Глава 6. «В Лондоне сидели двое».
3 июня 2026 г., 22:57
Примечания:
А в этой главе у нас снова тайм-скипы. Попытайтесь не затеряться Х)
Он отказался от стакана коньяка флегматично и коротко.
Женщина напротив — его союзница (или же кто-то на союзницу походивший), но выплеснутый яд в напиток можно ожидать и от неё.
— Значит, — не сказала, промурлыкала она, хотя звалась Павлином, — тебя привлекла рысь?
Каз хмыкнул, сомкнув руки на навершии трости. Свинцовый ворон, венчавший её, смотрел на Танте Хелен прожигающе, будто выдавая всю филигранно скрытую мимику хозяина.
Ситуации страннее не придумаешь.
Он сидел в одном из самых дорогих борделей Бочки и пытался выкупить работницу.
Каз находил подручных в банду в любых местах, любых дырах Лондона, но, мать его, не в домах удовольствий.
— Насколько я знаю, бордели не запрещают выкупать их работниц, — бесстрастно напомнил он.
— Ох не зна-а-аю, Бреккер, — елейно протянула Хелен, пригубив немного коньяка. — Появление рыси стало звёздным моментом для «Зверинца». Она продаётся лучше, чем остальные мои шлюхи. Но, в общем-то, я могу понять тебя как мужчину, — и её губы враз исказила недобрая, приторная ухмылка. — Грязные Руки всегда хочет то, к чему тянут руки другие, даже если оно ему особо не нужно.
Она выпрямила спину, напоминавшую струну скрипки, но Каз догадывался: это всё корсет.
— Как наиграешься, — продолжила она, — можешь вернуть обратно.
— Хелен, — сквозь зубы процедил Каз.
Танте Хелен с притворной скромностью хихикнула в ладонь на его недовольство.
— Хаскель уже в курсе? — зачем-то спросила она, хотя знала ведь, знала, что без Хаскеля ему не позволено ступить и шагу (впрочем, Каз очень часто плевал на это «нельзя» с самого Биг-Бена).
— В курсе, — отрезал он, умолчав обо всех проклятиях, которые ему довелось услышать от босса. — Девчонке четырнадцать, — резко всплыла в его голове информация из досье, которое Хелен протянула ему пару минут назад. Оттуда же ему довелось узнать, что девушку звали Инеж и что родом она из Непала.
— Почти пятнадцать, — невозмутимо поправила Хелен, точно это и впрямь важно.
— Рабыня, — только и сказал Каз тем тоном, дающим знать, что ни во что другое он не поверит.
— Что такое, Бреккер? В тебе заиграли какие-то морали, о которых Бочка не знает? — хохотнула его собеседница с долей злорадства, зажигая очередную ароматическую свечу.
Сплюнуть бы, что от мешанины запахов у него сейчас начнётся мигрень.
— Мне всё равно, — сорвалось с Каза, и, если так посмотреть, то ложью это не являлось.
Но пусть Хелен дала ему весьма неоднозначный ответ, факт оставался фактом ещё вчера, когда она предложила ему помощь: девчонку украли и перевезли в Британию контрабандой.
Ей что-то надо было — Каз знал это, понимал. Не глупый ведь.
Пусть бордель и татуировка павлиньего пера клеймили её хлёстко, он догадывался: предложение о помощи не подразумевало помочь снять напряжение в одной из приватных комнат (да и попробуй она взять его за локоть и потащить за собой, он бы немедля оставил от неё кровавое месиво с крошкой из костей).
Каз поможет ей.
Не сейчас. Не сегодня. Не завтра. Не через месяц.
Не из добрых побуждений даже.
Сначала — забрав что-то, взяв то, что она могла ему дать взамен на свободу сначала частичную, а позже, если ей удастся дожить до этого дня, полную.
— Будь осторожнее, — вдруг фыркнула Хелен. — Эта плутовка один раз пыталась сбежать. Коббет поймал её, когда она почти пересекла территорию Бочки.
— Она может сбежать. Один раз, — подчеркнул он последнее. — Только один, Хелен. Потому что потом бежать ей будет не на чем.
Глаза Каза опасно сверкнули.
— Поэтому можешь не беспокоиться, — и, как обещанием, которого он тогда не осознавал: — Я не дам ей уйти.
* * *
Тогда ещё Каз не знал, что не позволит ей уйти по одной причине. Чтобы однажды отпустить её самому.* * *
Наверное, это первый раз, когда за последние дни в Лондоне пошёл дождь. Небо исчеркало грифельным штрихом туч, скрывших собой солнце, влага пролившей слёзы природы отзывалась моросью, и столицу во мгновение ока окунуло в промозглый перламутр, которым так славилась Англия. Для Каза погода, однако, не стала поводом отлынивать от работы. — …и я ему говорю такая… — Аника, я выразился на чистом английском: твои безнадёжные попытки прибрать к своим рукам какого-нибудь богача-туриста мне не интересны, — перебил её по телефону Каз, рассматривая записи с камер видеонаблюдения. Аника фыркнула в ответ на его чопорность. — Ну и сухарик ты, Бреккер! — ляпнула она. — Этот сухарик тебе когда-то нравился, — парировал Каз. — Молодость дана на то, чтобы делать ошибки. — Поговорим об ошибках, когда кто-то из посетителей притворится арабским шейхом и контрабандой продаст тебя талибам, — хмыкнул он, попутно с прищуром проследив за действиями крупье и понадеявшись, что он не принесёт казино тех же проблем, каких принёс ему Ройакке много лет назад. — Не дождёшься! — капризно запричитала Аника. — Меня так один уже пытался в Эмираты позвать на роль четвёртой жены. Я за ним целый марафон с пистолетом пробежала. — Мхм, — намеренно безразлично промычал Каз. Не слушая бесконечный лепет лейтенанта, он перекрутил запись на минуту назад. Остановив в нужный момент, Каз увеличил масштаб до испещрения обзора пикселями. Поправив очки, он чуть смежил веки, вцепившись взглядом за одну подозрительную фигуру. — Аника, — заговорил Каз, снова прервав её бессмысленный поток, — у твоего того казановы из Монако голубые глаза, говоришь? — Как мило, что ты запомнил. Получается, слушал меня, да? — довольно хихикнула она. — Сожалел, что не родился глухим, — безжалостно поправил собеседницу Каз. — У него была гавайка, верно ведь? Красная, в белый цветок. — Я на одежду особо не смотрела. Мне больше нравились его прекрасные небесные глазищи и обещание купить коктейль. — Тогда я лично подарю тебе эти «прекрасные небесные глазищи» в бархатной коробке. Твой монегаск оказался настолько обаятельным, что один из крупье решил помочь ему заработать лишние шестьдесят тысяч фунтов. Очень трогательная история. Для него она закончится увольнением. — Чего-о-о-о-о-о?! — заорала Аника на том конце. Казу пришлось отвести в сторону телефон и недовольно потереть ухо. — Каз! — завизжала она снова, на этот раз более жалостливо. — А можно глаза не трогать, а? Можно хотя бы просто пальчик чиркнуть и всё, а то жалко такую красоту портить. — Пальчик чиркнуть слишком не по-нашему, лейтенант, — с деланной чинностью отметил он, убирая с экрана целую сеть из десяти записей видеокамер. — Перекинь файл с видео Реддеру. Я свяжусь с ним позже, чтобы он собрал остальных пауков и прочесал Лондон в поисках нашего уроженца из Монако. Что-то мне подсказывает, что он ещё не вернулся к себе домой, если он, конечно, и правда монегаск. Вкусившая разочарования Аника притворно всхлипнула. — Все мужики одинаковы-е-е-е-е-е, — визгливо протянула она, да так, будто уже разразилась рыданиями от предательства близкого. — Но ты выбираешь из них самых богатых, да? — как бы между делом, не пылая к её ответу никаким интересом, спросил Каз. — Ну хоть какая-то выгода от вас должна же быть! И на этом фееричные оханья и стенания лейтенанта подошли к долгожданному, но не менее фееричному, чем само содержание, концу: она без прощаний и лишних слов положила трубку. Каз отложил телефон на стол небрежно, после утомлённо вздохнув и откинувшись на спинку стула. «Надо бы подумать серьёзнее о смене лейтенанта», — велел он себе, вслушиваясь в умиротворяющую чекань дождевых капель, бьющихся об оконные стекла. Впрочем, Каз ставил перед собой эту цель далеко не первый месяц и даже не первый год, а Аника каким-то образом ухитрилась задержаться на посту лейтенанта на целых шесть лет. Возможно, это амплуа давно бы перешло кому-то другому из Отбросов, если бы окольные обстоятельства не вынуждали его углубляться в дилеммы иных масштабов. Легче, конечно, оказалось винить в этом самих Отбросов: так уж вышло, что большую часть банды составляли безмозглые груды мышц, подобранные Хаскелем ещё до его прихода, а дети, некогда найденные и приведённые в группировку Казом, к моменту его восхождения не набрались нужного опыта для роли лейтенанта. Никто из них. Кроме Аники, с фанатичной преданностью углубившейся в дела Бочки и скоро заслужившей подобие похвалы от Хаскеля (похвалу эту, правда, он вычленил из себя в полутрезвом состоянии, и питавшая к бывшему лидеру лишь отвращение Аника в его одобрении, так или иначе, не нуждалась). Телефон снова завибрировал, и Каз раздражённо застонал. Уж чего ему не хотелось, так это спама из множества слезливых сообщений от лейтенанта, по большей части содержащих в себе смайлики рыдающего кота. Вот только отобразившееся на экране «Инеж» тут же сменило его настрой. Инеж: как твоя нога? Он поперхнулся, прочитав её сообщение и вскользь подумав, как она отреагирует на то, что он уже прочитал его и даже не начал писать ей ответ. В последний раз они переписывались… когда? Шесть лет назад, разбираясь с Кювеем? В любом случае, на том всё и остановилось, будто и общение их прекратилось на долгие годы, и только в день её выписки Каз в письменном виде сообщил о том, что прибудет к ней в особняк. Тот нюанс, что сообщение Инеж не прочитала и потому удивилась, обнаружив его в своей комнате, он решил проигнорировать. А теперь она спрашивала у него о том, как его нога. Из всего, что можно спросить, она спрашивала про его ногу. Финита ля комедия. Каз: на жизнь не жалуется. Это было ложью. Так всегда случалось, с первых дней, как он попытался реализовать план по ограбление банка: стоило тучам соткать собой небеса, как колено злорадно сжимало и сводило долгими спазмами. Инеж: я просто подумала… Инеж: если верить прогнозу погоды, скоро должна быть гроза. Инеж: перед грозой у тебя всегда болит колено. Отбросы даже научились распознавать её приход по тому, как ты ходишь. Каз: я их прибью. Инеж: а если серьёзно? Инеж: ну… как ты? Он уложил ладонь на вывихнутую ногу, сморщившись, когда боль запульсировала под слоем кожи и мяса с новой силой, ни на миг не давая ему забыть о себе. Недавно приобретённый ортез облегчил его многолетние страдания, избавил приблизительно от семидесяти процентов того, что Казу приходилось ощущать прежде, но травма всё равно фамильярно напоминала о себе раз за разом, не желая быть забытой и побеждённой. Вздохнув, он принялся печатать следующее сообщение. Каз: есть небольшой спазм. Каз: всё нормально, Инеж. За девять лет можно привыкнуть. Каз: лучше расскажи мне, как ты. Желательно приехать и лично разузнать у неё подробности, но их общение приостановилось на несколько дней. Так уж вышло: Инеж вобрала в себя далеко не лучшую его черту умалчивать о своих проблемах, и Каз решил, что стоило дать ей время ощупать этот мир заново, уживаясь с новыми внутренними демонами. В одиночку — если только она не даст ему понять, что нуждалась в его присутствии. Он вернул ей кинжалы, перед этим тщательно протерев лезвия от пыли. После, выбравшись из стен особняка, долго держался за телефон в опаске, что тот завибрирует и на экране высветится сообщение от Джеспера, что Инеж использовала клинки не по тому назначению, которое они обговаривали. Инеж: я позавчера сама вышла в город. Без прислуги. Инеж: думаю, уже прогресс. Каз: это хорошо. Каз: а физически? Ты всё ещё превращаешься в полудохлого енота на ровном месте? Каз: а то ещё заснёшь, перепрыгивая через крыши… Инеж: :/ И только ввиду своего хладнокровного — но познавшего немалых размеров трещину — образа Каз не ответил ей самодовольным, не двусмысленным «)))». Инеж: если тебе интересно, то я давно не лезла на крыши. Джеспер и Уайлен не разрешают. Инеж: скажешь, что не твоё влияние? Каз: они сами до этого додумались, за что я им благодарен. Им только об этом не говори. Каз: и всё-таки возвращаясь к теме твоего состояния… Инеж: если возвращаться к ней, то я начинаю понимать тебя и твои боли в ноге. Инеж: пальцы сводит от погоды. Иногда очень сильно. «Чёрт», — мысленно помянул Каз чёрта. И как он мог забыть о том, что выволок её из штаба работорговцев со сломанными пальцами, из-за которых позже лично помогал ей переодеться? С его стороны будет разумно посоветовать ей отложить телефон и подержать в руках что-то более тёплое, чтобы смягчить болезненную пульсацию, но нечто иное, алчное и безудержно пытливое, не позволяло ему того написать. Он не видел Инеж несколько дней, не слышал её и не получал от неё никаких вестей, и это до усталого вздоха предсказуемо, что он так резко переключил внимание только получив от неё сообщение. Его по-детски и капризно тянуло вцепиться в неё и продолжить диалог. Но Каз, славившийся в Бочке несвойственным другим бандитам складом ума, выверенно пошёл на компромисс и сделку с совестью. Каз: я могу заехать к тебе. За экраном телефона он следил напряжённо, раздумывая, почему в углу не высвечивалось уныло скачущее многоточие. Может быть, ему не стоило предлагать встретиться и стоило дать ей больше времени, чтобы побыть в одиночестве. Может быть, она совсем не настроена на то, чтобы говорить с ним. Может быть, она занята и… Инеж набирает сообщение. Инеж: давай на этот раз я заеду к тебе. Каз вскинул брови, сначала на полном серьёзе подумав, что увиденное — обман зрения, и что надо бы поменять очки в ближайшей оптике. Он обернулся, созерцая прозрачные бисеринки, разбивающиеся об окно в снопы бесцветных водянистых клякс. Огни города мерцали в них пестрящими, но бессмысленными пятнами, и сам Лондон выглядел гипертрофированным, как нарисованный детской рукой неумелый мазок акварелью по мокрой бумаге. Рука взялась за телефон. Каз: если ты не заметила, то на улице почти ливень. Инеж набирает сообщение. Инеж: так и я не сахарная. Человечество давно изобрело зонты и дождевые плащи. Инеж: ты сейчас в каком казино? Каз: я дома. Инеж: так это ещё лучше. Я буду у тебя где-то через час. Может, чуть позже. Каз: час? Ты что, пешком собралась идти? Инеж: какую-то часть пешком, какую-то попробую проехать на автобусе. Каз набирает сообщение. Инеж: Каз. Инеж: прежде, чем ты начнёшь мне что-то писать о том, что я простужусь и чтобы я попросила водителя Уайлена доставить меня к тебе, напомню, что пару лет назад я два часа стояла под дождём, чтобы выслушать разговор Хейлса с банкиром. Инеж: как видишь, осталась жива. Его тут же побрала, предательски щемя за рёбрами, досада — слишком прыткая и юркая, чтобы успеть вознести между собой и ней стену. Каз никогда не узнает, намеренно она заговорила о том инциденте или нет, но обеспечить ему очередной повод для периодического самобичевания Инеж смогла. Можно накинуть на себя устаревший, истёртый до дыр облик строгого лейтенанта, напомнить, — не ей, себе — что таково условие их небольшой сделки и цена её вызволения из борделя, но совокупность всех чертовых «после» породили в новом Казе что-то, схожее с чувством вины. Да, по его приказу в пятнадцать она просидела на крыше два часа, подслушивая планы Хейлса. Да, она вернулась с задания промокшей до нитки и уже на следующий день стены Клёпки гремели от её кашля. И да, раздражённый заболеванием своего паука Каз прокомментировал это лишь сухим «у тебя два дня на лечение», после чего, чётко помня о накрывшей Лондон эпидемии в 2020-м, предпочитал держать от Инеж дистанцию. Чего ему хотелось меньше всего, так это ненароком увидеть на её месте больной, изуродованный хворью труп, ныне сожжённый и развеянный в прах. Он попытался развеять гнет непрошеных мыслей, переключить внимание на переписку и в тысячный раз припомнить себе об обещании стать кем-то, кто будет её достоин. Каз: хорошо. Каз: я буду ждать. Он отложил телефон, и сомкнутые в черноту глаза вперились в потолок. Инеж редко бывала в его квартире. Можно по пальцам — отрубленной руки — посчитать, сколько раз это случалось, и все случаи одинаково короткие и мимолётные. За тринадцать лет отказа от нормальной социальной жизни Каз отвык оттого, что на его территорию могла ступить нога человека, которого впору называть гостем. Не деловым партнёром даже, — хотя и того он бы вряд ли к себе впустил — не кого-то из Отбросов, пришедшего к нему с важным донесением. Что от него ожидалось в таком случае? Он мог, конечно, предложить ей чай, как истинный британец, но что-то подсказывало Казу, что он мог сделать куда больше. Неопределённость ситуации изводила. Вытолкав воздух сквозь стиснутые зубы, Каз сжал пальцы на навершии трости и хромой поступью прошёл к ближайшему шкафу. Открыв один из ящиков, он с нескрываемым скептицизмом взглянул на нечто мглистое и выпуклое, лежавшее в тенистом углу. Своё давнее спасение. Своё, чуть позднее, проклятие. Теперь же — примитивная дань прошлому. «Здравствуй, тьма, мой старый друг», — подумал Каз, выуживая из ящика свои старые кожаные перчатки, от которых он окончательно отрёкся ещё в девятнадцать. В зале он прикрутил батарею, и когда кожу наконец взбудоражило ожидаемое тепло, ощутимо граничившее с жаром, Каз уложил на них вывернутые наизнанку перчатки. К тому моменту, как Инеж прибудет, они должны будут нагреться достаточно, чтобы уменьшить спазмы в её больных пальцах. Выпрямившись и оглянувшись, он деловито отметил, что обстановка не предрасполагала чьего-то прихода (в особенности прихода Инеж). С досадой осмотрев полки, забитые досье на конкурентов, распечатками банковских отчётов и материалами по клиентам и сотрудникам, Каз впервые пожалел, что не проникся любовью к литературе. Помнится, у Уайлена все полки забиты книгами, которые он одинаково не мог прочитать, но если отпустить истязания его отца по этому поводу, то юный советник едва ли не выиграл эту жизнь: читал ему книги Джеспер, пока Уайлен находил нужную для головы опору на его коленях. Каз оттянул себя от череды образов. Нет, даже будь его дом переполнен лучшими мировыми бестселлерами и реши они с Инеж идти дальше, — на сей раз точно вдвоём, рука об руку — они не настолько близки. Впору бы сказать, что прогресс в их коммуникации налицо, что совместная прогулка до пекарни и времяпровождение на набережной уже серьёзный шаг для них, но что будет дальше? Казу хотелось верить, что однажды их страхи и сомнения рассыпятся в песчинки и пыль. Что однажды он возьмёт её ладонь в свою, не думая о людях вокруг, не вынуждая себя быть кем-то, кто много лет назад, будучи диким равнодушным ко всем мальчишкой, едва не потерял её навсегда. Что однажды, в одну столь трепетно ожидаемую пору, Инеж посмотрит на него иначе и осознает, что он — для неё, только для неё — не опасен. Что она взглянет ему в глаза и ни на один фантомный миг не увидит того, что приходилось годами видеть в глазах глядевших на неё мужчин. Но пока что, пока они миновали первые этапы с невыносимой пассивностью, пока он не смел торопить мерно протекающие события, Каз шагал в ванную за грелкой. Он не сможет предложить ей ничего, кроме своей скромной компании, но может заполнить дом ощутимым на физическом уровне теплом. Не от себя — перчатки и грелка сделают всё за него с большей эффективностью. Думалось, анализ их незаурядного союза длился дольше ожидаемого, потому что скоро в дверь постучали. Только набравший горячей воды в резиновый пузырь, Каз удивлённо вскинул голову. «Час прошёл?» — насилу изумился он, решив, что, возможно, по пути Инеж таки приобрела здравый смысл и воспользовалась местным транспортом вместо того, чтобы передвигаться под дождём пешком. Отложив грелку на диван, Каз неторопливо прошёл к входной двери. Так могло статься: налоговики, копнув глубже и найдя в Бочке субъект, исправно зарабатывающий по чёрному, нашли его адрес и вознамерились выбить деньги пока ещё дипломатичным разговором (окончание которого останется за Казом, но, увы, не столь дипломатичное). Так могло статься, что он откроет дверь и обнаружит за ней вовсе не Инеж, а напыщенного, пришедшего по свою кончину человечишку, который ни из этого дома, ни из этого подъезда живым больше не выйдет. Но нет. За дверью оказалась именно Инеж, которая явно собиралась постучаться во второй раз. Она распахнула глаза, застыв с приподнятым кулаком, которым только что чуть было не стукнула его по груди, и чуть откинула голову, пытаясь высмотреть его лицо. Было бы забавно, не будь её реакция на его резкий скачок роста такой выбивающей из колеи. — При… привет, — замявшись слегка, наконец произнесла Инеж, когда молчание неприлично затянулось. — Привет, — проронил Каз, сканирующе осмотрев её, заприметив, как местами слиплись повлажневшие от дождевых капель кончики волос и как обмякла ткань зонта, который едва спас её от разбушевавшейся стихии. — Давай зонт, я найду ему место. Угукнув и передав ему атрибут, Инеж миновала порог его дома и расслабленно выдохнула. Каз отметил это почти сразу: то, как приопустились её плечи, как исчезла в ней гнетущая опаска, с какой она глядела на округу тем утром, когда они составил ей компанию на прогулке. Ощущение, будто переступить через порог его квартиры для неё равносильно приобретению некоей давно утраченной неприкосновенности. Странная мысль. Что ещё хуже — опасная. — У тебя тут тепло, — с энтузиазмом подметила она. Прокравшийся в подкорки сознания голос неистово упрекнул Каза, что он не настоял и не приехал в особняк сам. Кажется, Инеж продрогла по дороге, придя сюда ради разговора, который мог бы уместиться по времени и содержанию в одну аудиосвязь. — Я включил отопление, — буднично уведомил он, раскрывая немедля оросивший округу влагой зонт и укладывая его неподалёку. — Как твои пальцы? — Ничего не поменялось, но всё нормально, правда, — поспешила заверить его Инеж, пока он провожал её до зала. Отчего-то Каз не мог поверить, что всё в самом деле нормально. Она не научилась доверять ему в подобных мелочах, одной ногой всё ещё находясь на стадии «лейтенант-его паук». Ранее, пока Инеж постоянно была с ним и готовилась оплатить возложенный на неё долг, Каз не замечал в себе ни намёка на заботу, и эта концепция, несмотря на прошедшие годы, намертво въелась в её рассудок. Глупо винить её: он сам приложил к этому руку. — Там лежит грелка. Ещё тёплая, — выждав немного, проронил он, потянувшись и взявшись за заполненный горячей водой шмат резины, до этого выжидающе лежавший на диване. — Возьми, дай мышцам расслабиться. Инеж какое-то время рассматривала грелку подобно диковинке, чуть разомкнув губы, будто хотела что-то сказать. С неё не вырвалось ни слова, и спустя пару секунд она благодарно приняла его добродушный жест с чем-то, схожим на благоговение. Осторожно устроив её между смуглых, явно заледеневших в ливневой стуже ладоней, она тихомолком, но удовлетворённо выдохнула, когда жар резинового чехла прильнул и смягчил сведённые в судороге суставы. Каз знал, что сейчас ей легче. Знал — сам ведь не единожды сидел в закутанном во мрак чердаке, привязав к колену грелку. Во всей идиллии досаждала только кипа бумаг, разбросанных по столу, и планшет, на котором высвечивались отчёты о доставках. Работа снова расползалась по дому, стремилась разрушить момент, но беспокоить об этом слишком поздно. — Тут ещё перчатки лежали на батарее, — прервал Каз тишь и тут же участливо добавил: — На случай, если грелка остынет, а спазмы не пройдут. Инеж задумчиво промычала что-то на услышанное, прежде чем поднять на него сверкавшие двумя гранёнными чёрными ониксами глаза. — Возьми перчатки и сядь ко мне, — слетела с неё внезапная просьба. Каз озадаченно изогнул бровь, какое-то время так и стоя, стараясь разобрать, что она задумала. Вспомнилась как никогда подходящая цитата: «женщины подобны замкам», — и он, как истинный ценитель, донельзя желал понять, какие механизмы скрывались в глубинах сидевшего перед ним, никем ранее не изученного замка. Однако спорить Каз не стал. — Хорошо, — согласился он просто, стянув перчатки с батареи, вывернув их и неспешно заняв место рядом с ней. Но стоило ему сесть, как Инеж переложила грелку со своих рук ему на больное колено. — Вот бы ты позаботился о своей ноге так же, как ты заботишься о моих пальцах, — нашлась с комментарием она, завидев, как мелькнуло в его взоре нечто, схожее на недоумение. — Лучше? Не ожидавший того Каз судорожно кивнул. — Да, — отстраненно проронил он. Не говоря больше ничего, Инеж забрала у него согретые перчатки. Одна её рука погрузилась в чернильную кожу, скрылась в ней, исчезла, позволяя тьме сомкнуть собой её природную яркую бронзу. За ней затаилась в чужой шкуре и вторая ладонь, и было в этом с виду тривиальном зрелище что-то не столько необычное, сколько интимное и абсолютно личное. Что-то, отчего у исправно сохранявшего апатию Каза незримо для неё захватило дыхание и обострилась жажда обратиться к ней с мольбой: «сделай так ещё раз…» На Инеж его перчатки. На Инеж то, что он неслыханно долго звал своим единственным спасением от немого тактильного ужаса. Нет, Каз знал, что она уже надевала их, знал, что в скором времени она наденет их, когда вздумал согреть перчатки на батарее, но одно дело знать. Совсем другое — узреть собственными глазами, впиться в этот момент, упиваться им, разбирать его на детали. Инеж сжала пальцы и в тотчас разжала их, неотрывно следя за ними. — Тёплые, — отметила она, довольная результатом. Ответа другого, кроме кивка, который она всё равно не увидела, Каз дать ей не смог. Поперёк горла встал ком, и это лишь вопрос времени, когда он начнёт задыхаться. — Хочешь чего-нибудь? — неуверенно поинтересовался Каз, проведя ладонью по шее и устремив рассеянный взгляд в окно, испещрённое сонмом цветастых клякс от лондонских огней. Он подумал о том, что мог бы предложить Инеж помимо питья. Несмотря на явную любовь к сладкому, из сладостей дома у него только пачка сахара для традиционной утренней чашки кофе. Нутро холодильника, в свою очередь, ограничивалось продуктами достаточными, чтобы не умереть с голоду после закрытия супермаркетов, потому идея накормить её одиноко выжидающим свой звёздный час яйцом и зачерствевшим хлебом изначально обречена на грандиозный провал. К счастью его или нет, но Инеж покачала головой. — Вообще-то, — начала она, повернувшись и потянувшись к небольшому рюкзаку, на который Каз не сразу обратил внимание, — я ещё с подростковых лет заметила, что ты не особо заинтересован в своём пропитании, и уверена, что с годами ничего не поменялось. Поэтому вот, я кое-что принесла. И с этими словами Инеж протянула ему увесистый ланч-бокс, сопряжённый сверху вилкой. Прокашлявшись, Каз попытался придать себе уже давно утраченной невозмутимости. — Ты думаешь, у меня и столовых приборов нет? — менее колко, чем ожидалось от него, спросил он. — Я бы не удивилась, вот и решила перестраховаться для уверенности, — легко ответила Инеж, дёрнув плечом, пока он принимал от неё ланч-бокс. — Я поела перед выходом, а насчёт тебя… время близится к семнадцати часам, и что-то мне подсказывает, что дальше чашки кофе ты не зашёл, поэтому поешь хоть немного. — Тебе правда не стоило беспокоиться об этом, — сумрачно отозвался Каз. — Кто-то ведь должен позаботиться о тебе, — поправила его Инеж тоном всезнающего человека, уверенного в том, что он говорил. — Ну, давай. Я же не просто так готовила. «Она… готовила?» — вскинулись всего два слова, вцепились в его разум клещом. И причиной такой реакции послужило вовсе не то, что Инеж умела готовить. Каз отчего-то не сомневался в её кулинарных умениях, хоть ни разу и не задумывался о них глубоко. Суть в том, что она готовила для него. Каз попытался вспомнить, когда в последний раз кто-то стряпал ему еду. Кажется, этот пресловутый последний раз произошёл в девять, когда он только-только переехал из Керси в Лондон: Джорди что-то кашеварил, колдовал над старой потёртой кастрюлей, которую дали им сердобольные до осиротевших мальчиков старушки-соседки, но попробовав одну ложку, Каз зарёкся больше никогда не есть стряпню брата. Он открыл контейнер, содержавший в себе три отсека, и ему тогда же открылся вид на пасту с курицей, лёгкий овощной салат и что-то, напоминавшее медово-золотистое — и наверняка липкое на ощупь — кружево, отдававшее ароматами жареного теста, кардамона и жжёного сахара. — Это джери — непальский аналог индийского джалеби, — пояснила Инеж прежде, чем он спросил бы. Каз напомнил себе: это всё готовила она. Готовила потому, что не беспочвенно поставила под громоздкое сомнение всю рациональность его пищевого рациона. Готовила тогда, когда должна была восстанавливаться после операций. — Инеж, ты… твои пальцы… тебе правда не стоило… — бессвязно и отчего-то излишне скорбно вытолкал Каз из себя обрывки речи, не сводя взгляда со своего сегодняшнего ужина. Всему виной годы бродяжничества, когда он ещё не нашёл себе пристанище у Отбросов, после — скудное пропитание в Бочке, и развившаяся на фоне вышеперечисленных пунктов склонность забивать желудок всем, что было под рукой, но Каз уже тринадцать лет не ведал, что означало полноценный приём пищи. — Не делай из меня такую немощную, — почти насупилась Инеж, не выдав ни толики ни раздражения, ни обиды. Немощную. Помнится, недавно ей приносило трудности простое переодевание. — Они болят, а ты провела за плитой… сколько там времени? — проскрежетал обернувшийся к ней Каз. — Ты серьёзно вложилась в час, готовя всё это? — Не совсем, — уклончиво протянула она, слабо качая тонкими ногами. — Я думала зайти к тебе ещё до того, как написала, потому взялась за готовку намного раньше. Тем более, если бы боль была настолько сильной, как ты думаешь, я бы просто ничего не приготовила и зашла по пути в супермаркет, чтобы купить тебе готовый салат или что-нибудь другое. Это хороший знак, разве нет? Тянуло возразить, сказать: «я тоже часто делаю что-то через боль», но он не стал, не смог. Не смог, когда её рука, пусть и облачённая в перчатку, — его перчатку — ложилась ему на сгиб локтя. — Поешь, — уже не говорила, а миролюбиво просила Инеж, да так мягко, что ему просто не хватило бы духу не прислушаться к её просьбе. Поешь. Так просто. Не «проведи счета». Не «собери команду и пойди на переговоры». Не «разберись с должниками» и не что-то приблизительное вовсе. Просто, поешь. Самая одновременно примитивная и необыкновенная просьба из всех, что он слышал. Каз зачерпнул немного пасты, накрутив макаронины на вилку. Еда оказалась… вкусной. Лишённой изыска лондонских ресторанов, с виду совсем простой, но в самом деле вкусной. Что усиливало в нём то неведомое, щемящее чувство — домашней. Неказистый эпитет, крайне заурядный и не скрывающий в себе ничего, но в этот момент вбивший в него зачатки парадигм, которых Каз прежде либо не замечал в своей системе ценностей, либо же отчаянно пытался не замечать их. Оказывается, тринадцать лет он и понятия не имел, как сильно был голоден. И небольшое подношение Инеж утолило затяжной, призрачный голод. «Наверное, надо сказать ей что-то», — подумал Каз, прожевав первый кусок и уловив на языке пляску специй, не забивающих главный вкус блюда вовсе, а идеально дополняющих. Надо бы поблагодарить её за то, что она позаботилась о его пропитании. Надо бы сказать, что это лучшее, что он ел за последние годы. Надо бы… — Если бы я знал, как ты готовишь, то нанял бы тебя не пауком, а кухаркой. Каз записал эту фразу в воображаемый список своих связанных с Инеж фиаско. Где-то там, чуть ниже злоречивой и незабываемой догмы о защите инвестиций. Но Инеж, по всей видимости, не увидела в этом ничего обидного. — Всегда пожалуйста, — бодро ответила она. Каз приложил множество усилий, чтобы не ответить ей траурной улыбкой. «Надо сменить тему», — велел он себе. И с этим заданием справиться куда легче, чем поблагодарить Инеж за ужин. — Как прошли твои дни? Что делала? — поинтересовался он, параллельно занятый салатом. — Что ж, — начала Инеж, теребя продолговатую вязь косы. Каз же подумал о том, что давно не видел её с распущенными волосами. — Как я и говорила, я попробовала выйти в город одной. — И как успехи? — Один раз чуть не словила панику, — без утайки произнесла она, и Каз не знал, кого в уме побранить больше: её, которая не попросила никого о сопровождении, себя, который решил исчезнуть на пару дней и не смог помочь ей, или тех двух оболтусов, с которыми она жила и которые сами же ничего не сделали. — То есть… всё было относительно хорошо. Был, конечно, момент, когда ко мне подошёл мужчина… Каз напрягся, осознавая, что в комбинации с её подлинным ментальным состоянием без спросу подошедший мужчина был совсем не к месту. Будь он чуть сильнее и будь принесённая ею вилка из другого материала, он бы немедля разломил её от того давления, с которой держал прибор. — …но он хотел помочь, — поспешила исправиться Инеж, видимо, догадавшись, какая реакция могла последовать у него от услышанного. — Он заметил, что со мной что-то не то, и предложил помощь, а я от испуга чуть не ударила его. До сих пор стыдно. Каз облегченно вздохнул, не увидев в ситуации ничего подозрительного. — В Бочке ты должна была учесть: когда речь заходит о собственной безопасности, стыд надо убрать, — назидательно напомнил он ей об одном из множества бандитских правил. — Да, ты прав. В Бочке. А это случилось в центре Лондона. Кажется, неподалёку от Гайд-парка, — нашлась с аргументом и Инеж. Каз не произнёс этого вслух, но всё же признал её правоту. — Что ещё нового? Эти двое тебе не докучают? — Ты к ним слишком строг, — угрюмо заключила Инеж. — Джес и Уайлен присматривают за мной так, как могут, но я не хочу, чтобы они становились моими няньками. — Необязательно няньками… — уклончиво протянул Каз, дожевав кусок курицы, — но если вдруг что-то пойдёт не так потому, что они не доглядели, во-о-он в том углу будут красоваться их головы. Но от этих заверений в Казе враз вспыхнуло нечто, схожее на самоуничижение. Слишком смелые слова и клятвы для человека, который оставил её одну на трое суток, ориентируясь на свои притянутые за уши убеждения. Тогда ещё уверенный в них, вытолкавший вперёд за истину всех истин, сейчас Каз чувствовал, как они сыпались песком между пальцами и превращались в метафоричное, пустое ничего. — В любом случае, — остепенившись, продолжил он, — как ты сейчас? Со всем этим. Инеж молчаливо возвела глаза к потолку, точно обдумывая, что можно сказать, с чем поделиться с ним, а что лучше утаить или оставить на потом. Каз был бы рад, прояви она оказавшееся столь нужным ему доверие и расскажи всё. — Этого так много, Каз, — призналась она весьма туманно и неоднозначно. — Тем более, мы не виделись несколько дней, и сейчас всё кажется таким спокойным, домашним. Мне бы не хотелось обременять тебя своими проблемами. Но… не так ли заведено у нормальных пар? И пускай под категорию «нормальных» они с Инеж не вписывались, но вопрос вставал ребром: разве это не само собой разумеющееся у партнёров — озвучивать свои проблемы? Познания о тонкостях отношений у Каза ограниченные, несмотря на то, что ему не единожды приходилось быть свидетелем чужих ссор, телячьих нежностей и прочего-прочего, но… ладно. Ладно. Они с Инеж договорились идти вместе шаг за шагом. Не спеша. У него будет время узнать об этом. — Тогда чем бы ты хотела заняться? — сменил Каз тему, словив себя на том, что у него впервые за столько лет не было никаких идей, чем бы занять её. У него в комнате лежал ноутбук, с другой стороны. Он бы мог включить Инеж какой-нибудь фильм, чтобы она ненароком не заснула, вынужденная позже притвориться, что во всём виноваты транквилизаторы, а не скука. — Не знаю, — честно созналась она. — Я хотела просто повидаться с тобой. Тупик. И это ещё один его просчёт. С его манией просчитывать действия на двадцать шагов вперёд столь непредвиденная осечка рушила всё карточным домиком. Что-то подсказывало, что Инеж подумала о том же. — Что ты делал до моего прихода? — полюбопытствовала она. — Рассматривал записи с камер в игорных домах, — не утаил от неё Каз, но логично подумал, что ей вряд ли будет интересно разглядывать записи вместе с ним. — Нашёл что-то подозрительное? — Мм… — промычал он, не зная, правда ли ей интересно или Инеж банально пыталась поддержать подобие вынужденного диалога. — Скажем так, Аника нашла себе богатого ухажёра, но он оказался сомнительным типом. — И какую часть этого ухажёра она получит? — спросила Инеж, понимая, к чему он клонил. — Процентов пятнадцать. Глаза. — Какой ты щедрый, — деланно восхитилась она, после чего прошмыгнула взглядом по залу. Вторя ей, Каз посмотрел туда же, куда и она, оценил обстановку. Про себя он хмыкнул: раньше он ни разу не думал о том, насколько серой казалась его квартира. Стены и занавески отличались друг от друга лишь оттенками, совмещая в себе либо лёгкую черноту, либо намёк на каштановый, но на том все уникальность цветовой гаммы подходила к концу. Во всём этом ярким пятном виделась только Инеж. — Позволишь осмотреться? — неожиданно попросилась она, покинув диван и бесшумно шагнув вглубь прежде, чем он успел бы что-то сказать. — Осмотреться? — преспокойно уточнил Каз, отложив ужин, но перед этим попробовав непальский джери. Жареное тесто захрустело между зубов, и в нём сразу очнулся мальчишка, обожавший таскать шоколадные конфеты с вазы, пока отец не видел. — Ты ведь тут уже была несколько раз. — На пару минут, — напомнила Инеж. — И только сейчас, можно сказать, я зашла к тебе в гости. «В гости», — повторил он эти слова, позволил им въесться в разум и осесть в них, точно им так и место. И чуть было не ляпнул: «будь как дома, а не в гостях», но не сказал. Отдёрнул себя. Нашёл тысячу причин не произносить того вслух, будто насилу выстроенный покой познает трещину. Взявшись за трость и уложив ещё сохранившую тепло грелку на диван, Каз поплёлся за ней. Стены и впрямь слишком серые и унылые, но как так вышло, что он был настолько слеп, что не замечал это все шесть лет, что жил здесь? Как так вышло, что мрак раскрылся, впиваясь в сетчатку глаз именно тогда, когда Инеж явилась сюда гостьей? «А если бы она жила тут, — и отчего-то это всколыхнуло в нём с эхом непомерной тоски, будто Инеж не рядом с ним, а далеко, за долгими-долгими километрами, залитыми водами, — было бы хоть немного иначе?» Инеж, тем временем, остановилась у книжного шкафа. Или же того недоразумения, которое принято звать книжным, потому что полки забивали не книги вовсе, а ватага папок, записей и аккуратно расставленных коробок. — Ты не любишь читать? — без обиняков обратилась к нему Инеж. — У меня нет на это времени, — мрачно отозвался он, посерев и почти слившись цветом лица со сводами комнаты. Каз мог бы, конечно, потянуться и вычленить из самой верхней и незаметной для её роста полки книжонку, потрёпанную и старую, оставшуюся от предыдущего хозяина, и сказать, будто эта книга вполне его заинтересовала. Проблема лишь в том, что автором значилась Э. Л. Джеймс, и, как оказалось на практике, даже у Грязных Рук имелась капля стеснения. — Тут есть книга, — неожиданно вспомнил Каз, раздвинув две папки. — Вот. «Руководство по эксплуатации сейфа». Купил её ещё в тринадцать. — Это не книга, — скуксилась ожидавшая совсем другого Инеж. — Автор был бы с тобой категорически не согласен. Здесь триста с лишним страниц, — парировал Каз, пару раз заботливо проведя рукой по твёрдому переплёту. — А если серьёзно, то не вижу смысла витать в чьих-то фантазиях, когда у тебя так перегружена реальность. — Иногда от реальности хочется отдохнуть. Это нормально. Я сама часто сидела с книгой в перерывах между… — Инеж запнулась, изменилась во мгновение ока, и тень печали в тотчас пролегла на неё. — Между драками с работорговцами. Она отвела взгляд, желая не вспоминать, не думать. Какой-то частью себя Каз понимал её. Не мог не понять. Он так же реагировал в свой первый год одиночных скитаний по Лондону, когда воспоминания о прошлой жизни настигали его, беспризорно сжимающегося в тёмном углу убежища для бездомных. Каз обречённо вздохнул, посмотрев на стопки папок и документов. «Возможно, в скором времени вам придётся подвинуться», — обратился он к ним. — Можешь потом предложить мне пару книг, — как бы между делом проскрежетал Каз. — Вдруг какая-то зацепит, но ничего не могу обещать. Она покивала, не глядя на него. — Мне кажется, тебе понравится «Коллекционер» Фаулза. У Каза не было ни малейшего понятия, о чём эта история, и прочитает он её только любопытства ради, чтобы понять, почему из всей литературы Инеж упомянула именно это. — Начну читать, как освобожусь от работы, — выдал он почти обещанием. — У меня есть эта история в бумажном варианте. Я передам тебе завтра, — проговорила Инеж, вновь осмотревшись. — Знаешь, я была уверена, что увижу здесь кучу сворованных вещей. Дорогие статуэтки, антиквариат… — Это квартира, а не мусорка, — серьёзно отрезал Каз. — Или ты считаешь меня кем-то вроде сороки? — Скорее, драконом. Как из детских сказок, — усмехнулась она, снова расцветая на его глазах. — Который ещё постоянно сидит в башне и охраняет свои сокровища. Каз демонстративно вознёс взор до небес. — В таком случае, башня у меня довольно разочаровывающая. Надо бы предъявить за это дизайнерам, которых нанимал предыдущий хозяин, — фыркнул он. — Ты мог бы завести цветы. — Цветы не платят аренду. — Многие люди их заводят, — продолжала Инеж. — Многие люди и детей заводят, но это же не показатель здравомыслия, — прокаркал Каз вслед ей, двинувшейся обратно в сторону зала. — И всё же, — с хитринкой протянула Инеж, — где ты прячешь свои сокровища, дракон? С Каза сорвалось короткое, громкое «ц!». — Моя комната, вторая полка, сейф. Код 508927. Замок EVVA 3KS, — легко выдал он ей. — Как скучно. — Ты ожидала, что они будут валяться на дне моря где-нибудь у Неаполя? — Вообще… да, — согласилась Инеж с его мыслью. — Я уже представляю тебя в костюме аквалангиста, трижды в месяц погружающимся на морское дно, чтобы проверить нетронутость своих драгоценностей, и по пути отважно сражающимся с огромными осьминогами. Губы Каза сжались в тонкую линию. — Пожалуйста, сократи своё общение с Зеник. Уверен, ты сейчас повторяешь её слова, — взмолился он, всячески пытаясь не показать в полную силу, как он всё-таки был рад видеть её в таком приподнятом расположении духа, контрастирующим с её недавней полной апатией. — Кто знает, кто знает… — загадочно выдала Инеж. Её взор взметнулся к окну, чтобы в очередной раз узреть необузданный пляс дождя. Руки, так и облачённые в перчатки, сомкнулись, и Инеж плавно перекатилась с пяток на носки и наоборот, будто она раздумывала над тем, что бы ему сказать. Помолчав недолго, она наконец обернулась к нему. — Я побуду у тебя немного. Подожду, пока дождь пройдёт или ослабнет, а потом пойду, — поделилась Инеж своим решением, снова отвернувшись и оценивающе посмотрев на потемневшее небо. Каз чуть было не поперхнулся воздухом, но смог сдержать этот порыв. Минуту назад они неплохо справлялись с построением диалога, шутили, обещали друг другу что-то и ходили по дому. Теперь же она заговорила о том, что скоро уйдёт, как только стихнет непогода. Слишком резко и непредвиденно. Слишком невпопад. «Ей стало тут скучно?» — задал Каз вопрос в глушь мыслей. И глушь эта небрежно и немилосердно процедила, поправив: «ей стало скучно с тобой«. Так могло быть. Каз никогда не славился разговорчивостью в светских беседах, и потому ничего удивительного в том, что Инеж так скоро захотелось ретироваться отсюда, не было. — Всё хорошо? — издалека спросил он. — Да, — старалась убедить его Инеж. — Не хочу возвращаться в потёмках. — Когда это тебя стала пугать темнота? — хмыкнул Каз, самую малость удивлённый услышанным и подумавший, что это очередная выдумка, чтобы уйти. Не то чтобы он примется удерживать её насильно или уговаривать остаться, но Каз бы предпочёл услышать одну единственную правду вместо череды абсурдных вымыслов. Она тут же изменилась в лице, услышав его вопрос. — Я только недавно научилась снова ходить по городу в одиночку, — пронёсся голос Инеж в дождевой трели, — но в темноте… я не уверена, что справлюсь с этим именно сейчас, Каз. Я бы хотела уйти, пока ещё светло. Да, в этом определённо имелся смысл. Да, ему стоило принять всю логичность её довода. И да, он отпустит её, надеясь, что они встретятся вновь как можно скорее. Но либо же у этого мира были совсем другие планы, либо же Каз заключил с погодой сделку, о которой успел забыть, а дождь так и не прекратился. Наоборот — усилился со временем, обратился в сильнейший ливень, каскад из тысячи несущихся на верный крах стылых капель, размывающих панораму на вечернюю столицу в кляксу. Небеса заволокло в мутную черноту, в которой затерялись тучи и звёзды, только луна одиноко мелькала в холодной дали карликовым бесцветным шаром. Ветер же, взвыв фантомным волком, стегал по деревьям, как если бы желал вырвать их из земли вместе с корнями. Одновременно с тем Каз стоял у окна вместе с Инеж, явственно понимающей, что вернуться и не обречь себя на простуду у неё вряд ли получится. И потому, сведя брови к переносице, Каз деловито уложил ладонь ей на плечо. — Переночуешь у меня, — не спрашивал он, утверждал, не давая Инеж и мысли, что она могла отказаться от его предложения и поплестись под ливнем. Она сглотнула ком в горле, посмотрев на него. — У тебя… — сдавленно заговорила Инеж, точно задыхалась. — У тебя ведь только одна кровать? — Сегодня она полностью в твоём распоряжении, — твёрдым тоном возразил Каз. — А как же ты? — всполошилась она, круто развернувшись к нему. — За меня можешь не переживать. Диван довольно просторный, я посплю на нём этой ночью, — отмахнулся он как от чего-то пустякового. Инеж покачала головой, отвергая его заботливый жест. — Я не могу отобрать у тебя целую постель. У тебя больная нога, — возразила она твёрже, чем от неё ожидалось, сделав вид, будто забыла его нелюбовь к тому, как люди отзывались о его травме. — Так нельзя, Каз. Если ты… не против… мы бы… мы могли… — Инеж всё запиналась, и, сощурившись, Каз готов был поклясться, что залившая её кожу бронза потемнела на тон на щеках, приобретя красноватый, выдающий смущение оттенок. — Мы бы могли… в одной кровати. Его передёрнуло. Её — незаметно, глубоко внутри — наверняка тоже. Инеж даже не смогла сказать, что именно они могли, посчитав это слишком очевидным, чтобы говорить о таком вслух. Или же слишком непристойным наряду со всем, что случилось с ней. У него большая кровать. На ней могли уместить двое. Кто угодно. Но только не они. Не она — она не потерпит чьего-то присутствия на территория столь личной и сокровенной, в которой не раз приходилось впускать алчных чужаков. — Всё в порядке, — отверг Каз её идею. — Диван для меня достаточно удобный, я ведь сказал уже. Тем более, не факт, что я собираюсь сегодня ложиться спать: у меня ещё много работы, которую надо доделать к завтрашнему дню. — Со мной всё будет хорошо, — как-то виновато и отчаянно промямлила она, глядя куда-то в пол. — Как закончишь работу, можешь прийти спать сюда. Просто попытайся лечь как можно тише. И не ворочаться. И… и, если тебя это не затруднит, было бы лучше, если бы ты лёг одетым, но даже если тебе будет неудобно, то всё хорошо. Ты не обязан и… — Инеж, — прервал Каз поток её затянувшейся речи, — кровать полностью твоя. И точка. По Инеж видно: она хотела возразить, но возражения эти застыли на дёрнувшихся губах льдистой коркой, не отыскали пути из этой немоты и не прозвучали. — Ладно, — сдалась она к его счастью. — Отлично, — с облегчением выдохнул Каз, как вдруг протянул руки и аккуратно, словно брался за что-то хрупкое, подхватил её ладони. — Как поживают твои пальцы? — Им немного лучше, чем когда я приехала. Немного. Совсем немного. — Понятно, — отметил Каз в какой-то степени недовольно, взявшись за перчаточные пальцы и неспешно потянув их на себя, чтобы высвободить её руки от чужой кожи. — Давай сюда, я положу их на батарею и верну, когда нагреются. На этот раз споров не возникло, и вскоре перчатки вальяжно улеглись на батарею. Ещё позже всё было подготовлено для сна. Каз вынес из шкафа дополнительное постельное бельё, застелив им диван скорее ради вида, чем из нужды: так могло случиться, что он, как и обговаривалось это только что, не заснёт этой ночью, будучи погружённым в работу. Взбивая подушку, он мысленно оценил масштаб работы, которую осталось проделать, и подумал, что не удивится, если уснёт прямо за рабочим столом. «Надо будет сварить кофе и залить полный термос», — нашёл Каз выход из ситуации. Когда перчатки нагрелись достаточно, чтобы послужить Инеж в долгосрочной перспективе, он вернулся в спальню и вручил их ей обратно. — Держи, — без лишних слов. — Благодарю, — послужило коротким, но искренним ответом, и он вновь наблюдал за тем, как она погружала руки в его старую, годами забытую броню. — Я принёс и грелку, — продолжил Каз, протягивая ей резиновый чехол. — Если вода остынет, то можешь поменять, даже если будет два часа ночи. Недолго созерцая протянутую ей грелку, Инеж вытянула ладонь и чуть отвела его руку, отказываясь от подношения. — Оставь себе, — попросила она кротко. — Лучше положи на колено. Мне хватит и перчаток. Его колено, как бы соглашаясь с её утверждением, запульсировало болью сильнее, будто желая напомнить, что ему тоже необходима была забота хозяина. Вздохнув, Каз прижал к себе грелку одной рукой. — Если что-то будет нужно, зови, — негромко отозвался он, проковыляв к выходу. Только обойдя порог своей комнаты, Каз прервал ход и обернулся к ней, раздумывая о том, не забыл ли он ничего, не надо ли было дать ей ещё чего-то перед тем, как они разойдутся. Он оставил ей свои перчатки, а в качестве ночнушки отдал одну из своих рубашек, большую настолько, что она запросто прикроет большую часть её бёдер. Осталось лишь пожелать ей спокойной ночи. — Закрыть дверь? — спросил Каз, посчитав этот вопрос крайне важным. Задумавшись, взвешивая все существующие «за» и «против», Инеж качнула макушкой. — Оставь открытой, — раздался её голос. — Хорошо, — согласно ответил он, отпустив ручку двери. — Тогда… спокойной ночи. Инеж кивнула, растворяясь в нежданно настигающем её умиротворении. — Спокойной ночи. Каз выключил свет. Квартира в тотчас погрузилась во мрак, охваченный в крещендо проливного дождя, туго скрестившееся с битом его стучащейся об пол трости. Завтра будет новый день. Быть может, он принесёт им что-то новое. Пока что Каз, бредущий в зал под покровом ночной темноты, не знал, будет ли это новое хорошим, или же оно навлечёт на них большую пригоршню бед.Инеж
Казалось, она и не спала. Сомкнула веки, когда небо было схвачено в мародёрствующую ночную синь, и тут же открыла — и тогда же перед ней предстал лоскут на ослепительно-голубой небосвод, мелькавший в окне. Медовое солнечное светило никло к ней, припадая к тылу медной ладони, и о недавней погоде напоминали изредка срывающиеся с карниза капли, разбивающиеся о подоконник. Инеж приглушённо зевнула, без спешки откинув от себя одеяло. Присев, она потянулась, разминая мышцы, и не успела вкусить триумф оттого, что недавняя боль покинула её пальцы, как из ниоткуда вероломно проник, остервенело поцарапав её кожу, холод. Проник под рубашку, которую ей выдал Каз, и оттого она, задрожав, поспешила поёжиться и уткнуться в тонкий воротник. Заледеневший нос сморщился, да и сама Инеж скукожилась, точно пытаясь сжаться всем маленьким телом и согреться. Она подумала о пальто, которое носил Каз в осеннюю слякотную стужу, и вместе с тем — как оно бы согрело её в эту моросившую рань. Интересно, как бы отреагировал Каз, проснувшись и обнаружив её в своём пальто? «Наверное, он был бы очень удивлён», — подумала Инеж, и эта мысль заставила её заломить край рта в улыбке. Но ворвалась мысль и другая, отчасти похожая на первую: а как бы она поступила, согласись Каз остаться с ней, в этой кровати, на всю ночь? Что бы она сделала, проснувшись полностью озябшей и так желавшей тепла? Может, у неё бы вышло, откинув прошлое, попытавшись не думать ни о ком другом, подвинуться к нему, уместиться под боком Каза и согреться? Зажмурившись, Инеж отвергла эти образы, заведомо зная: нет, у неё бы не вышло. Она бы не смогла. Она бы не смогла прильнуть к нему, не смогла бы вытерпеть его в постели, которую уже выдали ей. Оставалось надеяться, что он не согнул себе позвоночник, лёжа на диване. «Некрасиво получилось, — пожурила себя Инеж, бережно взяв перчатки, которые она уложила посреди ночи рядом с собой. — Заявилась к нему почти без приглашения, оторвала от работы, ещё и кровать отобрала, хотя у него больное колено. Хорошо хоть не с пустыми руками пришла, но разве гости так себя ведут?» Инеж бесшумно прошла в зал, ожидая увидеть там неудобно сжавшегося на диване, беспокойно сопящего Каза. Стоило ли ей удивляться, что она не обнаружила его там? Только постельное бельё, неаккуратно застеленное, да подушку, которая выглядела так, будто на ней никто не лежал. Это было в стиле Каза: не ложиться всю ночь. Ей не требовалось ломать голову, разгадывая причину бессонницы: он говорил что-то о работе, которую надо выполнить до утра, и факт этот побудил Инеж тяжело вздохнуть. Он не следил не только за своим питанием, а ещё и за режимом сна. «И как он не выдохся с таким образом жизни?» — спросила она невесть кого, отложив кожаные перчатки на стол. Пройдя путём, который Инеж успела запомнить за вчерашнюю устроенную им экскурсию, она чуть завернула за угол, догадываясь, что там увидит. Догадка оказалась как никогда верна: ей открылся вид на широкий рабочий стол, открытый и всё ещё источающий слабый — явно зарядка садилась — свет ноутбук, а рядом — термос, в котором точно был крепкий кофе. И во всём этом Каз, скрестивший руки на столе и улёгшийся на них щекой. Заснувший, так и не сумев противоборствовать сну. Инеж покачала головой, глядя на то, как он не щадил себя, когда дело касалось работы. Подойдя, вытянув шею, она взглянула на него внимательней, ощутив спонтанный приток нежности. Тогда, в больнице, когда Каз засыпал, держа её руку в своей, ей было не до того, но в это идиллическое мгновение Инеж удавалось охватить и зачерпнуть взглядом всю его трогательную уязвимость. Он был так серьёзен, казался таким взрослым вчера и все предыдущие дни, следуя за ней, пытаясь оградить от опасностей и от гнета недавней трагедии, а теперь виделся столь расслабленным, столь простым, столь человечным. На сердце потеплело, прожигая льды, словно в нутре её раскрывала свою листву первая сирень, знаменующая грядущий зной и уход осточертевшего озноба. Ей бы хотелось запомнить этот вид, помнить его вечно. Запечатлеть увиденное, вбив в саму сетчатку. «А если…» — и замерло на нём, не окончилось, оборвалось. Инеж не смогла докончить мысль, но вопреки тому она смогла реализовать её, дать желанному найти выход из нереальности, стать явью. Ладонь медленно потянулась. Поначалу так и замерла в миллиметрах от его тёмной макушки, будто сама Инеж сомневалась в том, стоило ли ей это делать, но она тут же отогнала все сомнения прочь. Пальцы мягко погрузились в его волосы, чуть растрепавшиеся во сне, пригладили их, чего она ни разу раньше не делала. В этот же миг глаза Каза открылись.
