Глава 7. «Знакомый мир, чужой мир».
7 июня 2026 г., 18:54
Она застыла, словив на себе его взгляд.
Рука так и осталась запутавшейся в его вороных волосах, касающейся кожи головы: тёплой, почти разгоряченной, несмотря на британскую бледность, напоминающую мрамор. Прежде Инеж думала, что ему впору быть льдисто-холодным, под стать характеру, которым Каз Бреккер славился в Бочке, но мир не единожды доказывал все изъяны её старых, затхлых и инфантильных суждений о человеческой натуре.
Он моргнул, будто гонял сонную зыбь с глаз, хотя и не выглядел как человек, который только что спал.
— Инеж? — слетело с него, точно Каз и не удивлялся ничему, а всего-навсего констатировал факт того, что перед ним именно она из всех существующих людей. — Что ты делаешь?
В такой ситуации единственным верным решением казалось отдёрнуть руку.
Потому, может, Инеж не понимала, почему так и не сделала этого, почему не собиралась этого делать, а вместо того взмахнула пальцами, глубже погрузившимися в его угольные лохмы.
Стоило спросить об этом саму себя: что она делала?
«Трогаю Каза, пока он спит», — тут же находился единственный ответ, наиболее подходящий под описание происходящего, но озвучить его вслух Инеж отчего-то не отважилась. Ставить под вопрос его внезапно выявившуюся по отношению к ней тактильность нельзя, но ей надо было подумать об этом прежде, чем действовать: как Каз отреагирует, словив её на том, что она нарушала его личное пространство, пока он находился в одном из самых уязвимых состояний?
— Я… — только и смогла произнести Инеж.
«Просто я захотела дотронуться до тебя».
«Просто ты выглядел таким трогательным во сне».
«Просто я не могла проигнорировать увиденное».
«Просто-просто-просто».
— Извини, — выдох показался слишком невесомым, но сорвался с неё одновременно с пониманием, что лучше бы она не поддавалась соблазну так легко.
Ладонь дёрнулась, норовя покинуть его макушку, но рука Каза вовремя обхватила её.
Не отпустила. Удивляться или нет — Инеж не знала.
— Не стоит, — донёсся его невозмутимый, но чуть смягчённый, будто разомлевший, скрежет. — Всё нормально, только неожиданно, когда тебя кто-то трогает, пока ты спишь. Ты сама знаешь, какие привычки могут появиться после жизни в Бочке.
— Знаю, — не стала отрицать Инеж, разглядывая удерживающую её запястье руку. — Это… как будто… — смято заговорила она в попытках объясниться. — Как будто после случившегося я снова разучилась доверять людям. Не головой. Головой я понимаю, что не все хотят причинить вред, но тело не всегда понимает это. Иногда кажется, что оно постоянно напряжено в ожидании чего-то плохого, — призналась Инеж, желая скорчиться оттого, как нелепо прозвучало её оправдание. — Наверное, это звучит глупо…
— Нет, — к её удивлению ответил Каз возражением.
Ответил слишком спокойно и обдуманно, чтобы в их ситуации возражение это исполняло функцию обыкновенной, инородной ему вежливости.
Сначала она и впрямь была в замешательстве. Несколько секунд — и её отпустило.
Ах, да. Гаптофобия. И как она только могла забыть?
Каз смягчил хватку на её запястье, и сам сделался каким-то другим, не схожим на главного головореза Бочки. Не схожим на того, чьё имя столько лет являлось синонимом боли и чужих страданий.
— Мир — плохой кандидат для тренировок, — поделился Каз своим далеко не самым оптимистичным умозаключением.
— Да, — судорожным голосом согласилась с ним Инеж. — Поэтому я подумала оставить его на потом. Подумала, — и, обдумав свои слова, посерьёзнев, наконец озвучила: — подумала начать с тебя.
Это не ложь. Ни разу не ложь.
Иногда она боялась Каза. Иногда она — вот так диссонанс — думала, что он единственный, с кем ей можно почувствовать себя в безопасности.
И эта мысль опасна: если он сорвётся и явит ей свою одичалую, ту самую пугающую её мужскую натуру, то Инеж больше ни с кем не сможет отыскать эту хвалёную безопасность.
Но в эту минуту он глядел на неё со спокойной рассудительностью. Тянуло подобрать слово другое: изучал. Как что-то новое, не до конца разобранное. Как человек, который и сам учился воспринимать мир заново, по-другому, хотя он давно уже научился, ощупал его, осознал. Инеж знала, что была далеко, не рядом, не смогла ни поддержать его, ни научиться тому же, ни увидеть, как это всё проходило.
Каз приопустил её руку, и та с шорохом выбралась из его чёрных косм.
Пальцы улеглись ему на щеку, и он, не сводя с неё внимательного взора, прижался к её смуглой ладони.
— Хорошо, — изрёк Каз интонацией, которой хотелось доверять. — Можешь начать с меня.
Ох. Ох.
Призыв к действию — пожалуй, самое спонтанное из всего, на что она могла рассчитывать. Куда больше Инеж ожидала сухой, скатывающейся на уровень предостережения просьбы, чтобы она относилась с чуть большим пиететом к его личным границам, но никак не… этого. Безымянного, неопределённого этого, едва ли не выбившего почву у неё из-под ног.
Она не сразу поняла, что задержала дыхание.
Каз всё ещё прижимался щекой к её ладони. Не навязчиво, совсем по-другому: доверительно. Доверяя ей свои страхи, которые давно отмерли, завыли в агонии и сотрясались в предсмертных, адресованных ей проклятиях, ведь именно она стала причиной того, чтобы он избавился от бремени минувших дней. Отчасти это по-своему будоражило: будто к ней льнул дикий, сеющий первородный ужас на округу зверь, которому она однажды вынула из капкана лапу.
Инеж осторожно провела большим пальцем вдоль его скулы. Он громко выдохнул, точно удовлетворённый её прикосновением, и теснее приник к её руке.
Это необычно. Это странно. Это… и все подходящие дефиниции подходили к концу. Находились только описания.
Что-то внутри ломило. Стискивало, грозясь прорезаться слезами, когда она скользнула пальцами по его шее, когда прервалась, зная, что могла прерваться. Что она имела на это полное право. Что никто ей ничего не скажет и не принудит.
Когда речь заходила о мужчинах, тесный тактильный контакт Инеж позволяла себе только с роднёй. С отцом, дядей, дедушкой, кузенами, с которыми играла всё детство под жёлтым непальским солнцем — всеми, в ком она была уверена, кого она могла считать своим оплотом. Позднее, впервые очутившись в стенах родного дома после трагичных похождений в Лондоне — только с отцом, и то порой гоняя лихие химерные образы, боясь его нечаянно задеть своей случайной отчуждённостью.
Каз не был ей родственником. Их не связывала кровь (кроме той, которую они когда-то проливали).
И оттого её сводило. От осознания: она касалась так чужого мужчины, но он, в отличие от колонны других, оставшихся в прошлом, не ждал от неё большего.
Она могла коснуться его лица. Она могла погладить его по волосам.
Она могла делать всё это, зная, что в конце с неё не сорвут шелка, не прижмут к затрещавшей постели, не растерзают, отрывая шмат больше, чем все его предшественники.
С ним будут прикосновения, которых Инеж никогда не смогла бы разделить с двоюродными братьями или друзьями, потому что знала: с ними нельзя, они не для того нужны. С ним не будет грязи, с ним не будет яростной телесной спайки.
С ним можно просто быть. Просто существовать.
Учиться воспринимать это мироздание по-другому.
Каз уткнулся лицом ей в ладонь, и сквозь оттопыренные пальцы она видела, как он смежил глаза. Как смотрел сквозь тонкие щели между арками век, и не будь она так застигнута врасплох наваждением старой скорби, не будь он вассалом всеобщей гибели в трущобах Бочки, Инеж бы сказала завороженно: «как котёнок». Потому что именно так оно и ощущалось: она ни разу не заставала Каза настолько… каким? Какое понятие подобрать, чтобы оно как никакое иное идеально описало всё? Спокойным? Разомлевшим? Ласковым?
— Ты заметила? — прохрипел Каз, поднимая к ней взор, являя золотистые искры, игриво пляшущие в тёмно-чайных глаза радужках. — Это первый наш первый такой… близкий контакт. За все годы.
Заметила. Инеж заметила.
Разве что не придавала тому особого значения.
— Я раньше не замечала в тебе такой тактильности, — издала она смешок, вновь погрузившись пальцами в его чёрные волосы, зачесанные назад, но местами неаккуратно спадающие вперёд.
— Ты утрируешь, — немного посерьёзнел Каз, точно её слова вырвали его из умиротворения. — Если на улице кто-то дотронется до меня, то сразу останется без пальцев.
— Значит, ты такой только со мной?
Он не ответил, погрузив рабочий кабинет в долгое молчание. Смотрел на неё по-своему мирно, беззаботно, как и минутой ранее но что-то подсказывало Инеж, что она застигла его врасплох своим вопросом.
Стоило ли удивляться? Каз не славился сентиментальностью.
Логично, что он решит сделать вид, что не услышал её.
— Да, — вдруг ответил Каз прямо.
Снова: ох.
Оказывалось, сколько бы ни утекло времени, жизнь всегда будет являть ей с выбеленной ясностью, что она не достаточно хорошо знала Каза.
Инеж дёрнула большим пальцем, — как-то неосознанно, случайно, будто разум покинул её на какое-то время — нечаянно коснувшись его губ. Коснувшись — мигом отдёрнула. Они оба — или же только она? — умело притворились, что ничего не произошло, что ничего особенного в этом прикосновении не было, что оно точно такое же по значимости, как и все остальные в этот момент.
Для него — возможно, хотя и здесь Инеж не могла быть уверенна со всеми открывающимися ей подноготными о Казе.
Теперь же она, ранее задумывающаяся об этом мимолётно, и то браня себя за такие мысли, спрашивала: а каково это? Каково было бы не просто коснуться, а поцеловать его? Сорвать ещё одну преграду, стать ближе, раствориться, забыть — обо всём на свете. Думать только о нём, позволить всему остальному осыпаться меж пальцами песком, будто всё бремя являло собой лишь нечто эфемерное, не достойное внимания на ближайшие минуты.
Может, она бы смогла. Может, у неё бы получилось. Она бы позволила этому произойти. Она…
— Инеж? — снова прозвучало её имя от Каза, на этот раз в какой-то степени обеспокоенно, точно он уловил неожиданную сосредоточенность в её глазах.
Она бы не смогла. У неё бы не вышло.
Инеж столько раз целовалась перед тем, как пути свели её с Казом. Первый и последний поцелуй — как и все между — она разделила с клиентами борделя, когда тем хотелось прелюдий. Со старыми, молодыми, красивыми и уродливыми, но с каждым это ощущалось одинаково отвратительно, как ни пытайся исчезнуть разумом из тела и быть кем-то вроде нежеланного свидетеля происходящего.
Это ни разу не происходило с кем-то, кого она любила.
Разве сможет она поцеловать Каза и не вздрогнуть при этом? Сможет стерпеть, если он стиснет ей плечи, прижмёт к себе, пусть в этом жесте и не будет ни грамма грубой резкости? Не вспомнит о том, каково было целоваться с мужчинами в «Зверинце», не представит — по чистой случайности — никого из них на месте Каза?
— Задумалась, — попыталась отвадить Инеж его от любого намёка на тревогу.
И лучше ему не спрашивать, о чём именно.
Она пришла сюда с надеждой, что сможет уйти от призраков прошлого, что будет рядом с Казом и хоть на какое-то время они смогут просто быть. Они — не её страхи, не её боль и не её проблемы, которые он поначалу силился из неё вытянуть.
Он кивнул, внимая её словам.
Верил ли — вопрос другой, о котором Инеж не хотела размышлять.
Она скользнула рукой ниже. Снова по шее, очертив указательным пальцем кадык, услышав, как вырвался с его уст сдавленный выдох, и вовремя прервала себя, когда ладонь чуть было не опустилась ему на грудь. Инеж даже не поймёт, что было в её планах, что она собиралась сделать: настолько всё туманно и неясно, хотя она хотела научиться воспринимать всё как более-менее нормальный человек. Она не могла начать с Каза, так что уж говорить обо всём мире целиком?
Но спрашивалось: что бы она сделала? Подняла бы руку обратно к шее? Или, забывшись, якобы нечаянно расстегнула бы верхнюю пуговицу его рубашки?
Опасная зона понимания.
Повадки, вбитые Танте Хелен в «Зверинце», начинали напоминать о себе.
— Это было страшно, Каз? — ни с того ни с сего спросила Инеж, поставив точку на их подобии теории. — Лечиться у специалиста, постоянно встречаться со своим главным страхом.
— Да, — монотонно ответил он.
Это было страшно. Каз признал, что его что-то да напугало. Что он чего-то боялся.
Тем не менее, страх не помешал ему избавиться от дефекта. Хватило одного её условия, чтобы внедрить в Каза мотивацию избавиться от перчаток.
Ему хватило полтора года. Ей не хватило даже шести лет.
— Хорошо, — сглотнув, судорожно выдохнула Инеж. — Я рада, что сейчас с тобой всё… в порядке. Ты никогда не рассказывал, — она ненадолго прервалась, подбирая подходящие слова, — из-за чего не выносил прикосновений. Это с детства?
— Кхм… могу точно сказать, что не с рождения, — уклончиво проскрежетал Каз.
— Я знаю. Гаптофобия не бывает врождённой, — она никогда вслух, в разговоре с ним, не давала наименование его страху. — Я читала об этом.
— Ты… читала? — в замешательстве уточнил Каз.
— Удивлён, что я умею читать?
— Удивлён, что ты читала именно об этом, — хмыкнул он.
Инеж дёрнула плечом, как бы не видя в этом ничего сверхъестественного.
— Мне было важно понять, что с тобой происходило, поэтому пришлось провести долгие часы в интернете. Оттуда же я узнала много нового, — оповестила она его голосом таким, будто не просто вычитала нужную информацию о его недуге, а стала настоящим знатоком в этом вопросе. — Это может быть из-за психологической травмы, социофобии, расстройств и прочего. С тобой происходило в детстве… что-то?
Других слов Инеж подобрать не могла, не имея ни малейшего представления, что послужило причиной тактильной неприязни Каза.
Учебники по изучению гаптофобии и нейросети нередко ссылались на ПТСР, ОКР и мизофобию, но её внимание больше привлёк пункт о сексуальном насилии. Могло ли так быть, что их неприязнь к людям обусловлена чем-то, что им обоим пришлось пережить в своё время?
— Это долгая история, — подумав недолго, мрачно ответил Каз.
Но ведь и они никуда не спешили.
«Нет, — отдёрнула себя Инеж, когда хотелось сказать ему об этом, напомнить, что у них достаточно времени для историй о прошлом. — Он не хочет говорить. Я не имею права заставлять его».
Тем более, так могло быть, что она сама не готова к таким откровениям.
Не после того, что случилось больше недели назад. Не после того, что она пережила.
— В любом случае, — вдруг поменялся в лице Каз, снова нацепив на себя маску строгости, с которой он говорил с ней раньше, будучи лейтенантом. — Было неожиданно узнать, что ты этим интересовалась.
— Почему? Я же спрашивала тебя обо всех лекарствах, которые тебе выписали, слушала их названия, запоминала, хоть ты и говорил очень туманно и коротко, — Инеж хотела добавить: «так, будто мне не интересно, будто я притворялась заинтересованной». И сама не знала, почему не добавила, почему промолчала, ожидая от него объяснений.
— Наверное, это просто необычно, — вздохнув, сумрачно ответил Каз и встал со стула, выровнялся, возвысился над ней. — Представь: никто не знал о том, почему я постоянно ходил в перчатках. Никто. Даже догадок не было, я всегда скрывал правду. И это так необычно — понимать, что ты разделил этот секрет с кем-то другим, что для кого-то это перестало быть секретом. Потому я и говорил о лечении так размыто: всё ещё не верил, что кому-то известна часть моего прошлого.
Инеж думала, что это правда только наполовину.
Другая половина гласила: Каз всё-таки не верил, что ей было интересно.
И всё же реалия потрясала: она помнила его, напрягающимся всякий раз, как чья-то рука неосторожно и беспечно тянулась по-товарищески стиснуть его плечо. Помнила, как молилась, чтобы рука эта не оказалась в следующую секунду разломленной пополам. Пару минут назад, не оставляя ничего от картин прошлых лет, Каз будто сам искал прикосновений.
«Её прикосновений», — это звучало горделиво и самоуверенно, но это важное уточнение.
— Расскажи лучше что-то, — сказал он так, как будто намеренно пытался сменить тему. — Как протекает состояние твоих девочек?
— Они не «мои девочки», — как можно менее резко и сердито отсекла Инеж. «Своими девочками», помнится, когда-то давно Хелен называла работниц «Зверинца», создавая и извращая образ заботливой матери, и оттого ей всегда претило, когда экипаж «Призрака» прозывали так же. — Сонам писала, что они готовятся к выписке.
— Это хорошо.
— И им могут оказать психологическую помощь. Власти Британии оплатят их лечение, Уайлен сам рассказал об этом, — продолжила Инеж, как вдруг в глазах её вскипела боль за пострадавшую команду, — но они не хотят больше оставаться в Лондоне. Они хотят как можно скорее вернуться по домам, чтобы избавиться от всего, что напоминает им о той ночи. Сонам сказала, что попытается как-то повлиять на них.
— Ты не навещала их? — задал Каз самый обыкновенный вопрос.
Ровным тоном, ничего в себе не скрывающем, но её рассудок отчего-то искажал услышанное: она слышала в этом холодный упрёк.
Инеж шумно втянула в лёгкие воздух, неотрывно глядя на Каза.
— Зачем? — спросила она. — Чтобы что? Чтобы они увидели ту, из-за которой это всё случилось? Ту, из-за кого их поймали и изнасиловали, пока ты не пришёл и не убил команду Гинсберга?
— Ты ни в чём не виновата, — произнёс Каз как нечто само собой разумеющееся.
— Ты пытаешься успокоить меня или сам себя пытаешься убедить, что я не виновата? — скорбно обратилась к нему Инеж, думая, какие аргументы он бы привёл, чтобы убедить её в её же невиновности.
А потом пришло осознание.
Каз ведь не знал. Ему не известны подробности столкновения экипажа с командой Гинсберга. Не известны детали о том, что она натворила, почему их так легко застали за нападением.
Инеж стиснула ладони в кулаки.
Что ж, вот и пришёл момент, чтобы разочаровать и Каза, раскрыть ему, какой из неё никудышный лидер.
— Там была девушка, — начала Инеж, вспоминая худую фигуру, бесцельно бредущую в сопровождении двух крепышей-работорговцев. — Она была рабыней. Из Африки, думаю. Я не уверена, что её собирались продать. Ощущение, что в рабстве она была именно у людей Гинсберга. Я поняла из их разговора, что они часто насиловали её. И я… — она вздохнула, вспоминая о своей фатальной ошибке. — Я решила для начала спасти её. Это и обернулось бедой: она начала кричать, звать Гинсберга и остальных работорговцев, и нас засекли.
Брови Каза взмыли ввысь. Инеж попыталась стоически выдержать это.
Наверное, в уме он бранил её за такую вопиющую глупость, не понимал, как, как можно было сделать что-то такое и утащить за собой в огонь почти всю команду, и то почти только потому, что остальная часть была на «Призраке».
— Она сдала вас? — уточнил Каз так, точно в это крайне тяжело поверить.
Кажется, она неправильно трактовала его ошеломление.
В любом случае, Инеж кивнула, подтверждая ход его мыслей, как вдруг призадумалась, ухватилась за что-то, о чём до этого почему-то не размышляла.
— Каз, — дрогнувшим голосом, — а та девушка… что с ней сейчас? Где она?
Инеж забыла о ней. Не до того было, да и подумай она, то что бы изменилось? Ей всё равно не найти ответов, если только не попытаться связаться с ней, найти и выпросить — выбить — их самой.
Делать этого Инеж по понятным причинам не хотелось.
Каз приопустил веки, и что-то ей подсказывало, что отобразившееся на нём негодование направлено вовсе не на неё, а на ту девушку.
— Понятия не имею, — к её удивлению ответил он. Обычно Каз знал обо всех деталях миссии, потому Инеж была уверена, что и об этом он ей расскажет. — Ею занялся Ротти. Он сказал, что с девчонкой было что-то не так, хотя я и сам заметил это. Брыкалась, орала, звала работорговцев. Уверена, что она с ними не заодно?
— Она не может быть с ними заодно, я не поверю в это, — твёрдо возразила Инеж.
— И почему же? — хмыкнул Каз.
— Я слышала, как они обсуждали, что хотят её…
— Приманка, — прервал её небрежно фыркнувший Каз. — Уловка. Ловушка. Специально подстроенная жестокая сцена, чтобы следивший за ними Призрак почувствовала жалость к бедной невольнице и сама прибежала в руки смерти. Называй, как хочешь, а я теперь уверен, что она была на их стороне. Ей повезло, что я не знал подробностей, когда примчался в Тилбери в тот день, потому что куда бы Ротти ни думал её пхнуть, она бы оказалась там разделённой на две части.
— Всё равно что-то не складывается, — сказала Инеж так, как если бы обращалась больше к себе, чем к нему. — Я не знаю, сколько она провела в рабстве, Каз.
— А разве это имеет значение?
— Имеет. Конечно, имеет, — горячо и твёрдо произнесла она, чтобы он не смел думать иначе. — Я год жила с девушками, которых тоже украли из родного дома и сдали в бордель, только в отличие от меня им совсем не повезло: они провели там много лет и никакой хладнокровный дикарь-бандит их не вытащил.
— Дикарь… — повторил Каз с прищуром.
— Я знаю, как ведут себя те, кто уже много лет в рабстве. Я видела своими глазами. Не все, но многие из них в какой-то момент перестают осознавать, что существует другая жизнь, где можно принадлежать только себе. Они превращаются в…
В проституток. В шлюх.
Наименование такое предсказуемое, а ей невмоготу произнести его иначе, чем мысленно. Задребезжит ещё и даст знать о себе что-то, походившее на двуличие.
Нравы девушек, пойманных и насильно запертых в борделях, ломались быстро. Это превращалось в рефлекс: хотеть неважно кого, неважно что и неважно как. Сначала голосившие во всё горло, позже они прельщали мужчин своим вниманием и жаждали от них того же, будто не зная. Забывая. Стирая из памяти то, что за стенами «Зверинца» жизнь не такая, что когда-то они принадлежали самим себе, а не шайке скручивающих им руки извращенцев.
Иногда — в основном тогда, когда надежда на спасение померкла — Инеж им завидовала.
Так, думалось, жить легче: ни стыда, ни боли, ни чувства униженности и осквернения.
В глубине души, почти смиряясь с тем, что ещё один опрометчивый побег окончится побоями от Хелен, она понимала: однажды она тоже станет такой.
Она могла стать такой, но ей посчастливилось набраться смелости и обратиться к Казу лет восемь назад.
— Люди бывают разные, — напомнил он, упёрто не желая соглашаться с её утверждениями, — и так может быть, что эта была приманкой, как я и говорил. Не делай из злодеев жертв, Инеж.
«Но тогда ты бы остался для меня главным злом Бочки», — с отчаянием взвилось внутри.
Инеж закатила глаза, посмотрев в дальний угол комнаты.
— Думай, как хочешь, — буркнула она, устав от их распрей.
— Спасибо за разрешение, — ответил Каз колкостью, что было вполне ожидаемо от него. — Твоих нянечек не хватил удар из-за того, что ты не ночевала в особняке?
— Я им написала, что осталась у тебя. Джеспер сказал, что доверяет меня тебе, поэтому они с Уайленом переживать не будут, — жеманно сообщила ему Инеж.
— Поздравляю тебя с приобретением дуэта гиперконтролирующих пап, — с наигранной торжественностью съёрничал он. — Можем пойти отметить это событие. Как смотришь на ещё один поход в GAIL's?
— Ты меня так откормишь, и если Джес и Уайлен папы, то ты с такими темпами станешь мне третьей бабушкой.
— Но если говорить серьёзнее… — проговорил Каз, и вся шутливость враз испарилась с его лица. — Мы можем пойти в супермаркет, чтобы купить тебе что-нибудь на завтрак. Тут рядом ASDA. У меня как-то… — он замялся, посерел, сощурившись. — Ты сама вчера описала, как я питаюсь, поэтому вряд ли я смогу предложить тебе что-то.
— Каз, я осталась на ночёвку, а не неделю, — улыбчиво напомнила она, стараясь подбодрить его. — Я вернусь в особняк и уже там позавтракаю. Или возьму что-то по пути. Ты можешь идти на работу и не переживать об этом.
Он выпрямился, сложив ладони на трости.
— Как знаешь, — отстраненно, снова надевая маску, произнёс Каз. — Можешь… забрать перчатки. Если хочешь, — пожал плечами. — Положишь на батарею, когда снова испортится погода.
— Ты правда отдаёшь мне свои легендарные перчатки, которые столько лет спасали тебя и создавали кучу легенд? — почти искренне ошеломилась Инеж. — А если я скажу, что не верну их.
— Тогда у тебя будет что-то от меня.
Нечто в ней замерло. Ожив — заныло, стиснулось в беззащитный клубочек.
У неё будет что-то от Каза. Что-то, что она заберёт с собой в Непал, что останется с ней в родном доме в Покхаре и напомнит, что он никогда не был плодом её воображения.
У Инеж были кинжалы, но это другое. Это совсем другое.
Это оружие. Дань дням, когда каждая минута драгоценна для выживания. Напоминание о том, что приходилось жить с приставленным к затылку вражеским пистолетом.
И только тогда она подумала: у Каза от неё — ничего.
— Ты можешь идти на работу. Мы встретимся позже, — почти обещанием.
С Каза слетело короткое, задумчивое «хм».
— Точно встретимся? — с заминкой поинтересовался он.
— Я сказала, что принесу тебе книгу, — улыбчиво напомнила ему Инеж об их вчерашней договорённости, — значит, точно встретимся.
Она прошмыгнула мимо него, устремляясь беззвучной походкой в коридор. Внезапно стало легче, чем было вчера, чем было в те минуты, когда она касалась Каза, изучала его, отмечала, каким тёплым он был на ощупь.
Солнце будто улыбнулось ей. Впервые так растроганно и мягко.
— Я хочу выйти пройтись, — поделилась Инеж своими идеями.
На лице Каза тут же отобразилось сомнение, несмотря на то, что незадолго до их вчерашней встречи она уже несколько раз перебиралась в город в одиночку.
— Тебя подвезти? — предложил он.
— Я хочу пешком. Может, проедусь на автобусе, или даже на метро, — последнее Инеж протянула с предвкушением. В Непале метро не было, и в первый раз метрополитен она увидела только в пятнадцать, когда Нина украла её на полтора часа для девчачьей прогулки по Лондону.
— Если ты уверена… — якобы равнодушно слетело с Каза.
— Я точно уверена, Каз. Я ведь уже делала это.
Один раз едва не словив панику, глядя на толпу людей исподлобья, как на врагов или ещё не раскрывших себя обидчиков, но делала. Аргумента лучше не находилось.
Но и его не пришлось использовать.
Каз не стал спорить, не принялся с большим усердием предлагать свою временную компанию, пусть в глазах его и читалось недоверие. Не к ней, к миру. Ко всему миру, который обходился так несправедливо что с ней, что с ним.
— Давай я открою тебе дверь, — нарочито апатично сказал он.
Инеж не отказалась, и потому безропотно последовала за ним до прихожей.
Разглядывая его исподтишка, пока Каз того не видел, — но явно знал и чувствовал её взгляд на себе — жадно ловя любой намёк на то, что равнодушие всего-то намертво приклеенная маска, она клялась себе, что обязательно придёт к нему сегодня.
Быть может, не скоро, не после обеда, не в его рабочее время даже.
Но она придёт. Она обязательно придёт.
отворив выбив дверь тростью.
Инеж вздохнула, подумав о нём, о своём нелюдимом родном бандите, и вперившийся в небосвод взор преисполнился вселенской усталости и боли. Последнее явилось так не к месту, но в то же время парадоксально под стать всему, что плескалось у неё в душе.
И не отрицать того, не возразить: с той ночи, что свита Гинсберга навсегда поставила конец её существованию как капитана Призрака, они с Казом стали ближе друг к другу. Преодолели по меньшей мере семь шагов, чтобы разорвать часть повисшей между ними неопределённости, убрали несколько преград, оставили трещины на стене. Решили, сговорившись под одной яркой луной, когда пришёл момент либо двигаться дальше, либо честно разойтись: они хотели идти вперёд, быть друг с другом, попытаться.
Двинувшись в противоположную от потока сторону, Инеж сковала сознание в мысли о нём, о них, обо всём, что отвлекало от яви: она не одна. Кругом чужаки, и пусть вероятность быть атакованной один на миллион, нулю она всё равно не равнялась.
Во мгновения тихого одиночества, когда тишина оседала по углам её приватной комнаты, Инеж убеждала себя, что если судьба когда-нибудь позволит ей покинуть бордель, она больше не станет смотреть на противоположный пол с тем интересом, который прежде считался чем-то естественным. Не посмотрит, не посмеет любить, замкнёт своё сердце и никогда не вздумает о том, чтобы связать себя с кем-то. Нельзя, опасно — любая привязанность неизбежно вела к чему-то большему: к обязательствам, к узам брака, к совместной жизни, к необходимости однажды предстать перед кем-то оголённой до сути и физически.
Инеж сомневалась, что выдержит, что позволить смотреть на себя без масок и преград, что не отведёт взгляд, почувствовав рябь прикосновений на полностью обнажённом теле.
Но у этой жизни планы кардинально отличались от её.
Сердце ведь не слушало идеологий мозга, не слушало его вердиктов. Оно, глупое, не понимало и поступало по-своему. Оно не понимало, почему нельзя, почему зиявшая, до сих пор кровоточащая рана должна мешать. Оно просто любило — делало то, что умело делать лучше всего, пусть и не вовремя, невпопад.
Скоро ей пришлось, до этого яростно отрицая и отвергая, проникнуться чувствами к Казу. Видеть в нём что-то, что видеть нельзя, проклинать всех и вся за то, что она так поздно забыла о той боли, которую ей нанесли в «Зверинце». Выбрать именно его из всех людей, с которым быть запрещено, который был полной противоположностью её ценностям, который ранил своим хладнокровием с большей выверенностью, чем она делала это кинжалами.
Изнурённый взгляд выбравшейся из толпы Инеж взмыл ввысь, цепляясь за непримечательную точку на небе — огромное облако, напоминающее колоссальный шмат ваты.
Сколько, бывало, она сидела в своей конуре в Клёпке, убеждая себя, что эти чувства не более, чем отголосок борделя или контузия рассудка, потому что не могло так быть. Не могла ведь она выбрать Каза Бреккера, как бы ни уверяли в любви подростков вытворять глупости в отношениях. Никто не мог, будучи человеком разумным, выбрать Каза: с его-то хроническим равнодушием, мрачным взором и характером, оттесняющем любой намёк на здравомыслие.
Поначалу Инеж пыталась убедить себя, что это всего-навсего травматическая привязанность, ложно принятая за любовь. В конце концов, стокгольмский синдром не сам себя придумал, а поводов сваливать всё на слом психики он дал ей предостаточно. Каз не редко пренебрегал ею, он не раз и не два говорил первые месяцы её службы в банде, что если она не возьмётся за себя, то вернётся в «Зверинец». Он не щадил её на тренировках и утверждал, что всего её прогресса не хватало для выживания в Бочке и что с такими темпами он останется и без паука, и без выплаченных за её контракт денег, потому что она непременно склеит ласты на одной из уличных драк.
Да, мир был свидетелем случаев и не таких, и всё же не удивительно, что она предпочла стать заложником у человека чуть более щадящего условиями, чем Хелен. Как бы то ни было, Каз дал ей чувство безопасности и научил быть сильной. Более того, что заметно выдвигало его вперёд на фоне Хелен — ни разу не поднял на неё ни руку, ни трость, ни другие вещи, созданные, чтобы калечить и оставлять наказанием синяки на теле.
Может, это и было причиной? Благодарность за то, что на её коже никогда не синели следы его неистовства, за то, что он не ограничивал её свободу передвижения по городу.
То, что являлось нормой для других, для неё воспринималось привилегией.
— Мисс! — окликнул её кто-то, врываясь в чертоги разума вольно и голосисто.
Только выйдя из чего-то, схожего на транс, Инеж мотнула головой и обернулась, стараясь разглядеть источник голоса. Хотя, возможно, звали и не её вовсе?
Но не успела она понять, что за чёрное пятно неслось к ней, как незнакомец схватил её за запястье и дёрнул ближе к себе.
Коротко и вскрикнув и всполошившись от настолько внезапного вторжения, Инеж попыталась вывернуться и, несмотря на недавнюю слабость, заехала обидчику локтем в живот.
— Вы что себе позволяете?! — рявкнула она, отступив и всем видом явив наглецу готовность биться.
И тут же осеклась, округлила глаза, обнаружив, что нарушителем её личного пространства оказался коп. Поморщившись и взявшись за место удара, бедолага ответил ей вымученной улыбкой.
— Прошу прощения, если напугал. Вы так задумались, что не заметили, как чуть не попали под колёса давшего заднюю грузовика и… — полицейский прервался, посмотрев на неё внимательнее, с прищуром, точно разглядев что-то, как вдруг тихо присвистнул. — Надо же! Капитан Гафа, вы, что ли?
— А… — только и слетело с неё.
«Я больше не капитан».
«И никогда ею не буду».
— Кроустон, меня подвело зрение или тебя реально только что девочка отлупила? — послышался со стороны насмешливый голос второго копа.
— Девочка? — фыркнув, возмущённо переспросил Кроустон. — Это же капитан «Призрака», придурок! Ей и тебя в крендель согнуть труда не составит.
Коренастый коп опустил голову и взглянул на неё с сомнением, явно спеша сказать коллеге, что тот валял дурака, но в тотчас удивился и опустил шляпу-котелок.
— Ничего себе! — едва поверил он в увиденное. — Моё почтение, капитан. Не думал, что когда-нибудь увижу вас своими глазами.
Инеж отшагнула от них, качая головой, желая кричать, опровергнуть всё, сказать, чтобы они не смели ни называть её так, ни выказывать уважение.
Она капитан лишь в прошлом, затерянном до трагичных событий в Тилбери. Сейчас она обыкновенная самозванка, которая поплатилась за свою глупость сохранностью экипажа и чуть было не разделила с ними ту же участь.
— Вы ошиблись, — пролепетала Инеж, уязвимая их восторгом.
«Вы ошиблись. Это не я».
«Это не я. Это была не я. Это была другая Инеж».
«Я не капитан. Я никогда им и не была».
«Но тогда кто я?»
— Ошиблись? — добродушно хохотнул Кроустон. — Мы бы не смогли ошибиться настолько глупо! Мы слышали, что вы попали в передрягу две недели назад.
— Да, — степенно подтвердил его коллега, и всё веселье мигом покинуло коренастого копа. — Капитан, с вами всё хорошо? Может, нам подвезти вас в госпиталь на осмотр и допросить врачей, почему они не до конца лечат пациентов?
Инеж снова покачала головой, на этот раз активнее, отчаяннее, отвергая их предложение.
Незнакомый мужчина, предлагающий подвезти её — опасность, и более того их двое. Она могла атаковать их, если они начнут распускать руки, и всё равно, что униформа служителей порядка вроде как должна была убеждать, что они на такое не способны. Она могла постоять за себя, могла напомнить всем и каждому, каким Призрак был всегда, ещё до того, как её подарили корабль.
Но сейчас она не Призрак: ни капитан, ни бандитка.
Сейчас она просто Инеж — девочка, которую украли в зной летних каникул и увезли на чужую землю. Девочка, которая трепетала от страха, увидев перед собой мужчину, и спешила исчезнуть разумом во внутренние пустоты.
Девочка, которая предпочла развернуться и снова исчезнуть в толпе.
— Капитан! — огорошенно позвал её один из полицейских. Кто именно — ей уже всё равно.
Она кинулась во мглу людского потока, не понимая, с каких пор они стали ей за убежище, почему она чувствовала себя безопаснее с ними, чем с копами.
Возможно, потому, что они не знали её.
Она не была им интересна. Они не зацикливали своё внимание на ней.
Не напоминали о том, кем она была.
— Капитан! Капитан!
— Капитан Призрак!
Этого не было. Этого никто не кричал.
Рассудок, затравленный невзгодами прошлого, дорисовывал её кошмары, извлекал из бреши, из одного сплошного ничего, всё — огромное и фантомное, сеющее хаос.
Инеж стремилась за толпой, несясь, не зная, куда её приведёт путь, зачем она шла, в какую локацию так стремилась.
Вот бы уйти от всех людей в мире. Не встречать их на своём пути, оставив только тех, кому она доверяла: родителей, дядей и тёть, дедушек и бабушек, кузенов. Джеспера и Уайлена. Нину и Матиаса.
Каза. Особенно Каза.
Каза, который лучше бы был в эту минуту здесь, с ней, а не на работе.
«Я должна пойти к нему», — твёрдо решила Инеж, скрывшись в кайме тени одного из зданий.
Но твёрдость оказалась ложной: только спрятавшись, дав дыханию выровняться, она отвергла эту идею, сказала себе, что справится и сама.
«Я смогу сделать всё самой», — уверяла она себя.
«Я ведь не первый раз это делаю».
«Я ведь однажды вернусь домой».
«Я ведь не могу постоянно надеяться на Каза».
«Можешь», — казалось, ответный скрежет, вторгшийся в её мысли, принадлежал Казу. Будто у него появилась возможность врываться ей в сознание.
Она не могла. Что бы он ни говорил, как бы ни убеждал в обратно, она не могла.
Когда-нибудь, совсем скоро, она вернётся в Непал и притворится перед семьёй, что ничего не случилось. Она сделает вид, что ей не страшно, когда к ним подойдёт незнакомый мужчина. Она будет жить с фактом, что рядом нет никого, за кого можно держаться. Что рядом нет Каза, которого она оставила в бесконечных километрах от себя.
Подняв голову, Инеж снова посмотрела на небо.
Солнце возвысилось над городом палящим шаром-желтком.
И ей пора двинуться дальше, идти, пока цивилизация не поглотила её.
* * *
Пока никто не видел и не мог ни упрекнуть, ни напомнить ей о больных рёбрах, Инеж всё-таки взобралась на крышу и преодолела несколько метров. Остановившись на одном из сооружений на Пикадилли, она втянула в лёгкие воздух, прислушалась к ощущениям, на миг становясь той пятнадцатилетней девчонкой, которой посчастливилось в первый раз за последний год выбраться из стен борделя на улицу. Побыть свободной, пусть и не полностью, связанной новым контрактом, но уверенной, что её больше не заставят расплачиваться юным неокрепшим телом. «Расплачиваться телом в Бочке приходится всегда, разве что у бандитов — кровью», — сказал ей однажды Каз в своей чопорной манере, бредя по мощённым грифельными камнями аллеям. Инеж не была против. Такая плата её устраивала. С Отбросами она могла быть с щитом, но точно так же — как когда армия Ярла Брума едва не словила их в Осло — готова была оказаться и на нём. Инеж осмотрела людишек, копошившихся в далёких метрах от неё. Как шайка мурашек, снующих кто-куда, думающих каждый о своём, и увиденное даже вызвало у неё самый простой, непринуждённый смешок: в ней чуть больше, чем полтора метров, но с такой высоты думалось, что она могла запросто придавить пальцем каждого из них, оставив лишь крохотную рябиновую кляксу. Но она вышла на свет в гордом одиночестве не для этого. Не для того, чтобы трусливо прятаться от прошлого на крышах. «Ну, вот так, — подбадривала она себя, спускаясь по массивным каменным выступам и барельефам, уповая, что никто её не заметит и не примется орать на всю улицу о неуважении к английскому достоянию. — Ты ведь делала так уже. Почему сейчас начала робеть?» И впрямь: сойдя со здания, только-только коснувшись ногой твёрдой земной глади, Инеж почувствовала себя как никогда уязвимой. Люди-букашки так некстати почудились самыми настоящими гигантами, и во всём этом мареве она — тот самый лилипут, увидевший перед собой Гулливера (с тем отличием, что их было много, пока она брела одна среди этих великанов). Чувство знакомое, как ни отрекайся от него: то же самое её настигло и отравило рассудок вчера, когда она вырвалась из особняка и прошла маршрут, не полагаясь ни на кого. Так было пару дней назад, когда она вышла на улицу без сопровождения. Собственное дыхание оглушило, а после застыло, поглощённое гомоном снующих вокруг людей. Десятка людей. Сотен. Больше, может, или у неё всего-навсего двоилось в глазах от перенапряжения, вот ей и виделось что-то, что дорисовал больной рассудок? Инеж шагнула, поздно осознав, какой грубой и фатальной ошибкой это обернётся — пойти вглубь толпы, когда сердце металось за рёбрами беспокойной, израненной крохой. Она никогда так не делала с того дня, как выписалась из больницы, и даже пробуя пройтись по городу самой старалась избегать скопления людей. Теперь же она заведомо лезла на рожон, надеясь не получить приступ. Дышать в какой-то момент стало тяжелее, когда поток сомкнулся вокруг неё, и улица принялась мелькать в прорехах между проходящими мимо людьми. Инеж подняла голову, чтобы рассмотреть небо. Увидеть лучезарное солнце, секшее по глазам, слепящее. Увидеть всё прежде, чем окольцевавшая её ватага сольётся в одно сплошное бесцветное пятно и скроет всё вплоть до аквамаринового, испещрённого облачными мазками купола. Они не опасны. Они не хотели её ранить. Не хотели причинить ей вред. Ей невдомёк, сколько повторять эти слова, с какой частотой и периодичностью, чтобы зафиксировать их в сознании до исключительной несомненности. «Вот бы перестать думать о случившемся», — забилось, заглушая неясный говор. «Вот бы перестать бояться чего-то, чего не случится». «Вот бы снова жить так, как раньше». «Вот бы Каз снова был здесь». В её бесконечную череду слезливых «вот бы» Каз ворвался случайно, но именно так, как он умел и делал всегда: по-бандитски бесцеремонно, практически* * *
Уже смеркалось, когда она вернула контроль над собой. Наступила ночь, и некое божество, как и на протяжении столетий, плеснуло чернил на безбрежный небесный купол. Одарило людей звёздами и луной, чтобы они не затерялись в этой темени, одарило покоем, которого не найти на свету. Инеж прошла половину пути пешком. Позже, устав от ходьбы, проехалась на метро. Остальную часть дороги она преодолела на крышах, по крупицам вспоминая, каково это было, как ощущали себя руки и ноги на поверхности, отличной от асфальта и пола. Вестибулярный аппарат работал не так, как раньше, не с той филигранностью, которая помогала ей передвигаться по канату на одной ноге, но если не попытаться сейчас, то потом ничего не изменится. Она рождена для высоты, так как после этого примиряться с тем, что ей придётся остаток жизни передвигаться исключительно по земле? Вдохнув воздух, Инеж преодолела дистанцию между крышей и небольшим выступом, расположившимся у знакомого, разыскиваемого ею подоконника. «Постучаться в окошко?» — спросила она себя, подумав, услышит ли хозяин квартиры её стук. Но стучаться не нашлось смысла, и Инеж мягко улыбнулась своей забывчивости: Каз, в эту минуту открывающий окно, всегда чувствовал, когда она была рядом. Даже на высоте, даже за стеной. — Ты пришла, — констатировал он вместо приветствий, взглянув на неё медленно и лениво. Впору бы напомнить ему: «я же обещала», но она обещала не только это. Когда-то Инеж сказала, что будет с ним, если он снимет броню. Каз снял её, а она лишь недавно, спустя много лет, заговорила с ним о них же и об их отношениях. — Я пришла, — подтвердила Инеж, кивнув. После, нырнув рукой в небольшой рюкзак, который несла с собой, выудила оттуда книгу, на которой мелькала прибитая булавкой бабочка. — Вот, — протянув Казу и тут же уловив его лёгкое недоумение, произнесла Инеж. — Та книга, о которой я тебе рассказывала. Почитай, как появится свободное время. Каз принял книгу с неожиданной осторожностью, будто она являла собой что-то куда более хрупкое, чем несколько сотен страниц под плотной обложкой. — Спасибо, — тихомолком поблагодарил он. Инеж опустила с выступа на подоконник. Удобно усевшись, она опустила ноги, позволив им свободно повиснуть в воздухе, и всё равно, что квартира Каза находилась на седьмом этаже. Приблизительно двадцать один метр — одно неверное движение и можно будет отправиться в незабываемый, но явственно последний полёт. Она успокаивала себя тем, что Каз непременно поймает её. «Поймает», — глухо перестукнуло в груди. Инеж не верила, что могло быть иначе. Где-то там мерцали блеклым янтарём уличные фонари, возвысившиеся над дорогой. Машины проносились слева-направо и наоборот, мигая габаритными огнями. Лондон не менялся. Столица оставалась такой, какой Инеж помнила её. — Сегодня меня узнали на улице. Ей не приходилось смотреть на Каза, чтобы увидеть, как он посерьёзнел. — Кто? — спросил он настороженно. — Полицейские. — Что им было нужно от тебя? — Ничего, — вяло качая ногами, ответила Инеж. — Я задумалась и не заметила, что на меня ехал задом грузовик. Один из них оттянул меня в сторону. Каз вздохнул с утрированным раздражением. — Ну и как тебя после этого выпускать на улицу одной? — с холодным укором процедил он. — Они начали говорить о «Призраке», — продолжала Инеж, как если бы не услышала его укоризненный вопрос. — Потом о Тилбери. Предложили даже отвезти в больницу на осмотр. Она прервалась, и со стороны казалось, что с неё снова смыли все краски. — Представляешь, они говорили о случившемся так, будто там ничего особенного нет. Просто: «мы слышали, что вы попали в передрягу две недели назад». Передряга, представляешь? — Инеж невесело усмехнулась. — Для кого-то трагедия, для кого-то передряга. — Люди чаще всего не понимают наших трагедий. — Они звали меня капитаном, — вздохнула Инеж. — Они смотрели на меня так, будто я всё ещё капитан. Будто всё осталось прежним. — А ты сама так не считаешь? — без удивления спросил Каз. — Ничего уже не будет прежним, — жёстко отрезала она, чтобы он убедился в несомненности её слов. — Даже Лондон — и он никогда не будет для меня прежним. Теперь это город, который стал мне почти чужим. Я чувствую его по-другому, я не узнаю его. — Что изменилось в нём? — невозмутимо поинтересовался он. — Раньше я чувствовала себя сильной, выбираясь в Лондон. Это как… знаешь… когда ты встречаешь кого-то, кто когда-то очень сильно ранил тебя, но сейчас ты выше него, ты сильнее него, ты можешь показать ему, кто ты и какой, — проговорила Инеж, почти добавившая: «что-то похожее, наверное, было у тебя с Пеккой». — Всё такое неоднозначное. Я чувствовала обиду на этот город, на эту страну. Это Англия заставила меня пройти через всё это, она оставила мне эту рану. Но в то же время что-то во мне хотело защитить её, сделать людей здесь лучше. Да и не только здесь. Думаешь, работорговцы не завозят рабынь в Испанию или Румынию? Думаешь, в борделях Мексики нет девушек, которых украли из дома? Инеж провела ладонью по подоконнику, точно убирая невидимую пыль. — Но недавно, там, в Тилбери… — и тон повествования сменился, став опечаленным, подавленным. — Я снова стала той, которая тоже была в рабстве. Даже если они не успели что-то сделать со мной, я всё равно стала девочкой, которую украли из Непала. И теперь Лондон снова видится мне чем-то большим, злым и чудовищным. Она замолчала, прерывая свою экспрессивную повесть. С улицы доносился приглушённый гул автомобилей. Где-то вдалеке завыла сирена, оповещая о пожаре, и этот звук растворился в ночном воздухе так же быстро, как появился. Каз не перебивал. Он прислонился плечом к стене, и откуда Инеж догадывалась, что он смотрел не на город, а на неё. — Теперь я снова боюсь, — признание прозвучало почти шёпотом, насилу слышно. Не оттого, что она стыдилась, но слова эти оказались тяжелее, чем она ожидала. — Не самого Лондона, наверное. Не его улиц и не зданий. Я боюсь того, что он способен сделать со мной. Из Каза сорвался сиплый шелестящий вздох. — Он уже сделал, — совсем не обнадёживающе. — Вот именно, — безрадостно согласилась с ним Инеж. — И знаешь, что хуже всего? Я весь день пыталась доказать себе, что могу справиться сама. — И как успехи? — Отвратительно, — угрюмо пробубнила она. — Я ходила по улицам несколько часов. Сидела в парке, спускалась в метро, забиралась на крыши, пытаясь набраться смелости и спуститься к людям. Всё ждала, что станет легче, но легче не стало. Наоборот: только хуже, — Она честно призналась в этом, и почему-то от признания сделалось чуть проще дышать. — А потом я поняла, что всё время думаю о том, как расскажу тебе об этом. Каз дрогнул, вряд ли ожидая от неё такой внезапной искренности. Впрочем, удивление быстро исчезло с его лица, уступив место чему-то более для него привычному. — Не самая плохая мысль, которая могла прийти тебе в голову. Инеж фыркнула, надеявшаяся на другой ответ. — Я говорю тебе, что провела весь день в попытках собрать себя по кускам после всего, что случилось, а это всё, что ты можешь сказать? — саркастично выдала она. — Нет, — Каз слегка пожал плечами. — Могу добавить, что ты ужасно справляешься с отдыхом, но тут уже не мне судить тебя. Но что я могу сказать ещё, так это то, что иногда ты напоминаешь мне меня же из прошлого, который ещё не вылечился от страха прикосновений: ты как человек, который пережил кошмар и теперь злится на себя за то, что не оправился от него за столько лет. «Пережил кошмар». Каз не рассказывал ей о своей травме. Никогда. Даже вскользь, даже намёками. И, по всей видимости, он тоже подумал об этом. — Я чувствую почти то же, что и ты чувствовала к Лондону раньше, — поделился Каз с ней мыслями. — Я не отсюда родом, помнишь? Мы с Джорди прибыли из деревни. — Ты… ни разу не рассказывал о своём прошлом, — вспомнила она, хоть и знавшая, что Каз вовсе не городской, что в столицу он прибыл из глуши, но вот так прямо, в разговоре, он ни разу об этом не говорил. — Не видел смысла. — Зато я вижу. Всегда видела. — Это не самая важная часть истории. Важно то, что я понимаю, как это ощущается. Этот город обокрал меня в своё время, как и тебя. — Но ты хотя бы смог обокрасть его в ответ, — напомнила ему Инеж. — Да, — не стал отрицать Каз. — Это многого стоило, но это не значит, что Лондон сразу принял поражение. Однажды он снова обокрал меня, оставил ни с чем. Я победил его, но факт остаётся фактом: у этого города получилось заставить меня отчаяться даже во второй раз. — Что тогда произошло? — мягко обратилась она к нему, съедаемая любопытством. Каз всегда казался ей сильным, почти непобедимым. Как так могло случиться, что столица отыскала способ втоптать его в грязь? Он омрачился, и взор, утерявший былую твёрдость, выцвел. — Это долго рассказывать, — раздался знакомый ответ. Опять. Опять история, о которой долго рассказывать и которую он по этой же причине не поведает ей, пусть времени у них и достаточно. «Снова что-то личное», — подумала Инеж, решив не донимать его, не теребить старую рану. — Получается, — заговорила она, поменяв положение и прижавшись спиной к оконной раме, — у нас вечная война с Лондоном: то он нас, то мы его. И так до самого конца. — Вся жизнь — это война. Здесь ничего удивительного нет. — А как же те минуты, когда всё спокойно? — спохватилась Инеж, оставаясь нетронутой тревогами. — Разве сейчас ты чувствуешь внутреннюю войну, общаясь со мной? Вот я пришла к тебе, уверенная, что найду с тобой что-то, похожее на покой. Я думала об этом, гуляя по городу. — Обычно люди ищут со мной проблем или денег, — цыкнул Каз. — У меня нет в этом потребности, поэтому я ищу с тобой только чувство защищённости. Она подумала о перчатках, лежавших в рюкзаке. Инеж могла оставить их в своей комнате в особняке, не нести с собой, но почему-то не смогла устоять и захватила их вместе с «Коллекционером». С этого дня с ней всегда будет что-то от Каза. Она исторгла вздох, окинув взором крышу, на которую легче всего будет переместиться с её позиции. — Почитай книгу, которую я принесла, ладно? — слабо улыбнувшись, обратилась к нему Инеж. — Потом обсудим с тобой сюжет, поговорим о героях. Каз не ответил. Безмолвно созерцая её, он выждал миг и неспешно протянул к ней руку. Пальцы взломщика коснулись её волос, и Инеж дрогнула, ощутив их на своем ухе. Уловив, как Каз аккуратно заправил ей прядь, чересчур нежно и мягко для бандита, с немым пиететом к её страхам. Когда он убрал руку, стиснутую в белёсый кулак, ей захотелось почувствовать её снова. — Прочитаю, — заверил Каз её.
