший солнечный заяц прокрался по полу. Соскользнул на ковёр, прошёлся по его узорам и прытко переместился на кресло.       Сидевший в нём Каз поморщился, почувствовав, как вероломно проник ещё не вступивший в полную силу жар ему под смеженные веки. Сон прервался, хотя он уже не помнил толком, о чём тот был. Глаза открылись, посмотрев на беспрестанно рябившее помещение, и на какое-то время его туго обхватило недоумение: выточенное до непревзойдённости пространство не напоминало ни кабинет в одном из казино, ни спальню в его квартире.       Осознание пришло нескоро, уложившись на мысль вальяжно, даже лениво.       Он в особняке Уайлена.       Если вдаваться в конкретику, то ещё и в комнате Инеж.       Если совсем-совсем подробно, в комнате спящей Инеж.       Повернуть голову и удостовериться было пыткой. Мир устроен так, что всё отдалённо благостное чуть позже оказывалось не более, чем бесподобным миражом, но в этот раз он не разочаровал Каза: она и правда лежала на размашистом одеяле, съёжившись и блуждая в своих собственных, далёких от него грёзах. Он удивился, пусть и совсем слабо: Инеж заснула, когда вечер только-только принялся темнеть и обзаводиться первыми звёздами, и даже на такой дистанции Каз не видел ни намёка на то, что сон переступил в стадию лёгкой дрёмы.       «В больнице часто давали седативные препараты и антидепрессанты. Я могу быть сонной иногда».       Он размял плечи, в ответ получая неудовлетворённый положением для сна хруст.       Седация и прочая дрянь, которой накачали её в палате, все дела, и помимо того, как скоро она придёт в себя, Каза интересовало и другое: была ли эта вчерашняя умиротворённость воспроизведена… медикаментозно?       После того, как он не вовремя открыл дверь, Инеж не могла посмотреть ему в глаза и всё отводила взгляд. Чуть позже, руша все выстроенные им догадки, она самозабвенно засыпала в его руках, сжимаясь в них так, будто не существовало места безопаснее на всём свете. Но была ли это… она? Или Казу придётся поблагодарить за эту редкую благодать успокоительные, которые пустили ей по венам врачи?       Он думал, — и иногда слишком много — что восемь лет назад, впервые увидев его в «Зверинце», она будто бы была смелее с ним.       Тогда Казу и вдаваться в подробности её досье и лепет Хелен не требовалось, чтобы заключить про себя коротко и ясно: «рабыня». Это было видно невооруженным глазом, это было слышно по тембру голоса, и он уже тогда понимал, что её неожиданное предложение помочь не более, чем отголосок отчаяния. Потому, наверное, и возникала несостыковка: в тот день она казалась такой маленькой и слабой, одетая в свои боль и скорбь, но так бесстрашно шла навстречу человеку, чьё имя привыкли произносить шёпотом, предварительно зачитав список его кровавых похождений.       Теперь Инеж обрела мощь и имя среди простаков, но даже когда вокруг неё маршировали работорговцы, грезившие свернуть ей шею, опасность она видела лишь в нём.       И это абсурд: она была единственной, для кого Каз не хотел быть опасным.       Он вытянул шею, пытаясь разглядеть её получше со своего места. Выдохнул, разобрав умиротворённые черты её застывшего в осоловелой безмятежности лица. Выдохнул так, точно их покой с недавних пор стал чем-то обоюдным.       Какое-то внутреннее наитие подсказывало, что надо капнуть глубже.       И оно отвратительное, появившееся невпопад.       Подталкивающее поразмышлять на досуге, — или уже сейчас — сколько минут отделяло их встречу от последнего зашедшего к ней в комнату клиента.       Каз вспомнил, что вернулся за ней в «Зверинец» только на следующем рассвете, перед этим с нарочито серьёзным лицом выслушав в свой адрес поток отборного французского от Хаскеля. Прежде его никогда это не интересовало, да и спроси он себя, то не отреагировал бы иначе, чем обыденным пожатием плечами. Теперь вопрос будоражил нутро и изводил всю мыслительную систему: был ли за те сутки, что он потратил на разъяснения мотивов выкупа её контракта… кто-то ещё?       Кто-то, кто разрушил бы её снова, клиент с жадными ручищами, бесцеремонно касающимися везде, куда тянулись блудливые пальцы       Кто-то, кто успел урвать от неё кусок прежде, чем он сам вытянул её из неволи и усадил в клетку более просторную, чем та тесная пыточная комнатушка, которую выдала ей Танте Хелен.       Глупо получалось — задумываться об этом восемь лет спустя и перекладывать себе на плечи что-то, носившее невзрачное имя «вина». Что-то фантомное, что-то, чем Инеж, узнай она его мысли, просила бы его себя не клеймить, напоминая, что это не он касался её без спросу, не он взрастил из пустоты её страхи. Она скажет, что он сделал так много, так много, а ему будет от этих слов хуже, чем если бы она обвиняла его во всех своих дальнейших бедах, и будь проклята его скупость на вербальные эмоции даже в этом осточертевшем самокопании: Каз не сможет объяснить происхождение этой горечи ни ей, ни себе.       «Посмотри на неё», — просил чей-то голос, вившийся кольцами вокруг его сознания, и не то молящий мягким шёпотом, не то вкрадчиво, по-змеиному шипящий.       Каз приподнялся и вытянул шею в попытках рассмотреть её.       Ему уже доводилось заставать Инеж спящей. В основном те двенадцать дней, что она провела в больничной палате, но в то время она засыпала либо такой замкнутой и отстраненной, либо взвинченной настолько, что приходилось снова унимать её седативными препаратами.       Однажды Инеж призналась, — в своей-не-своей отчуждённой стылой манере — что терпеть не могла, когда врачи кололи ей транквилизаторы:       — Это… напоминает… многое…       Она не рассказывала, что именно. Он и не допрашивал. Смысл, думалось, ворошить прошлое, которое ей так не хотелось затрагивать, но которое приходилось раз за разом вспоминать на фоне последних событий?       Сгенерировать и определить самую правдоподобную версию Каз смог за считанные минуты. Существовавшая за гранью науки формула «насильно вколотое успокоительное + непрошеные прикосновения = тождественная «Зверинцу» паника» стала почти официальной. Почти. Скорее, презумпцией, пока Инеж не отважится рассказать самой.       Бесшумно покинуть кресло оказалось задачей невыполнимой, но выпрямиться и не навести лишнего шума — вполне. Пальцы сомкнулись на трости, и больная нога, даже будучи в ортезе, со злорадной спешкой отозвалась ожидаемым спазмом. Как недовольным гласом — рассерженным ответом на крайне неудобное положение для сна. Каз абстрагировался: не впервой ведь, можно было свыкнуться за девять лет и продолжать ковылять по вечно-тернистой дороге так, будто травма являла собой что-то несущественное.       Он подошёл, прервавшись в полушаге от неё. Можно описать красноречиво и понятно: «чтобы она не испугалась, если проснётся и обнаружит рядом с кроватью кого-то ещё», но это скорее всё смягчающее, успокаивающее его враньё.       Так могло сложиться: Инеж очнётся и, ещё не полностью выдернутая из сна, не понимающая, кто она и где, примет его за чужака.       Нехорошо выйдет. Меньше всего ему хотелось пугать… кого?       «Моего бывшего паука», — омраченно в саму темноту мыслей.       Но паук или спутница, а в настоящем Каз безмолвно нависал над ней, замыкал её в свою тень и с маньяческой наблюдательностью следил за тем, как она спала. Смешно получалось: не обязательно вырывать волосы со скальпом и пускать галлоны человеческой крови, чтобы стать кем-то близким к психопату.       Каз вдруг подумал, невольно, не сумев остановить эту мысль прежде, чем та пронесётся вперёд и, беспардонно растолкав, возглавит все остальные: а если поправить ту прядь волос, что так неаккуратно высвободилась из связанных в пучок волос? Потянуться, обхватить пальцем и взмахнуть? Инеж могла почувствовать в дремотном дурмане чьё-то прикосновение, проснуться от него — это факт, а не теория.       Релевантность, однако, заключалась в другом: будет ли она ощущать себя в безопасности первые секунды после пробуждения?       И всё же Каз потянулся, не помня, когда тянулся к чему-то настолько опасливо.       Пальцы двинулись к ней, одновременно уверенные и не очень.       И в тотчас со смертоносной скоростью отпрянули от неё: Инеж перевернулась на другой бок, но так и не очнулась, только удобнее устроилась на том месте, на которое он уложил её вчера.       «Чёрт возьми!» — вспомнил Каз всю известную ему дьявольщину.       Шанс испортить всё в его случае совершенно не один на миллион и только что он мог феерично воспользоваться им, чтобы потом днями и ночами придумывать, как снова подойти к ней ближе, чем на полкилометра.       Каз предусмотрительно отшагнул от неё.       Про себя сказал на это весьма лаконично: «от греха подальше».       Однако подальше, как ни старайся, у него не получилось: тут же кто-то постучал в дверь, и Каз обернулся, угрожающе впившись в неё взглядом.       — Инеж, ты спишь? — послышался громкий шёпот Джеспера.       — Да, — раздражённо шепнул в ответ Каз.       Какое-то время царило молчание. Повисло повсюду, сплелось по коридорам и комнатам паутиной, сомкнувшей в себе все звуки особняка.       Сомкнулось, впитавшись в стены.       Пока человек по ту сторону его не нарушил:       — А ты там что делаешь? — прошипел Джеспер с чем-то, напоминающим обвинение.       — Тебя не касается, — проворчал Каз.       — В смысле не касается? Я тут живу.       — Можно подумать, ты в первый раз обнаруживаешь, что я без приглашения ворвался в особняк.       — Ты в комнате Инеж, жираф ты озабоченный.       — Да ты тоже не карлик.       — Каз.       — Джеспер, — не выдержав, процедил он имя стрелка, недовольный его упёртостью. — Либо ты уходишь, либо я сейчас же открою дверь.       — И? — фыркнул Джеспер.       — И? — саркастично переспросил Каз. — И один из нас об этом пожалеет, и это точно буду не я.       — Где Инеж?       — Ответ тот же: тебя не касается.       — Это звучит подозрительно.       — Тогда перестань задавать вопросы и иди доставать Уайлена. Всё станет гораздо менее подозрительным, — дал ему Каз жизненно важный совет, с внутренним триумфом отметил сокрушительный вздох стоявшего за дверью Джеспера.       Ещё большим чувством победы отдался гул шагов, оповещающих, что незваный гость сдался под натиском его аргументов и поплёлся обратно.       Каз хмыкнул, отшагнув от двери.       «От одной помехи избавились», — безрадостно, скорее негодующе.       Но их с Джеспером короткие дебаты без последствий не остались. Понять это Каз смог по тому, как за его спиной раздалось копошение и приглушенное дистанцией, сонливое мычание.       — Каз? — обратилась к нему вырвавшаяся из сна Инеж, потирая кулаком не желающий открываться глаз. — Ты что тут делаешь… Который час…       — Восемь двадцать шесть… семь сейчас.       — А делаешь ты тут что? — спросила она, не выдав ни толики недовольства оттого, что он так бессовестно проигнорировал первый вопрос.       — Я зашёл к тебе вчера. Забыла? — ничуть не удивился Каз, не спеша подойти к ней ближе и так и стоя в паре метров от кровати. — Мы с тобой общались, а потом ты неожиданно заснула на мне.       — Мы были в кресле, — задумчиво складывала Инеж фрагменты раздробленной картины воедино.       — В кресле, — согласно кивнул Каз. — Я перенёс тебя на кровать.       Она застыла, и даже кулачок не отняла от лица.       Она смотрела на него с непроницаемым, ничего не выдающим лицом, но он догадывался, знал: за этой показной флегматичностью сотрясалась бурей целая кипа эмоций, которые Инеж пока ещё умело держала в узде. Пока ещё — и когда дойдёт до грани, когда будет виден весь необъятный крах за этой гранью, не знал никто из них.       — Где… ты… спал… — с демонстративным, но явно фальшивым спокойствием, сорвалось с Инеж.       — В кресле, — повторил Каз, мельком посмотрев на мебель так, будто желая сказать ей: «вот на нём, вот оно, ты ведь помнишь его?»       Инеж судорожно кивнула, и что-то в нём едва ли не траурно отозвалось: это облегчение. Получалось, она допускала вероятность того, что он мог воспользоваться её шатким состоянием.       «Она такая со всеми», — попытался утешить себя Каз, но от этого аргумента лишь хуже.       — Поспи ещё, — пробормотал он, отведя взгляд. — Выглядишь примерно так же, как когда я заставил тебя в шестнадцать всю ночь караулить логово Обломщиков.       — Ты ужасен в комплиментах, — беззлобно ответила Инеж колкостью на колкость, а в следующую секунду перекинулась так, чтобы коснуться босыми пятками тапочек. — Я помню, что заснула, когда было ещё светло. Мой режим давно сбился: обычно я сплю не больше семи с половиной часов.       — Обычно ты не выглядишь как труп, — прямо подметил ступающий к ней Каз.       — Спасибо.       — Всегда пожалуйста.       — Я встаю, — не терпящим споров тоном отсекла Инеж, чтобы тут же подняться с постели и выпрямиться.       Она сразу обессиленно качнулась, утеряв опору под собой. Веки сомкнулись и снова разомкнулись, как если бы поле зрения объяло чернотой. Рука вытянулась, вовремя улёгшись на лежавшее рядом трюмо, и не будь его, Инеж, скорее всего, сейчас же распласталась бы на полу.       Каз быстро смекнул: воздействие транквилизаторов всё ещё не сошло.       — Иногда мне кажется, что с шестилеткой было бы и то легче справиться, — проворчал он, устало ковыляя к ней.       — Я передам это Уайлену, чтобы в следующий раз он оставил на твою ответственность Луиса, раз так, — шутливо пригрозила ему Инеж в попытке защитить свою пошатнувшуюся репутацию.       — Ну-ну, я верну мини-советнику брата, конечно, но вопрос только в том, всеми ли частями или только оставшуюся от него половину. Ох! — воскликнул Каз, вовремя двинувшись вперёд и подхватив её в тот же миг, когда ослабшее тело накренилось вперёд, а сама Инеж приготовилась припечататься лицом об пол. — Вовремя я подошёл.       На этот раз она не стала спорить, не спешила возражать.       Где-то на задней стороне языка, у самого корня, Каз ощутил от этого осознания горечь: минуту назад, так бойко парируя и пытаясь обогнать его в их словесной перепалке, она показалась ему такой живой, такой бодрой и реальной, будто и не накачанной мощными успокоительными. Теперь же Инеж, молчаливо и чересчур послушно жавшаяся к нему, ищущая опору и шатающаяся на неровных ногах, снова напоминала потрёпанную оболочку. Худая, — худее, чем была раньше — и все краски из неё будто вытянули, пока он проглядел и позволил этому произойти.       Каз посмотрел на клочок поголубевшего неба, мелькавшего в окне. Солнце сонно возвысилось над городом и беззастенчиво врывалось в комнату жалящими кудрями, и отчасти он мог понять рвение Инеж покинуть постель даже в таком состоянии: кому захочется лежать и спать в такую редкую для Лондона погожую погоду?       — Что ещё вчера было? — как бы невзначай поинтересовалась она.       Он отвёл взор от окна, чтобы снова посмотреть на прильнувшую, глядевшую на него сквозь сонную рябь Инеж.       — Ничего… особенного, — бесстрастно отозвался Каз, подумав, что о случае с переодеванием ей лучше не напоминать, если им так благородно улыбнулась удача и она о том благополучно забыла. — Мы посидели вместе, поговорили о жизни и ты отключилась.       — Вот как, — безучастно слетело с неё.       — Вот так, — подытожил он, дав себе право на наглость и приопустив ладонь, державшую Инеж за плечо, на лопатку. — Джеспер уже знает, что я ворвался в особняк. Скорее всего, Уайлен теперь тоже. Меня, кстати, обозвали жирафом, если тебя это развеселит, — она слабо усмехнулась на услышанное, и Каз сам мягко улыбнулся ей краем рта… пока его не обрамило во мрак, пока не вспомнилось, как внезапно Инеж заснула. — Ты выглядишь более вялой, чем той ночью, когда тебя выписали. Ощущение, что тебе становится только хуже. Доктор Торнкрофт точно не прописывала тебе никакие лекарства?       — Точно, — пролепетала Инеж, когда он потянулся и коснулся ладонью её щеки, чтобы чуть приподнять её лицо и взглянуть в расплывающиеся глаза. — Это нормально, Каз. Неделя-две и я уже буду в форме, как раньше.       «Как раньше».       Каз почему-то сомневался, что хоть что-то в её жизни будет как раньше. Она больше никогда не сядет за штурвал любимого корабля, никогда не поднимет бокал за поимку новых работорговцев, никогда не освободит пойманных в неволю девочек и женщин.       Всё то, чему Инеж посвятила себя на долгие годы, обратилось в пыль.       Пыль разнесло порывом ветра в далёкую даль, во все стороны, уносясь по невидимым стрелам такого же невидимого компаса.       — Каз, — снова вырвалось из неё его имя. — Ты можешь… можешь отпустить меня?       — У тебя с утра странная жажда шмякнуться на пол, — кисло прокомментировал Каз её просьбу.       — Я не хочу падать, я хочу пойти самой, — хмуро ответила Инеж, задетая его недоверием до такой степени, что, не выдержав, сама вырвалась из его рук. Пройдя шаг, а за ним и второй, такой же неровный, как и первый, она остановилась и, видимо, поняла свою резкость: — Я буду благодарна тебе, если ты словишь меня в случае падения, но, пожалуйста, пожалуйста, больше не подговаривай Уайлена расставлять сетки где бы то ни было.       — А если ты упадёшь на лестнице? — резонно спросил Каз.       — Тогда я в полёте пару раз стукнусь о ступени и успею сломать себе шею или голову. На сетку упадёт уже то, что от меня останется, — буднично решила пожавшая плечами Инеж, не обращающая внимания на его исказившееся в ужасе и отрешённости лицо.       — Инеж! — буркнул он, торопливо проковыляв к ней, чтобы успеть словить в любой момент. — Чёрт возьми, я надену на тебя каску, раз у тебя такие грандиозные планы.       — Я её выброшу, — угрюмо ответила она.       — Не выбросишь! — холодно отчеканил Каз на её обещание. — Я приклею её к твоей туманной голове. Со спиной твоей решу позже, что делать.       — У меня есть ещё руки, ноги, лицо, рёбра… — принялась Инеж уныло перечислять все части своего тела, прерывисто ступая к выходу из комнаты.       — И их тоже придумаю, как припрятать, — горячо заверил её Каз, протянув вперёд трость и открыв ею дверь прежде, чем за ручку взялась бы ладонь Инеж. Просто так, без особой надобности — ради её мстительного взгляда, которым она немедля одарила его за эту излишнюю, практически по-отцовски душащую заботу.       Он последовал за ней, прервав свой путь только у двери в уборную. Остановившись, встал там как верный страж, сведя руки за спиной и оглядывая глотку омытого солнечным светом коридора.       Раньше было наоборот.       Это Инеж шла за ним в любой огонь, в который ему вздумалось бы пойти ради наживы. Это она исчезала вместе с ним в тенях, чтобы стать одной из них, с тем отличием, что она — самая смертоносная из той ватаги.       Время и обстоятельства всё филигранно изменили.       Сейчас Каз шёл за ней, следовал верным живым щитом, хоть и привык быть оружием.       Инеж вышла через пару минут, поправляя повлажневшие кончики волос с лица.       — Я думаю, меня спасёт только кофе, — сказала она так, будто над этим размышлением потратила всё проведённое в уборной время.       — Нормальный или тот ядрёно-сладкий ужас, который вы с Зеник пили на Рассел-сквер? — сквозь прищур уточнил Каз.       — Он мне самой не понравился, вообще-то, — серьёзно возразила Инеж, как если бы обсуждала с ним нечто чрезвычайно важное, а не обыкновенный кофе. — Я бы не отказалась от американо из GAIL’s, хотя обычная робуста с парой ложек сахара тоже подойдёт.       — Мы бы могли выйти с тобой за американо, — простодушно предложил он.       Она опустила глаза, что на свету из двух чёрных углей перекрасились в яркую яшму, и Инеж снова померкла, показалась ему такой далёкой и холодной, как звезда на ночном небе.       Озадаченный её реакцией, Каз возвысил правую бровь.       «Теперь что? — отчасти недовольно, а отчасти сокрушённо поразмыслил он. — Она думает, что я слишком жадный, чтобы купить ей утренний кофе?»       И пускай Каз этого не показывал, но от догадки, почти ставшей правдой, тянуло взреветь и впиться пальцами в корни волос. Неужели она забыла о корабле, который он выбил ей через неделю после происшествия с Кювеем Юл-Бо? Или то, что он дал слово присылать ей деньги, лишь бы она возвращалась в Лондон («не оставляла его», — хотелось дополнить, но взращенная Бочкой гордыня сопротивлялась).       — Я… — протянула Инеж, и он в тотчас отбросил все мысли. — Я не хочу выходить из особняка.       Пришёл черед вскинуться и левой его брови.       Каз осмотрел её, в очередной раз отмечая, как поблекла некогда сверкающая, отливающая тёмно-медовым оттенком бронза тонкой азиатской кожи. Какое впечатление болезненности Инеж воспроизводила, больше не напоминая того бравого капитана, которым её славили вызволенные рабы, какой тщедушной она казалась.       — Когда ты в последний раз была на улице? — и, покрутив шестерёнками в голове, дополнил: — Не считая того, как ты переехала из больницы сюда и как мы позавчера говорили с тобой на балконе.       — Я выходила в сад, — неуверенно произнесла Инеж. — Со слугами, правда. Иногда с Джесом.       — За территорию особняка, — внёс Каз немного ясности в свой вопрос.       Губы её сжались в тонкую линию, и про себя он зачем-то заметил: она всё избегала сталкиваться с ним взглядом, словно боялась увидеть там нечто разрушительное.       — В ту ночь в Тилбери, — наконец вымолвила Инеж.       Две недели назад. Все остальные дни она забивалась то в одном помещении, то в другом.       Каз тягостно вздохнул, выпрямив спину на манер стрелы, которую готовились пустить за необъятную грань их немилосердного мироздания.       — Ты бы могла выйти, пройтись. Уверен, прислуга хорошо проследит за тобой, — это было ложью, хотя он и не знал ничего о физической подготовке работников Уайлена: по необъяснимой причине Каз не мог доверить им сохранность Инеж, если вдруг её настигнет опасность в закромах Лондона.       Она покачала головой, отвергая его идею.       — Пока что я не могу чувствовать себя в безопасности, будучи в открытом пространстве среди… кучи незнакомых людей, — голос Инеж в конечном итоге дрогнул, выдавая: она до сих пор напугана происшествием в Эссексе и, вполне возможно, ему придётся видеть страх в её глазах ближайшие недели, месяцы и, если не повезёт, — им обоим — то и годы.       Поразмыслив над её словами, Каз понимающе кивнул.       Страх прикосновений. Страх толпы незнакомцев.       Он не верил в судьбы как несмышлёный мальчишка, но как же иронично, что из всех людей этого мира именно им двоим пришлось встретиться на пути друг друга.       — Ладно, — отрывисто произнёс Каз, протягивая к ней ладонь и осторожно, на грани ощутимости, касаясь её плеча. — Пойдём вниз. Джеспер очень не обрадовался, обнаружив, что я ночевал в твоей комнате, и почти обвинил меня во всех существующих грехах.       — Ты сам по себе ходячий грех, Каз, — поделилась Инеж своей гениальнейшей мыслью.       Он ответил ей самодовольной, намеренно невозмутимой ухмылкой.       — Я польщён тем, что слышу это от тебя.       И всё-таки на лестничном пролёте Каз напрягся. Хотелось инстинктивно протянуть руку, подхватить, когда почудилось, что недомогание взяло верх и её нога опасно покосилась, но в который раз терпение доказало свою исключительную эффективность: он отвадил себя от этой мысли. Стоял близко — ближе нужного. Достаточно, чтобы Инеж была уверена, что ей не угрожал короткий и болезненный вояж по ступеням.       Дикость. Когда в последний раз он так трепетно обходился с кем-то Каз не помнил. Сейчас это одновременно что-то прозаическое и что-то — из ряда вон. Порушенный образ Грязных Рук, который остервенело, на манер раненого зверя, кричал в нём.       В прихожей Каз отступил почти незаметно, но смиренно оставил ей небольшую полосу пространства. Ближе к кухне — отшагнул ещё, и присутствие кого-то — лишнего — рядом свело всякое стремление в бессознательный тупик.       Первым их заметил наливающий молоко в чай Уайлен.       — Доброе ут… и давно ты тут? — не успев поприветствовать до конца, едва удивлённо спросил он у зашедшего к ним Каза.       — Со вчерашнего вечера, — бесцветно отрапортовал он, мельком посмотрев на Джеспера, глядевшего на него в ответ с подозревающим прищуром.       Кажется, его вторжение так и не осталось без внимания.       — Ты бы мог сказать, мы бы подготовили тебе… отдельную комнату, — оповестил стрелок.       — Зачем? Мне и одной было достаточно. Инеж, я же тебя не стеснил? — со спокойной совестью хмыкнул Каз.       С другой стороны, он бы, может, и не отказался от другой комнаты с отдельной кроватью, но после стольких вынужденных ночёвок в местах, совершенно не подходивших для сна, кресло всё же вполне неплохая альтернатива кровати.       — Нет, всё было хорошо… Доброе утро, — последнее было адресовано уже Джесперу и Уайлену.       — Доброе, — ответил юный советник, смягчившись и попытавшись придать голосу больше энтузиазма. — Что-нибудь хочешь?       Инеж не успела ответить, как руки Каза аккуратно улеглись ей на плечи, а его скрежет оборвал её на полуслове.       — Да, она хочет кофе из GAIL's и мы как раз собираемся за ним выйти, — выразился он яснее некуда.       И от него не укрылось, как она вздрогнула, громко втянув в себя воздух. Не укрылось и то, как Инеж откинула голову, чтобы посмотреть на него. Как будто хотела сказать одним взором: «ты забыл, что я сказала тебе пару минут назад?»       Каз не забыл. Каз не забывал ничего из того, что она ему говорила.       Может, в этом и суть.       Подносивший чашку кофе к губам, Джеспер застыл, поочерёдно глядя то на него, то на Инеж.       — Что ж, — кашлянув, заговорил он спустя полминуты напряжённого молчания. — Хорошо.       — Это был простой факт, а не просьба о разрешении, Джеспер, — сухо процедил Каз.       — Как бы там ни было, — со спешкой отмахнулся рукой стрелок, в грозовых глазах которого чванливо заплясали пробудившиеся черти, — можете идти. Благословляю вас, так сказать.       — Не жди от меня благодарственного поклона, — фыркнул он.       — О, а жаль. Не каждый день же тебе сам Грязные Руки кланяется, — деланно смутился Джеспер, со сдержанной улыбкой прижавшись к спинке стула.       — Если я когда-нибудь поклонюсь, то только если мне прострелят оба колена. Инеж, пойдём, — последнее прозвучало чуть мягче, но лишь чуть.       Она что-то просипела, — и не понятно, кому именно — не то желая возразить, не то от безысходности, но каких-либо гордых протестов от неё Каз так и не получил.       Инеж встала медленно, но вопреки всем затравившим организм медикаментам с тем изяществом, за которое он когда-то так высоко оценил её. Протараторив что-то, отдалённо напоминающее прощание, она просеменила за ним, исчезла за порогом просторной кухни и опрометью взглянула на него с чем-то, что впору трактовать как непонимания с трудом заметными — но всё же существовавшими — вкраплениями осуждения.              Каз не мог винить её. Не мог, когда часть его увещевала не строить из себя босса, каким он для неё когда-то был, и отдать законное место тому человеческому, что пробуждалось в нём столь изредка.       Он открыл дверь, отделявшую их от внешнего мира. Немного помыкавшись, Инеж несмело ступила дальше, обошла ступени и взглянула на распахнутое небо так, как если бы над ней возвысилась фигура смертоносного противника. Казу не дано улавливать людские чувства, но он осознавал до того яро, будто все её ощущения и эмоции стали обоюдными: эта своеобразная оторопь усилится, как только они обойдут врата, охватывающие территорию особняка. Они схватят её в свои тиски с новой силой, и будет это, наверное, близко к ледяным волнам Темзы, которые ранее настигали его при каждом прикосновении.       Стоило им пройти чуть дальше, как где-то под ним послышался вздох.       — Ты же… — начала Инеж робко, когда они вышли из участка земли, принадлежавшей Ван Экам. Как вдруг, нахмурившись, спросила с укоризной и строгостью: — Зачем мы вышли? Я же сказала, что мне не комфортно за пределами особняка.       — Ты собираешься просидеть в нём до самой старости? — с демонстративной чопорностью спросил Каз.       — Я… ну… нет… — попыталась Инеж произнести что-то членораздельное, но вырывались из неё только обрывистые, неясные и короткие фразы.       — Раз нет, — он незамысловато дёрнул плечом, — то давай пройдёмся до пекарни. Насколько я знаю, в такое время всё должно быть свежее, чем после обеда или по вечерам.       Инеж покачала головой, всем видом выдавая несогласие.       — Это не самый подходящий для меня момент, чтобы выйти в люди, — слабым и треснувшим голосом сказала она, поправляя пряди. Затылок Инеж сейчас венчал большой пушистый пучок, и, как она привыкла и любила делать, у висков свисали и обрамляли худое лицо две пряди. Что-то от этого потеплело и обнадёжило Каза: травма, оставленная столкновением с Гинсбергом, не уничтожила её полностью.       — Ты покроешься плесенью, если будешь сидеть и ждать его, — стыло, нарочно копируя манеру речи того себя, который говорил с ней лишь как со своим подручным-пауком, заметил Каз. Неожиданно для себя смягчившись, он вздохнул и произнёс мягче, сорвавшись на извращённое подобие нежности: — Тебе не стоит переживать. Никто не нападёт на тебя в толпе… особенно когда я с тобой.       Это должно было обнадёжить её. Должно было придать уверенности, напомнив, что с его-то клондайком кровавых похождений ни один человек в Лондоне не осмелится взглянуть на неё иначе, как на опасность.       «Ну же, — мысленно вознёс Каз к ней мольбу. — Скажи, что ты понимаешь это. Скажи, что ты уверена во мне».       Как тогда, на «Феролинде», когда он ещё был надменным мальчишкой, отвергающим свои чересчур предсказуемые чувства. Как когда он до скрежета нуждался в её признании, а потом разочарованно отводил глаза, не получив желаемого.       И скорбное дежавю поглотило его даже спустя шесть лет.       Инеж вяло кивнула, перед этим явно потратив какое-то время на раздумья, и Каз отвернул взгляд в другую сторону — точно так же, как сделал семнадцатилетний он, вместо её веры получив заданный совершенно не по теме вопрос.       Однако возлагать на него надежды было глупой затеей. Столько раз выдолбленная в камне истина, но Каз отчего-то о ней периодически забывал, хотя сам же и создал из ничего, высек её. Прежде, чем исчезнуть из Британии и больше не связывать себя с Отбросами никакими контрактами, Инеж немереное количество раз оказывалась в опасности по его вине. Думая об этом, Каз сразу уносился в рябые туманы и силуэты ив, среди которых она стояла и с нарочитым бесстрастием произносила: «Ван Эк собирался сломать мне ноги». Ему так и остались неведомы подробности, причинили ли ей физическую боль перед тем, как реализовать задуманное, но самого знания о планах Яна было достаточно.       Как и того, что Инеж в следующую минуту вскинулась, впервые за все годы повысила на него голос и прямо спросила, пришёл бы он за ней в случае, если бы её по-настоящему сломали.       Она не надеялась, что он придёт. Она была уверена, что он немедля ответит холодным возражением и жестоко напомнит, что с учётом выплаченной за её освобождение цены от неё требовались только ловкость и скрытность, которой она лишилась бы без ног.       И Каза ломало это понимание, даже если он того не показывал.       «Но ведь за шесть лет…» — подумал он, но так и не довёл мысль до конца, запнулся.       Почему — не знал. То ли оттого, что посчитал эти шесть лет чем-то эфемерным, не компенсирующим все причинённые в прошлом обиды, то ли потому, что ощутил, как ручонка Инеж обвилась вокруг его руки и улеглась на сгиб локтя. Настолько внезапно, что Каз удивлённо и недоверчиво взглянул на место их соприкосновения, желая убедиться в действительности происходящего.       Всё оказалось всамделишным. То, что она прильнула к нему в поисках чувства безопасности — тоже.       Каз вздохнул, укладывая свою ладонь на её, тщедушную и едва ли не трупно-холодную, нетронутую солнцем, в сияние которого Инеж сидела в особняке.       Возможно, с ним — с ними — не всё потеряно.       — Мы идём очень медленно, — вдруг зачем-то подметила она вслух, когда они шли мимо рядов терракотовых зданий Кенсингтона.       Это правда, как ни глянь. Привыкший передвигаться беглым ходом вопреки хромоте, теперь Каз брёл несвойственным ему прогулочным шагом, не прокладывая в голове никакого подобия маршрута.       — Ты можешь идти быстро? — преспокойно полюбопытствовал он, на что получил не двусмысленное покачивание головой. — Тогда будем идти медленно.       — Ладно, — просто согласилась Инеж.       — Но мы можем срезать путь, чтобы не проходить лишние пару километров, — дополнил Каз, отстукивая кончиком трости дробь по асфальтной глади.       Не дожидаясь от неё ответа, он свернул к узкой тропе, расположившейся между двумя домами.       По ту сторону жизнь кипела — спешила куда-то и не останавливалась — совсем другая, отличная от той размеренности и унылой безмятежности, оставшейся за их спинами. Здесь люди — бурный, шумный и живой ручей — сливались в говорливый, пестрящий поток, красные двухэтажные автобусы маячили среди автомобилей разных марок, а над улицами возвышались бандинги, увенчанные чередой британских флагов.       Граждане сливались в одно сплошное пятно.       Мелькали сотни незнакомых и безынтересных лиц.       Но Каз, так уж вышло, почувствовал в этом переполохе, как стиснулись пальцы, державшие его за локоть, как единственную стабильную точку в пространстве за пределами особняка. Почувствовал страх с той же филигранностью, с какой акулы чуяли кровь, растёкшуюся по воде, и по той же причине сжал её ладонь сильнее.       — Всё хорошо, — обнадёжил её Каз, оглянув толчею, просканировав на присутствие нежеланных лиц. — Всё хорошо. Я тут.       Ему хотелось сказать, что люди не опасны. Каз промолчал.       Ему ли, когда-то потерявшему брата из-за напыщенного старика-ирландца, не знать, какие злые помыслы могли скрываться в этих пустых мозжечках?       Оставалось только искренне сожалеть, что он не вернул Инеж её кинжалы.       — Пошли, — выдал Каз, ведя её за собой по дороге, когда светофор вовремя заискрился зелёным.       — Каз, — выдохнула она, да так, что удивительно, как он её вообще услышал, — а люди вокруг…       — Они ничего тебе не сделают, — отсёк он неизменным правилом, точно иначе быть и не могло, — а даже если попробуют, то этот район в скором времени переименуют в какой-нибудь Рэд-стрит, в честь соответствующего цвета, в который он окрасится.       Инеж промолчала, не прокомментировав его клятвенную угрозу.       Да, правда, если кому-то взбредёт в голову на практике напомнить ей, насколько погряз их мир в многочисленных людских пороках, Казу будет крайне необходимо провести воспитательную беседу с каждым гражданином и иностранцем по отдельности, самым доступным способом. Совместив приятное с полезным: дисциплинарный выговор и лёгкий сужающийся дискомфорт в дыхательном пути.       Но пополнять «послужной список» новыми, разрабатываемые на ходу зверствами, ещё рано.       Толпа являла собой некий спусковой крючок в её деформированной исказившейся системе. Что-то схожее Каз испытывал с мокрой кожей раньше, страдая от гаптофобии.       «Надо бы всё-таки отвести её подальше от скопления людей», — разумно решил он, сворачивая к переулку.       Идея прокатиться с ней по двухэтажному автобусу — дохлый номер, хотя логичнее было бы усадить её в свою машину и доехать до GAIL's на ней: час-пик только-только прошёл, но что-то подсказывало ему, что дабл-декеры всё ещё переполнены рабочими и студентами, опаздывающими на работу и учёбу.       Каз хорошо знал Лондон. Вылазки по чужим домам и прочие бандитские авантюры сказывались на его внутренних ориентирах, но он смог бы безошибочно назвать имена районов, парков и достопримечательностей, если бы перед ним положили абсолютно пустую карту города. Лондон был огромным лабиринтом, состоявшим из аллей, переулков и павильонов, и за проведённые на этих улицах годы Каз успел изучить всевозможные короткие дороги до места назначения.       Свернуть за угол. Обойти сохранившуюся со времён Второй мировой войны телефонную будку, которую молодёжь успела изрисовать. Очутиться в местности, где численность людей сокращалась до нескольких, проходящих мимо.       Почувствовать, как хватка Инеж на его локте ослаблялась.       Поставить галочку на пункте «избавиться от раздражителей».       В конце назойливо маячило ещё «дойти до пекарни», но вскоре и он был выполнен: вдали мелькнула знакомая вывеска GAIL's, а вместе с ней и широкая кроваво-алая ширма, прикрывающая столики и стулья от солнца и дождей. И самое главное во всём этом — монументальные золотистые окна, открывающим вид на полки со свежеиспеченными хлебами разных видов и выпечкой, украшающей витрины пока ещё не переполненной пекарни.       — Дошли, — победоносно оповестил Каз, ведя её за собой. — Тебе стакан большой или маленький?       Он услышал только невнятное бормотание.       — Маленький, — что-то промямлила она.       — Хорошо, возьму средний, — заключил он, вспомнив, как приехавший из Манчестера Хельвар, пожив с Ниной, в порыве эмоций как-то раз рассказал им обо всех прелестях отношений. Джеспер ещё усмехнулся на его причитания и порадовался, что у него не девушка, а парень, и зачем-то посоветовал Матиасу следить за своей возлюбленной получше: Нина ведь как бы тоже на два фронта.       Зайдя внутрь, Каз тут же ощутил, как в пекарне пахло кофеином и корицей.       Иронично, что он не просто пришёл сюда, а ещё и приволок с собой Инеж. Раньше Каз предпочитал обходить места, настолько контрастирующие по атмосфере с заведениями Бочки. Что-то сменилось, наверное, когда Зеник притащила их всех в GAIL's, впервые снова оказавшись в Лондоне после их с Матиасом переезда в Манчестер. Каз не назовёт их друзьями, как бы Нина ни нарекала их воссоединение «дружеской посиделкой», но в пекарню он после этого возвращался, чтобы купить нехитрый быстрый перекус на обеденный перерыв.       Как ни странно, внутри Инеж, даже будучи так близко с незнакомыми людьми, практически не напряглась. Он посчитал это за небольшую победу.       Расплатившись за заказ, Каз передал ей бумажный стакан американо и пакет её любимого миндального круассана. Себе же он взял сандвич и чёрный кофе, словив на себе взгляд находившейся самую малость в замешательстве Инеж, когда он посыпал питьё двумя стиками сахара. Неудивительно: в Бочке Каз всегда пил это ужасно-горькое пойло, лишённое всякого намёка на сладость.       — Не смотри на меня так, будто я отрастил вторую голову, — безукоризненно произнёс он, любезно приоткрыв ей дверь и подумав, что всё-таки скорчится, если ей придёт в голову назвать его джентльменом.       — Это было неожиданно, — попыталась защититься Инеж. — Никогда раньше не видела, чтобы ты ел что-то слаще, чем яблоко, и то с ним я тебя застала всего раз в жизни.       Каз хмыкнул.       Не будь ему так чуждо это всё, он бы рассказал ей, как в детстве так объелся сладостей, что не мог больше смотреть даже на мёд… целых три дня. После, увидев, как отец вернулся из Эдинбурга с огромной коробкой шоколадных сливочных помадок, совсем забыл, что его всего пару минут назад до тошноты воротило от всех сладостей мира.       Они обошли людные места, и вскоре Каз с облегчением заметил, что ей стало легче передвигаться и не опасаться бродивших рядом чужаков. В какой-то момент Инеж, обретя утерянную смелость, отпустила его локоть и прошла вперёд, осматривая окрестности с некоей жадностью, будто видя всё в первый раз за десять лет. Каз подумал, наблюдая за ней: может, это она и имела в виду, утверждая ещё в особняке, что её спасёт только кофе?       «Надо бы купить ей ещё десять стаканов», — поставил он себе цель.       Или же найти кофе-машину как ту, что и в GAIL's.       — Давай присядем, — предложила Инеж, заметив пустующую скамейку на причале Виктории.       Каз не стал препираться и тянуть её в противоположную сторону, припоминая о её приступах недомогания.       Момент и впрямь неплохой, чтобы уединиться у пока ещё кроткой и мирной Темзы, какие бы воспоминания та река ни таила в себе. Солнце лилось каскадом, касаясь водной простыни своими маслянистыми, блекло-янтарными пятнами, пока под возвысившимся над стихией Тауэрским мостом плыли собравшие толпу туристов катера.       Сделав глоток кофе, он посмотрел в аквамариново-зелёную речную даль, а через полминуты повернулся к ней.       — Тебе помочь? — участливо спросил Каз, наблюдая за тем, как она раскрывала пакет с круассаном, и вспоминая о том, что ещё вчера Инеж не могла без помощи переодеться.       Но она отвергла его помощь:       — Всё в порядке, — поспешила Инеж разубедить его в своей хилости. — Больные пальцы — не самое худшее, с чем мне приходилось сталкиваться.       Заветный круассан скоро был освобождён и показан миру.       Каз же отвернулся, отчаянно хватаясь за её последнюю фразу.       «Больные пальцы — не самое худшее, с чем мне приходилось сталкиваться».       Да, определённо, это мелочь сравнительно со всем, что она переносила за два года с Отбросами с ним: вывихи после неудачной слежки, — и его отстраненное недовольство её беспечностью — синяки на теле после драк, вражеские ножи в боку и других участках слоя кожи, под которой скрывались жизненно важные органы. Если вспомнить о том, как он подтолкнул её карабкаться шесть этажей по раскалённой шахте ровно через пару суток после её трёхдневной комы, то его предложение помочь раскрыть пакет с выпечкой выглядело слегка смехотворно.       «Прошло шесть лет…» — думалось возразить не имеющему ни плоти, ни крови голосу, но Каз почему-то так и не возразил, не смог.       Он никогда не спрашивал себя так глубоко, как переносила Инеж все его вербальные атаки и напускное равнодушие. Не спрашивал, насколько глубока оставшаяся от его поступков рана и как часто она вспоминала обо всех его осечках, сопоставляя с поступками в настоящем времени.       — Я думаю, — вырвал его из раздумий голос Инеж, — что всё-таки попытаюсь выйти в город самой. Позже.       Каз снова посмотрел на неё, прогнал прочь все безрадостные умозаключения и позволил себе просто порадоваться тому, что в ней мелькнула давняя бравада.       — Я приду вечером и верну тебе кинжалы, — пообещал он, вселив в себя надежду, что она использует их только как оружие, а не для вскрытия вен.       — Тогда точно попытаюсь, — тут же озарилась Инеж от услышанного. — Ты же их не поцарапал, надеюсь?       — Превращаешься в Джеспера с его револьверами, — с наигранной укоризной осадил её Каз.       Она не ответила, блаженно отпив заветный американо. За ним и откусив выпечку.       И отчего-то Казу почудилось, что тогда же все вытянутые краски вернулись к ней обратно.       — Знаешь, до этого момента я даже не думала, что была такой голодной, — бодрее отозвалась Инеж, довольно уплетая круассан.       Каз верил ей. Не мог не поверить.       В больнице она ела совсем немного. Поклевав — тут же отказывалась, утверждая, что больше ничего не лезло, и даже в день выписки в особняке Инеж намеренно покрошила вилкой кусок пирога, чтобы создать видимость сытости и уйти.       — Мы можем купить что-нибудь ещё, — озвучил Каз идею.       — О, нет, ты меня так совсем ведь откормишь, — вяло хихикнула она.       — Звучит как неплохая мысль, — буднично пожал плечами он, лениво раскрывая свой завтрак и ловя себя на осознании, что он ещё ни разу так рано не забивал желудок чем-то кроме кофе. — Ты похожа на скелет.       — Я уже говорила, что ты ужасен в комплиментах? — деланно насупилась Инеж, пробуравив его изучающим взглядом. — И если говорить про скелет…       — Я не худой, я жилистый, — с самодовольством отметил Каз, уже зная, что услышит.       Он бы добавил: «ты ведь знаешь, ты ведь видела», но в свете последних событий в её жизни такое можно трактовать совсем не так, как он предполагал.       Какое-то время они молчаливо смотрели на Темзу. Люди вокруг то появлялись, то исчезали, то проходили мимо, то останавливались, чтобы взглянуть на знаменитую реку и сделать фотографии. Каза потянуло сорваться на глумливый смешок: он жил в Лондоне столько лет и давно привык к этому виду, а для кого-то это повод взяться за камеру.       — О чём задумался? — неожиданно обратилась к нему Инеж.       — Мм? — не сразу выйдя из прострации, промычал Каз. — Ни о чём.       — Не поверю. Ты всегда о чём-то думаешь.       Он и правда думал. Он всегда думал, видя Темзу.       Думал о высоченных стальных волнах, думал о холоде, думал о трупах. В первую очередь — о трупе Джорди, на котором пришлось, барахтаясь, переплыть немалое расстояние, но теперь это воспоминание не вызывало у него того тактильного ужаса, какой строптиво преследовал Каза раньше.       И вот бы, хоть раз, Инеж бы смогла вытеснить собой эти мысли.       — Думаю о том, как для меня это непривычно: сидеть вот так с чашкой кофе на причале и не думать о работе, — ответил Каз, и в какой-то степени враньём сказанное ни разу не являлось: для него это и впрямь непривычно.       Инеж кивнула, соглашаясь с его замечанием.       Те два года, прожитые в банде, она видела его на заре либо погружённым в работу, либо поднимающим её с кровати и подгоняющим на новую миссию, пока она сонливо тёрла глаза и не смела жаловаться на недосып.       — Мне кажется, я ни разу не видела тебя отдыхающим, — призналась Инеж, подтянув ноги чуть ближе к скамье. — Я помню, как это выглядело, когда я ещё была с Отбросами: даже когда ты не работал, ты всё равно выглядел так, будто работаешь.       — Потому что кто-то в нашей банде должен был думать, — разумно подметил Каз.       — Джеспер сейчас бы оскорбился, — самую малость угрюмо произнесла Инеж, заступившись за друга.       — Тогда хорошо, что его здесь нет, — простодушно ответил он.       — А Аника?       — Она, по-моему, вообще никогда не думала, слишком занятая тем, чтобы исподтишка смотреть на меня. И под чем я всё-таки был, назначив её на пост лейтенанта…       — А что насчёт меня тогда? — хмыкнула Инеж.       Каз покосился на неё периферией зрения, да так, чтобы она обязательно увидела хитринку в его бурых глазах.       — А ты слишком много спорила со мной, чтобы считаться разумной, — степенным тоном Грязных Рук шутливо упрекнул он её.       — Какая несправедливость, — наигранно обиделась Инеж.       — Жизнь вообще полна разочарований.       — Ты меня ранил до глубины души своими словами.       — Могу купить тебе два литра этого американо, чтобы зарыть топор войны.       — Спасибо, обойдусь, — запротестовала Инеж, принявшись вытаскивать круассан из пакета.       Вытащив — отломила нижнюю часть, почти половину от всей выпечки, и, к неожиданности для Каза, миролюбиво протянула ему.       — Вот, — с театральной пафосностью провозгласила Инеж. — Пусть будет круассан мира, раз мне открылась тайна, что ты не равнодушен к сладкому.       — Мне казалось, ты была голодной, — сглотнув, напомнил Каз.       — Мне хватит половины, поверь.       Каз издал смешок, на этот раз совсем не лукавый.       — Знаешь, — протянул он колко, — раз хочешь сделать выпечку символом нашего мира, то в следующий раз лучше сделай это через викторианский бисквит. А то с британцем мириться круассаном…       — Да, ты прав, в следующий раз предложу тебе чашку чая, как принято у британцев. Без сахара, а сверху ещё литр молока налью, — с липовой острасткой прервала его речь Инеж.       Он скривился так выразительно, что она победно улыбнулась.       Каз покачал головой, будто отгоняя образ забитого молоком чая, и смиренно взял предложенный кусок. Пальцы сомкнулись на мягком, ещё тёплом листовом тесте, и на какое-то мгновение он так и замер, самому не понимая, отчего же этот жест показался ему таким странным и необычным. Может, виной тому то, что за всю свою жизнь он делил с людьми деньги, оружие, риски и кровь. Делил койки в самых отвратительных для ночёвки местах, делил укрытия от непогоды и планы, которые могли запросто закончиться виселицей.       Делил, когда это было необходимостью и для него, и для противоположной стороны.       Но не… это. Не завтрак на двоих. Не половину круассана, которую протянули ему просто потому, что захотели, и не ждали от него ни платы, ни выгоды.       Каз отвёл взгляд и откусил кусок прежде, чем мысли успели зайти слишком далеко. Бурлившая в метре от них Темза неспешно катила свои воды мимо набережной. Где-то вдали зычно прокричала одинокая чайка, выбравшаяся на поиски пропитания. По Тауэрскому мосту, мелькавшему небольшой кляксой с их места, ползли автомобили.       Инеж сидела рядом, щурясь на солнце.       Наверное, это первый раз за последние дни, что он видел её такой безмятежной.       «Так вот, как это ощущается, — посмотрев на неё, поразмыслил Каз, следя за тем За тем, как ветер игриво шевелил выбившиеся из пучка смольные пряди. За тем, как она держала стакан обеими руками, будто грела о него больные пальцы. За тем, как постепенно канула в небытие болезненная скованность из её движений. Будто выход в город, поход в пекарню и несколько минут у набережной действительно возвращали её обратно. — Когда всё так… правильно».       И что-то в этом отзывалось облегчением. Невиданным, почти опасным, но таким желанным, таким, которого Каз давно уже не ведал, хотя так хотел, так стремился его ощутить.       Он поспешил отвлечься и развернул свой сандвич. Несколько секунд Каз рассматривал его так, будто столкнулся с особенно сложной математической задачей (впрочем, это не удивляло. Поговаривали, что женщины подобным замкам, и Каз, который был в их взламывании асом, мог со всей ответственностью сказать, что Инеж — тот замок, взломать который ему почти не под силу). Немного подумав, он без лишних слов отломил примерно часть и протянул ей.       Жест вышел немного неловким, но не остался незамеченным.       — Я не знаю, что едят непальцы, да и в пекарне ничего такого не было, — как оправданием слетело с Каза, — поэтому прими как символ мира этот сандвич.       Что ж, это… самое абсурдное из всего, что ему приходилось говорить.       Но Инеж, по всей видимости, оценила этот момент.       — Спасибо, — поблагодарила она, с благоговением принимая половину его завтрака, почти бережно, будто он протягивал ей нечто невероятно ценное.       Они ели молча ещё некоторое время. Не из-за отсутствия слов — они давно не были чем-то настолько ненужным, эфемерным, что не находилось нужды их произносить.       Темза текла рядом, отражая голубое небо так, будто ничего другого в мире не существовало.