Глава 8. «Когда стирается черта».
10 июня 2026 г., 20:19
Порой ей было невозможно поверить в то, что когда-то она боялась Каза. Чуть позже Инеж могла апатично вступать с ним в долгую словесную перебранку и бесстрашно называть его невеждой и богохульником, но было время, когда даже задерживать на нём взгляд казалось опасным. Как будто тогда он немедля одарит её своим, отстранённым и жалящим, немедля обращающим в холодный мрамор.
Ей было ещё пятнадцать, когда она совершила первый шаг к осознанию, что, возможно, — возможно — Каз Бреккер всё же был чуть-чуть, самую малость совсем, лучше множества обитателей Бочки. Лучше, несмотря на все кошмарные звания, которым его одаряли, и несмотря на не ведающую конца цепочку легенд, которые вились вокруг него. В основном — связанные с его перчатками, которые он всегда носил, но иногда, точно людям они становились скучны — и о карманах, в которых звякали им же вырванные зубы его врагов.
В ту ночь Инеж должна была встретиться с ним в Клёпке в девять. Пользуясь тем, что контракт с Отбросами позволял ей выбираться в любую точку Лондона, а не сидеть узницей в комнатушке, она вышла пройтись и осмотреть не изученные локации.
Вряд ли это стало неожиданностью, что она, плохо знавшая город, заблудилась и мыкалась из одной улицы в другой, вспоминая путь в Бочку. Не удивительно, но абсолютно не к месту, потому что с назначенного для их с Казом встречи времени прошло уже два часа. Что-то подсказывало ей, что Грязные Руки будет очень недоволен её опозданием, и сплетни о его натуре дорисовывали самые худшие образы.
Поговаривали, Каз Бреккер не прощал ошибок.
«Вдруг он поймёт?» — дрожа не то от холода, не от страха перед грядущей встречей, посмела понадеяться наконец-то вошедшая в Бочку Инеж.
Но вряд ли, вряд ли.
Каз не из тех, кто понимал, и даже если мог понять и найти тому причину — он не из тех, кто мог проявить чудеса эмпатии и войти в положение.
Но как назло спустя пару минут её загнали в угол две грузные фигуры.
— Эй, Маззен, глянь! Беглянка нашлась! — недобро засмеялся схвативший её за шиворот Майло, и Инеж икнула, беспомощно засучив ногами и повиснув так. Дежавю: точно так же её когда-то схватил Коббет, любимый вышибала Хелен, когда она в первый и последний раз попыталась сбежать из «Зверинца».
— Далеко собралась, куколка? Бреккер уже рвёт и мечет из-за твоего внезапного бегства, — скаредно обратился к ней Маззен, и водянисто-голубые глаза Отброса злорадно сверкнули в сизом лунном свечении.
— Я не сбегала! — с ужасом заголосила Инеж, рыпаясь в хватке Майло и пытаясь вспомнить хотя бы один приём, которому учили её Каз и Джеспер.
Но они не поверили ей.
Ощущение, будто они её и не слышали.
— Мдэ, опять Дириксу придётся ковры от кровяки драить. Бедолажка…
— Что, к Хаскелю её?
— Да к какому Хаскелю? Дед опять пьяный вдрызг! Он скорее полапать решит по пьяни, чем поорать, — заключил грубо встряхнувший её Майло. — К Бреккеру её. Он быстрее разберётся. Чирк по башке тростью и всё.
Тихий вздох ужаса сорвался с её губ.
— Я не беглянка! Не беглянка! Я никуда не убегала! Я потерялась! — вопила она с мольбой прислушаться к её заверениям, хоть на те восклицания и не обращали внимания, волоча её по булыжным пустым улицам, по грязным переулкам и тёмным подворотням Бочки. Не слушали, войдя во мглу затерянной в беспокойном сне Клёпки.
В какой-то момент Инеж даже перестала кричать и просить того, чего ей всё равно не дадут: правосудия.
Так оно, если посмотреть правде в глаза, и лучше — погибнуть от трости Каза Бреккера, будучи почти вольной, больше не скованной в кандалы рабыней. Намного лучше, чем скончаться в опротивевше-влажной от пота постели из-за того, что очередной клиент устал от неё и просил — требовал — больше, чем она могла дать.
Пока Майло тащил её по лестнице, низвергая немоту Клёпки скрипом деревянных ступеней, Инеж смиренно молчала. Пальцы в противовес тому затряслись, забились в дрожь, и сама она напоминала испуганный комочек больше, чем бандитку.
То единственное, что отвлекало её от чувства страха и хтонического ужаса, быстро исчезло.
Притупленная визуализацией сцены, в которой тяжёлая клюка прорисовывала изящную дугу, целясь вороньим клювом ей аккурат в темя, оторопь оживала. Воскресала. Возрождалась из пепелища, которое осталось после ухода из борделя, и надменно вскидывало кроваво-багровые лепестки в стороны.
Маячивший перед её глазами Маззен торжественно открыл дверь.
В поле зрения, где-то в пробоинах, мелькнул силуэт Каза.
— Лейтенант, встречай и принимай! — ликующе провозгласил Маззен, отодвинувшись и дав пройти вперёд державшему её Майло.
— Нашли твою беженку раньше, чем она успела бы слинять, — похвалился второй Отброс, усадив её на пол и стиснув за плечо железной хваткой.
— Хелен всё-таки была права: планы побега она придумывать умеет.
— Я не убегала… — вяло простонала Инеж.
Стоило им умолкнуть, как чердак погрузился в тишину.
Невыносимую. Замогильную. Убийственную.
Слишком громкую, до оглушительного.
Каз стоял перед ними, припав поясницей к столу.
Бледная высокая фигура с изломанными, грубоватыми для пятнадцатилетнего юноши чертами. Казалось, кто-то нарисовал его в пространстве, будучи в состоянии припадка и вместо плавных движений вырисовывая резкие дёрганные линии в пустоте.
Отсекая от всех, от всего, впиваясь взглядом горячо и кратко, он взирал на неё напряжённо, исподлобья, отчего-то куда больше напоминая льдистое изваяние, чем человека.
Руки, неизменно одетые в беспросветно-чёрные перчатки, покоились на навершии трости. Венчавший его вечную опору свинцовый ворон во всём этом безмолвном сумбуре выглядел совсем как вершитель. Как судья, если добавить красочности и метафоричности — и отчего-то в Инеж клокотало одно неоспоримое понимание: судить этот вассал смерти будет её сугубо на основании злорадствующих выдумок Маззена и Майло.
Наконец Каз шумно вдохнул и выдохнул. Медленно и тяжело.
Звук практически оглушал.
— Выйдите. Оба, — велел он стальным скрежетом, неотрывно глядя на неё.
Инеж не знала, не догадывалась и приблизительно, почему он приказал им покинуть комнату. Неужели думал, что за столько лет в отряде Отбросов они не видели кровавых зрелищ?
Маззен и Майло же сразу изменились в лице и зафыркали, недовольные приказом. Инеж бы обернуться к ним через плечо и в последний раз посмотреть с никчёмной яростью, пусть и понимая причины, почему они так ликовали от её неудачи: она была новой в банде, ещё не обученной и оттого заслужившей клеймо слабого звена. Джеспер говорил, — как друг и советчик — что таких топтали первыми, и, чтобы выжить, придётся срывать с себя три шкуры и обнажать ножи даже против своих.
Вот только обнажать уже будет нечего: когда двойка Отбросов покинула чердак и захлопнула за собой дверь, Инеж проговорила себе, что, возможно, переживала последние секунды своего существования.
Очередной вздох Каза услужливо напомнил ей об этом.
Она снова посмотрела на него, мысленно обратившись к Будде, чтобы всё произошло быстро (если, конечно, он не побрезгует слушать молитвы от бывшей куртизанки и бандитки).
— Твоя версия случившегося, Призрак, — беспристрастно потребовал Каз ответа.
Инеж догадывалась, что весь её вид излучал сомнение.
Не то чтобы тогда они у неё были, но, помнится, Хелен не хотела слушать никаких версий, когда она сбежала из «Зверинца» и была после приведена обратно Коббетом. Каз определённо играл в какую-то игру, оттягивая то, что от него ожидалось.
Наверное, он из тех, кто любил позабавиться с жертвой, прежде чем яростно освежевать её.
— Я… вышла пройтись по Лондону. Осмотреться, — несмело начала Инеж, пытаясь говорить без запинок и не смотреть на опасливо сверкнувшую в свете люстры трость, — но потом заблудилась.
— Мгм, — прозвучало торопливо.
— Я ходила кругами, иногда спрашивая направление у местных, — продолжила она, уповая, что это не звучало оправданием, и пытаясь не думать о том, как тяжело было обращаться к незнакомцам после проведённого в борделе года. — Я свернула не туда один раз, потом ещё раз… а потом поняла, что совсем не узнаю дорогу.
— Где тебя нашли Маззен и Майло?
— Я была уже в Бочке. Пыталась вспомнить, как дойти до Клёпки, а потом они… они нашли меня, — чуть тише докончила Инеж, — и притащили сами.
Глаза Каза сощурились, словно ими он сканировал её, выискивал правду и ложь из всего услышанного.
— Это всё, что произошло? — безразлично спросил он.
«А ожидалось больше событий?»
Она нервно сжала пальцы. Кровь отхлынула от лица, и она всё ждала, когда та феерично обрушится с кровеносных путей на чердачный пол.
— Да, — ответила Инеж.
Пальцы Каза коротко побарабанили по набалдашнику трости.
Пребывая в своих далёких раздумьях какое-то время, он вдруг неторопливо, почти лениво отвернулся от неё и обогнул стол. Раздался грохот: то Каз отодвинул один из выдвижных ящиков рабочего стола.
Инеж обещала себе принять этот момент с достоинством, но весь её стоицизм всё равно теперь ни к чёрту. Что он там доставал, окуная помещение в шорох? Пистолет? Наточенный специально для издевательства над человеческим телом нож? Секиру? Какой-то препарат, чтобы она не отбивалась, пока он будет демонстрировать ей, какую плату брал с людей за предательство и побег?
Чёрная рука Каза, свободная от клюки, приподнялась. Что-то сверкнуло в ней, и это что-то, вдруг полетело в её сторону.
Инеж поймала вещицу, не понимая в этой ситуации совсем ничего, и ещё больше непонимания в неё вселилось, когда она обнаружила в своей руке телефон.
— Надеюсь, навигатором и временем ты пользоваться умеешь, — бесстрастно хмыкнул Каз.
— Но… чей он? — чуть было не задохнулась воздухом Инеж, ожидавшая чего угодно, но не этого.
— Одного из убитых Отбросов, — без намёка на сожаление за убитого солдата оповестил её Каз. — Это позорище, Призрак. Я нанял паука, заплатил за его выкуп целое состояние и поставил на эту сделку свою голову, а теперь узнаю, что ты опоздала на два часа, потому что заблудилась, хотя ты должна знать город лучше всех в банде.
— Но я с Отбросами чуть больше месяца, — забывшись, ахнула Инеж.
И сверкнувший холодной чернотой взор Каза заставил её опомниться.
— Чуть больше месяца — отличный срок, чтобы ориентироваться по Лондону, — отсёк он таким тоном, чтобы у неё и мысли не было пререкаться с ним. — Если ты собираешься работать на меня, тебе придётся усвоить одну простую истину: в Бочке время имеет большую цену, чем за её пределами. Поэтому в следующий раз, чтобы не потеряться, сверяйся с картой и часами. Я не люблю проблемы, которых можно избежать одним взглядом на экран.
Она сдавленно кивнула, не веря в то, не в силах поверить в то, чем окончился их разговор.
— Каз, — осторожно обратилась к нему Инеж, совершив обдуманный шаг вперёд, — ты… получается, ты веришь в то, что я не пыталась сбежать?
У него было множество оснований воспринять её опоздание за крамольный побег.
Хелен предупреждала его ещё в «Зверинца». Майло и Маззен, будто того мало, не выслушали её и вовсю убеждали Каза, что застали её именно за попыткой ретироваться.
Он пожал плечами, не меняясь в равнодушном лице.
— Если бы ты собралась сбежать, то за два часа оказалась бы далеко за пределами Бочки. По крайней мере, — фыркнул Каз с долей небрежности, — я не думаю, что твоя пространственная память настолько ужасна, как посчитали эти бездари. А сейчас…
Он приподнял трость, и клюв ворона, очертив прямую в воздухе, ткнулся в лежавший на столе план.
— …нам надо обговорить с тобой детали нового грабежа, Призрак.
— А как же Хаскель? — выпалила Инеж зачем-то.
На челюсти Каза заиграли желваки.
Чернота зрачков поглотила тёмно-каштановую радужку, и, думалось, на неё смотрела сама тьма.
— Хаскель не узнает, — отрезал он.
* * *
С того события утекло много воды. Много солнц успело смениться, много лун успело осветить ночную мглу своим неосязаемым серебром. Вернувшаяся от Каза обратно в особняк, Инеж сидела на широком подоконнике в своей комнате и методично расчёсывала волосы. Смольный водопад спадал каскадом, обрамляя лицо и плечи, и местами аккуратно, почти незаметно завивался на кончиках. Миг, который парадоксально противоположен по ощущениям со всем тем, что она перенесла за этот день, который напоминал пристанище, которое Инеж так отчаянно и рьяно искала в этом переполохе. Звёзды, сорвавшись с посиневшего неба, пали ей на угольный водопад, замерли на нём не то созвездиями, которых не видно в городской суете, не то сбившимися с пути светлячками. «Вот бы так было всегда», — помечтала она о невозможном, таком далёком и оттого таком высокопарном. Нет, её жизнь состояла из совершенно других моментов. Тот, которому Инеж сейчас была свидетелем — спорадическое затишье в скопище бурь, сносящих едва отросшие деревья с корнями. Это редкий осколок иной, почти невозможной жизни. Короткая передышка, чуждая её реальности, той самой реальности, в которой она жила со своего четырнадцатого лета и из которой кратковременно убегала в призрачный уют полузабытой морской соли. Она там инородное пятно, что-то, что оказалось в этой картине по чистой случайности, по чьей-то глупой ошибке, которую постоянно пытались убрать из полотна. Лежавший рядом телефон завибрировал, оповещая о приходе сообщения. Инеж отложила расчёску обернула заинтересованно заблестевший взор чёрных глаз. И перед тем, как экран успел бы погаснуть, она успела прочитать уведомление из Whatsapp: Каз: ты кое-что забыла у меня. К сообщению прилагалась фотография. Инеж, заинтригованная, быстро открыла нужный мессенджер. Тут же и удивилась, увидев там ладонь Каза, в которой лежала небольшая серьга. Самая простая: обыкновенное серебряное колечко, обычно венчавшее девичье ушко, и всё бы ничего, если бы не тот факт, что это её серьга. Инеж потянулась к уху, ощупала его и не удивилась, наткнувшись на пустоту. Собеседник, тем временем, решил воспользоваться её молчаливостью. Каз набирает сообщение… Каз: не хочешь прийти забрать? «Вот подлец!» — в шутку упрекнула его Инеж. И ведь не почувствовала даже, как он сдёрнул с её уха серёжку, и не посмела ни в чём подозревать, когда он потянулся к ней якобы для того, чтобы заправить прядь. Она не теряла. Она точно не теряла. Просто у одного ублюдка Бочки слишком длинные и ловкие руки, и этой ночью жертвой демонстрации их длинны и ловкости оказалась она. Инеж: забавно. Я не помню, чтобы что-то теряла… Инеж: но раз уж у кого-то вдруг появилась привычка коллекционировать мои вещи, то надо обойти ещё пару кварталов Лондона. Проверю, не украли ли у меня ещё что-то. Каз: думаешь, вся столица только и занята тем, чтобы обчистить тебя? Инеж: а почему нет? Инеж: вот зайду в соседний дом. Вдруг и там найду что-то? Каз: Инеж. Тишина прокралась в их переписку. Казалось, он отчаялся, пусть это и не похоже на него, но уже скоро оповещении о наборе нового сообщения мелькнуло внизу тремя анимированными точками. Каз: ты точно не хочешь зайти забрать? Инеж: в такое время? Каз: нууу… Инеж: прости, меня клонит в сон. Не уверена, что пройду ещё один такой марафон по крышам в своём состоянии. Давай в другой раз? 👉👈 Каз: к тому моменту я уже продам её на Ebay за 100000£. Инеж: никто не будет покупать серёжку за такую цену… Каз: будет, если я скажу, что её носил Фредди Меркьюри. Инеж шумно выдохнула, принимая его вызов. Каз: ты можешь прийти и забрать её… прямо сейчас. Каз: ) Инеж в первый раз настолько искренне сожалела, что была слишком воспитана и не могла позволить себе отправить ему смайлик со средним пальцем. Инеж: оставь себе. Каз набирает сообщение… Каз: даже так… Инеж: даже так. И, подумав немного, добавила: Инеж: ) Но несмотря на его, пожалуй, самую невинную махинацию из всех провёрнутых, Казу всё-таки стоило отдать должное: он умело вытягивал её из уныния, напоминал, что помимо тёмных дней существовали и светлые, что вместе с трагедиями и горем были благополучие и радость. Он вырывал её из чернильной пучины, проворно утаскивал оттуда как утопающую в глубинах лазурных вод, чтобы перенести из холодных стальных валов на согретые солнцем жёлтые пески. Инеж всегда казалось, что это её прерогатива — быть такой. Ей казалось, что он таким быть не мог и не сможет, но жизнь, состоявшая из не ведавших конца чудес, продолжала удивлять её. Телефон снова завибрировал, и она опустила глаза на экран. Каз: ну хорошо, раз не хочешь заходить. Она почти слышала его голос. Она прочитала сообщение его скрежетом, его интонацией: нарочито сухой, безразличной, но таившей липовую обиду. И что-то от этого в ней потеплело так, что Инеж почувствовала невиданную прежде нежность по отношению к нему. Что-то юное, едва ли не детское, такое невинное и, казалось бы, совершенно не то, что можно чувствовать к человеку вроде Каза. Но она чувствовала, она чувствовала это так ясно, так сильно, так незыблемо, что это чувство зудело в костях. От него больно, от него нестерпимо, от него хотелось спрятаться в чьих-то руках и думать только о них, не помня о том, что когда-то до неё касалась ещё сотня таких же. Инеж сожалела, что сегодня утром не позволила прикосновениям зайти хоть немного дальше. Может, тварьё в ней смогло бы успокоиться, если бы она обняла его? Пальцы постучали по клавиатуре, с клацаньем набирая сообщение. Инеж: я бы хотела остаться с тобой в Лондоне. Указательный палец замер в миллиметре от значка отправки. Что-то другое, амбивалентное тому, что владело её секунду назад, обрушилось на Инеж, сняло эту сладкозвучную, кислотно-розовую пелену, являя реальность, твердя: нельзя-нельзя-нельзя. Вместо того, чтобы отправить сообщение, она предалась внутренней тоске и, признав поражение, стёрла его. Вместо признания в самом потаённом желании Инеж пожелала ему спокойной ночи и добавила в конце пожелания улыбающуюся луну. Отправив — вышла из мессенджера и с тяжёлым вздохом откинула голову, прижав телефон к груди как одновременно и дар, и проклятие. Нельзя говорить таких вещей Казу. О таком даже думать ей нельзя. Не положено. Опасно. Скоро она вернётся в Непал, покинет Англию и неизвестно когда вернётся, когда ещё раз увидит его и разрешит их отношениям шагнуть дальше. Вдруг она прибудет сюда спустя годы, оставив его, заставив ждать и надеяться на встречу, которая с каждым днём казалась всё менее реалистичной? Нельзя. Это слишком жестоко. Инеж не могла так поступить с ним. Даже для Каза это черта, которую он не посмел бы пересечь, когда дело доходило до его бандитского неистовства. Она не посмеет лелеять ему надежды, которые позже отберёт. Инеж ничего не даст ему. Ничего не оставит. Не сможет, зная, что, возможно, позже ей придётся это отобрать. Но почему она подумала об этом? Откуда эта безумная мысль, это спонтанное желание отказаться от привычного жизненного ритма ради него? Инеж лишь раз захотела остаться с ним, не вспоминать больше родную Покхару: в свои почти-семнадцать, на «Феролинде», впервые услышав его просьбу отбросить все мечты и увидеть в холодной чуждой Англии свой новый дом. После Инеж переборола это чувство, только вернувшийся в Непал, но вот она в Лондоне, она снова в Лондоне, где Каз превращал её в ту безнадёжно и неправильно влюблённую девушку. Отложив телефон, Инеж соскользнула с подоконника и медленно устремилась к кровати. Там же, забившись в комок, укутавшись в одеяло как в кокон, она обречённо смотрела на скопища звёзд, не под стать её настроению весело мигающих ей. Хотелось забыться сном. Хотелось просто забыть. Не о Казе: о мыслях, которые взращивали их отношения. Или же то, что подразумевало собой отношения, но ещё будто бы не могло так называться. «Не стоит… думать об этом на сонную голову, — тихомолком зевнув, обратилась Инеж сама к себе и устроилась поудобнее на прохладной тонкой простыни. — Утром всё прояснится, будет легче поразмыслить об этом и всё понять. Пока есть дыхание… есть и надежда». Сон поглотил её, укачав в своих руках, забрав в свои владения. Но утром легче думать о случившемся не оказалось. Всё словно было далёким, произошедшим несколько ночей назад, но существования своего оттого не прекращало. Сидя на кухне за завтраком, задумчиво ковыряя ложкой мягкий яичный белок, Инеж всё не могла перестать думать о сообщении, которое так и не отправила, бережно уложив в подкорки разума. «Я бы хотела остаться с тобой в Лондоне», — откуда это взялось, как возродилось и почему захотело вырваться на свет, поведать о себе? Лондон был городом, который отнял у неё слишком многое, и пусть он стал ей домом за два года, пусть часть её сердца оставалась здесь, где её ждали, как она могла захотеть пробыть в Британии всю свою жизнь? Вчерашней ночью, засыпая под стрекот притаившихся в листве кузнечиков, Инеж думала не о Покхаре. Не о родительском доме. Не о могучих горных вершинах, укрытых белоснежными барашками-облаками. Она думала о Лондоне. А потом пришло осознание. Нет, она думала не о Лондоне. Она думала о Казе. Где бы он ни был, — в холодных сугробах Антарктиды или самых гиблых районов Бразилии — её бы тянуло туда. Её душа благоволила бы залечь в этих местах, найти там дом, который Инеж уже нашла для себя в Англии. — Инеж… Разум потянулся на звук этого голоса, и ей подумалось: Каза ли это? Неужели он ворвался ей в голову, захватил её, чтобы она не думала ни о чём другом больше? — Инеж. Голос прояснился, обрёл чёткости. Теперь Инеж, точно выходя из транса, улавливала: привычного Казу скрежета не было. — Инеж! — снова, на этот раз громче, отчего она вырвалась из этого состояния и с выпученными глазами посмотрела на Джеспера, размахивающего рукой перед её лицом. — Чёрт возьми! Что тебе это несчастное яичко сделало, что ты его атакуешь ложкой уже пять минут? Быстро-быстро поморгав, Инеж посмотрела на аккуратно уложенное в рюмку яйцо. Да, и правда: благодаря её стараниям белок уродливо покромсан. «Яйцо ведь не виновато в том, что происходит между мной и Казом», — упрекнула себя Инеж. — Рад видеть, что ты всё ещё с нами, — беззлобно заметил усмехнувшийся Джеспер. Инеж подняла на него едва ли прояснившийся, наполовину всё такой же туманный взгляд. — Что? — только и смогла она выдавить из себя. — Ты выглядела так, будто мысленно находишься где-то за тысячу миль отсюда, — беззаботно прокомментировал стрелок, притянув к себе чашку кофе. За тысячу миль. Пожалуй, гораздо ближе, чем Инеж предполагала. — Ты уверена, что всё хорошо? — насторожился, но оставался всё таким же учтивым Уайлен. — Да, — неуверенно протянула Инеж, виновато проводя ложкой по яйцу и пытаясь склеить разорванный белок обратно. Может, ничего и не хорошо и она всё ещё сходила с ума из-за успокоительных? — Это не похоже на «да», — заметил юный советник. — Угу. Это похоже на «я сейчас либо кого-нибудь зарежу, либо заплачу прямо в тарелку», — вынес он свой профессиональный диагноз и крайне необходимое мнение. — Джес, — одёрнул его Уайлен. — Что? — подняв руки в знак капитуляции хмуро спросил Джеспер. — Я сказал как есть. Уайлен промолчал на его честность. Инеж сделала глоток сока — скорее для того, чтобы чем-то занять себя и развеять это неловкое молчание. Забавно: когда-то она думала, что понятие «неловкости» — это что-то совсем неземное, когда одним из её собеседников был Джеспер. Жизнь же в очередной раз доказывала, насколько неверными были её суждения, и ей в первый раз настолько неуютно. Искромсанное яйцо перед ней тому лучшее доказательство. Кроме этого было что-то ещё: ей жутко хотелось спать, и выпитая перед этим чашка крепкого и ужасно-горького кофе, который должен был взбодрить её, не спасла ситуацию. Скорее всего, с пункта А, которой отмечалась кухня и обеденный стол, Инеж отправится прямиком в наспех изменённый пункт Б — кровать. Изначально предполагалось, что пунктом Б станет Гайд-парк, но все её планы признали громоподобное, вопиющее поражение. Впрочем, пункт А у неё даже не завтрак, а археологические раскопки в яйце. И в этот момент Уайлен приподнял глаза, будто вспоминая что-то, что всё утро лежало у него на краю сознания, но только сейчас решило о себе напомнить. — Кстати… — заговорил он, растягивая гласные. И сделал паузу, подбирая слова так, как будто даже здесь они могли быть неправильно поняты. — Сегодня днём в особняке соберётся совет. Узкий круг. Нам надо обговорить ситуацию в Лондоне. — Что-то случилось? — поинтересовалась Инеж. — Ничего особенного. Просто обсуждение городских проектов и координации между департаментами. После всех перестановок при дворе и смены некоторых фигур им… кхм… нужно согласовать, как дальше будут распределяться полномочия и финансирование между Лондоном и прибрежными территориями. Инеж невольно подумала о том, что Уайлен, возмужавший и выросший из того нелепого мальчонки, которым она встретила его в шестнадцать, говорил как истинный политик. Мысль исказилась: говорил как Ян Ван Эк. И это сравнение ей не нравилось, даже если в Уайлене помимо манеры общения о государственных делах не было ничего больше от отца. — Если перевести на более человеческий английский, то получается дословно «все делают вид, что знают, кто теперь за что отвечает», — прокомментировал услышанное Джеспер. Как ни странно, с этим утверждением юный советник согласился. — Вообще, да, так и есть, — мрачно подытожил Уайлен, и, немного помедлив, добавил: — Придут советники, которые занимаются связью между парламентом и короной. Радмаккер, конечно, в первую очередь. — Есть какие-то идеи, что делать с прессой? — спросила Инеж, незаметно для них отодвинув рюмку с яйцом. Аппетита совсем не было. — Нет, но с ней и смысла бороться как-то тоже нет. Всё равно, что бы ни делала королевская семья, тема в газетах и интернет-новостях будет крутиться вокруг королевы Камиллы и покойной принцессы Дианы, — не выдавая ни капли негодования, ответил Уайлен. — Последняя статья недавно даже попала в руки Его Величеству. Не помню такого скандала за последние… нет, вообще не помню. Журналиста так и не смогли найти до сих пор, хотя прочесали почти все пресс-службы и digital-издания. — Я почти уверен, что он давно собрал вещи и свалил в Саудовскую Аравию, чтобы его там точно не нашли, — поделился мнением Джеспер. — Свалил и свалил, но он точно не единственный, от кого могут быть проблемы. Неожиданно что для них, что для себя, Инеж не выдержала: — Вы только что говорили как политики, а сейчас — как два бандита. «От кого могут быть проблемы»… — повторила она последнюю фразу Уайлена. Оба парня, обернувшие к ней взгляды, помолчали секунду, и тут же разом тихо засмеялись. — Влияние родной любимой Бочки, — гордо провозгласил Джеспер. — Теперь главное не ляпнуть такое сегодня вечером, — оживившись, весело проговорил Уайлен. — Джес, представь, кто-нибудь скажет что-то вроде «нам необходимо установить неформальные связи между заинтересованными сторонами». — Да-да, и ты такой: «то есть подкупить?». Или… о… о! Хайрем Шенк бубнит важно сквозь свои моржовые усы: Нам нужно устранить препятствия на пути реализации проекта». — И я на автомате: «законными методами или эффективными?» — А потом, — воодушевленно и с внутренним огнём продолжает Джеспер, махнув рукой, будто одним этим движением схватив в кулак все звуки и оставив только свой голос, — замогильная тишина. — И сидящий где-то в тени Карл Драйден: «а давайте вы будете поменьше с Бреккером общаться?» Инеж нарочито громко вздохнула, но вздох её так и не получил должного внимания. — А, вот ещё что. Инеж, — загоревшийся и быстро скинувший с себя личину серьёзного советника, Уайлен обернулся к ней, тряхнув огненно-медовыми кудряшками, — ты тоже можешь присутствовать на встрече. Удивлённая таким поворотом событий, она встрепенулась, поначалу не зная, что сказать. — Я? — спросила так, как если бы могла ослышаться и неправильно истолковать его слова. — Ты, — дружелюбно подтвердил Уайлен. — Я не политическая особа, — упомянула Инеж, сомневающаяся, что он забыл об этом нюансе. — Так и Джеспер не политик, но всегда присутствует на собраниях, — всё настаивал на своём юный советник. — Это другое, — нашла она, чем возразить. — Джеспер помогает тебе прочитать важную документацию так, чтобы никто ничего не понял. Его присутствие необходимо. А что мне делать там? — Ничего. Просто присутствовать, — невозмутимо обратился к ней стрелок. — Даже если ты не связана с политическими интригами, ты всё равно связана с советом своей деятельностью. Они знают тебя, — попытался убедить её Уайлен, — и, думаю, будут рады тебя увидеть. «Нет уж, спасибо», — мысленно саркастично поблагодарила она советников за такую благосклонность. Чего ей не хотелось, так это бесконечных лицемерных сожалений с их стороны и плохо скрытых просьб вернуться за штурвал. Инеж не могла ручаться за то, что не утеряет контроль и не рявкнет в ответ на увещевания Радмаккера, что совету и короне стоило бы лучше заниматься проблемами работорговли, а не скидывать обязанности на бывшую рабыню. — Очень мило с их стороны, — уныло процедила Инеж, отодвинувшись на стуле, — но мне придётся отклонить приглашение. Встав и выпрямившись, не утеряв вопреки всем вколотым в неё транквилизаторам свою акробатическую грацию, Инеж развернулась и прошагала к выходу из кухни. — Спасибо за компанию и завтрак. Передайте мистеру Руквуду мои благодарности. — Но ты даже не поела! — заголосил ей вслед Джеспер. Инеж так и не ответила, но почувствовав укол вины. Да, она практически не притронулась к еде, за исключением апельсинового сока и недавно выпитого кофе, но казалось, что попытайся она поесть, как желудок вывернется и вернёт съеденное обратно. Обойдя лестничный пролёт, Инеж плавным шагом устремилась по коридору. Пройдя по заученной дороге, она прервалась у заветной двери и скоро шагнула в освещённую солнцем комнату, одну из множества, которые были в особняке. Инеж долго интересовалась, — и почему-то не спрашивала — для чего старшие Ван Эки построили здесь столько помещений для отдыха и сна, но в какой-то день решила отгородиться от этих вопросов. У богатых, подумала, свои причуды, которых ей не хотелось раскрывать. Дойдя до кровати, она бухнулась на неё и подтянула к себе ноги. Определённо, её клонило в сон. Как вчерашней ночью, когда она поставила точку на их с Казом переписке. Точка эта временная, но Инеж не знала, в какой момент та превратится в запятую. И только она подумала о том, как лежавший на тумбочке телефон завибрировал. «Это Каз?» — лениво подумала Инеж, потянувшись за гаджетом. Посмотрев на экран, она потёрла левый глаз, желавший снова сомкнуться. Да, это Каз. Из всех людей это именно Каз. И она не знала, рада тому или нет. Не знала, рада тому, что он избавлял её от горестей тилберийской трагедии и делал себя её новой проблемой. Каз: дай угадаю, ты сейчас покоряешь Лондон? Ей бы усмехнуться, да сил не хватит. Инеж: если я и покоряю что-то, то только кровать. Инеж: вернее, она покоряет меня. Инеж: я хочу поспать ближайшие пару часов. Не дожидаясь ответа, она отложила телефон. Зевнув, Инеж зарылась лицом в плотное одеяло, укрывшее подушки. Оно было таким тёплым, таким уютным, что сейчас ей невдомёк, как она смогла утром так легко покинуть постель. Она вспомнила: сегодняшним вечером в особняке будет неспокойно. Сегодня здесь будут бродить советники, которые были бы не прочь увидеть её и — вполне вероятно — убедить снова возглавить «Призрака». И будь проклят этот мир, потому что Инеж зареклась больше этим именем не называться даже перед собой, но с самого начала Призраком являлась она — девушка, которую на протяжении стольких лет не замечали и не слышали враги, ещё не знавшие, что над ними нависала их кончина. И сегодня Инеж станет ею снова. Быть может, в последний раз.* * *
Открыв глаза и сонно тряхнув головой, Инеж подумала, что затерялась в очередном красочном сне, так восхитительно походившем на явь. Поняв, что это и была явь, застыла и поражённо посмотрела сначала в окно, а позже и на часы, стараясь убедить себя, что это всё шутка больного сознания. Как бы то ни было, а правда такова: время близилось к восьми. «Я проспала восемь часов?» — ошеломлённо крикнула она в немоту своих мыслей. Всполошившись, Инеж выскочила из кровати и неуклюже подбежала к телефону, чтобы убедиться, что в календаре указана хотя бы та же дата, в которую она заснула. Нельзя сказать, что соответствие цифр её сильно подбодрило, но нечто вроде облегчённого вздоха извлечь из неё смогло… пока она не задумалась о том, не переборщили ли врачи, пытаясь угомонить её успокоительными. Надо будет на днях сходить к ним и рассказать о последствиях. И понадеяться, что им не вздумается снова запереть её в больничной палате и задержать в Британии ещё на добрые две недели. Её родители, не знавшие о случае в Тилбери и о её попадании в больницу, и без того уже вовсю писали и звонили ей, спрашивая, почему она так долго не возвращалась в Непал. Инеж приходилось применять всю фантазию, чтобы придумать причины и не скатиться в полный абсурд, но ещё неделя — и всё её воображение иссякнет, вынудив признаться. «Нет», — твёрдо возразила Инеж, гоняя слонявшиеся рядом остатки сна. Нет. Она придумает что-то. Перевернёт всё наизнанку, создаст историю, которой никогда не существовало и плюнет в свой канон о горькой правде, но придумает. Поразмыслив об этом, Инеж вышла из комнаты в коридор. Тьма, улёгшаяся по округе ажурной паутиной, взяла её в свои оковы, накрыла удушливым одеялом, и она почти с гордостью и ностальгией по прошлым дням подумала о том, что снова стала незаметной. Стала Призраком, которого не увидеть ни во тьме, ни на свету, хотя и видеть или пропускать её здесь некому: она совершенно одна на этом этаже. Она остановилась, услышав шум, и поздно разобрала в этом урчание желудка. Инеж поморщилась. Сейчас она бы не отказалась от того яйца, которое кромсала ложкой и беспризорно бросила вместо того, чтобы по-человечески съесть. Идею спуститься на кухню Инеж и поужинать отвергла: велик риск, что ей по пути попадётся кто-то из советников, а это равносильно тому, что её потащат на собрание и сделают частью этого политического цирка. Настроения на долгие дебаты у неё не было, и потому легче смириться и подождать до утра. Как вариант вылезти через окно и устремиться на поиски перекуса в супермаркете, но у неё не находилось сил на такие расстояния. — Далеко собралась? — пронёсся голос у неё за спиной. Охнув и вздрогнув от неожиданности, Инеж инстинктивно развернулась, полагая, что увидит за собой обидчика в лице шпиона работорговцев или врагов Каза… …и почему-то не удивилась, застав за собой самого Каза. «И как я не услышала его?!» — обескураженно вскинулось в её голове, пока она смотрела то на трость, вечно стучащую по полу и другой поверхности, то на его сломанную ногу, которая никак не могла бы вести своего хозяина бесшумно. Вслух Инеж спросила совсем другое: — Что ты тут делаешь? Без осуждения, каким бы оно ни было: того, что он вторгался в её жизнь без приглашений и того, что он вторгался в чужой особняк. Точно так же — без приглашений, потому что Инеж уверена, что ни Уайлен, ни Джеспер о его приходе не знали. Не спеша с ответом, Каз погрузил руку в карман. — Ты так и не пришла, — проговорил он, заметно смягчившись, — поэтому я пришёл сам, чтобы вернуть тебе кое-что. Протянув сжатую в кулак ладонь, он тут же разомкнул пальцы, являя ей серьгу. Ту самую, которую он вытянул из её уха, а позднее шутливо писал, что она забыла у него любимую вещицу. Он всё-таки пришёл. Пришёл вернуть то, что отобрал. Инеж смотрела на серёжку как на нечто диковинное. Мысленно исправляла: как на чудо. Она смотрела на крохотное серебряное колечко так, словно в его серебре таилось нечто гораздо большее, чем примитивный подвид украшения. Это совсем не то, ради чего Каз пришёл сюда на самом деле. Инеж знала это. Понимала. В конце концов, серьга оставалась лишь серьгой. Потеряй она её на улице — даже не вспомнила бы о пропаже, не скажи ей кто-то, случайно заприметив неестественно-пустое ухо. Забудь она её у кого-нибудь другого — попросила бы передать при первом удобном случае. В конце концов, в этом ничего такого, ради чего и правда стоило бы вырываться из тёплых стен квартиры в такое время. Серьга была лишь серьгой. Но Инеж, вырвав из себя смешок одновременно со вздохом, накрыла его ладонь своей. Кожей почувствовала: кольцо было тёплым. Рука Каза — тоже. — Оставь себе, — полушёпотом попросила она, мигом встретив его вопрошающий взгляд. — Пусть… пусть она будет у тебя. «Пусть с тобой будет что-то от меня». «Пусть у тебя будет что-то, что напомнит тебе обо мне». «Как у меня — твои легендарные перчатки». Инеж хотела этого. Хотела оставить ему частичку себя прежде, чем самолёт унесёт её далеко от английского неба, далеко от него. — Говорят… — завороженно начала она на вдохе почти заговорщически, — что оно приносит удачу. Каз закатил глаза, ожидаемо фыркнув на её суеверие, и эта неизменная реакция вызвала на ней растроганную полуулыбку. Ей будет не хватать его, когда она вернётся в Покхару. Будет не хватать по-настоящему: до боли, до внутреннего надсадного рёва, до искромсанного в кровь и борозды шрамов естества — всё оно будет существовать в замирании, готовясь к моменту, когда она вернётся обратно. «Я бы хотела остаться с тобой в Лондоне». «Я бы так хотела этого, Каз». — Если я не разбогатею через месяц, то придётся написать жалобу за клевету, — предупредил её Каз. — Разбогатеешь? — засмеялась Инеж, неудачно попытавшись состроить что-то, что отдаленно напоминало бы недовольство его скупостью. — Ты и так глупо богат! — Богатству нет предела. И ей — к своему лёгкому изумлению, конечно — захотелось согласиться. Кашлянув, он отвёл от неё взгляд, вдруг сделавшийся серьёзным. Настолько, что Инеж пришлось резко вспомнить, с кем она имела дело. Грязные Руки. Главный зверь Бочки. Человек, скидывающий неугодных с маяков. «И мальчик, заслуживающий спасения», — запротестовало всё её существо. — Если всё-таки твоя хвалёная удача сработает, — намеренно чопорно заговорил Каз, и нечто подсказывало Инеж, что то, что он скажет, будет совсем не серьёзным, — мне придётся потребовать вторую серьгу. — Хорошо, я вышлю тебе по почте, — добродушно установила она. — Не надо, — покачал головой Каз. — Пускай и у тебя… будет немного удачи, — пожелал он, сделав короткую паузу. — Я не видел тебя весь день. И это так необычно для Каза. Так открыто, как бы он ни попытался выкрутиться и заставить её поверить, что это было произнесено отнюдь не с намёком на тоску по их времяпровождению. Да, Каз не видел её весь день. И да, виновата в этом она. А ещё её глупый организм, вогнавший её в сон на добрые восемь часов. — Но сейчас видишь, и это главное. Слова сорвались с её губ легко, практически бездумно. Лишь после Инеж осознала, насколько правдиво они прозвучали. В полумраке коридора его взгляд казался темнее обычного, из-за чего прочитать его оказалось задачей на рубеже невозможного. Инеж никогда не считала себя плохим знатоком людей, не считала, что недостаточно разбиралась в них, но Каз Бреккер — всегда, всегда — был исключением из любого правила, которое она когда-либо знала и выносила. Порой ей казалось, что она знала и понимала его лучше, чем кто бы то ни было. Порой — наоборот, что не знала и не понимала вовсе. На первом этаже хлопнула дверь. Особняк Ван Эков жил своей жизнью, далёкой от них. Там, внизу, заседал совет, обсуждались бюджеты, полномочия, городские проекты и прочие важные вещи, определявшие будущее тысяч людей, но не их. Здесь, в разверстой мгле коридоре, существовало только настоящее. Их общее, выкованное из некогда гнетущего ничего. Инеж вдруг подумала, что таких моментов в их жизни было слишком мало, и эта мысль отозвалась тупой болью где-то за сгибами рёбер. — Тебе лучше? — наконец отважился Каз нарушить тишь. Его вопрос прозвучал настолько просто, что Инеж не сразу поняла его смысл. Только через несколько секунд она вспомнила больницу, вспомнила врачей, транквилизаторы, свой несмываемый позор в Тилбери и всё то, что случилось после — с ним и без него, любой миг, как в замедленной и ослепляющей своими красками съёмке. На мгновение Инеж стало трудно дышать. Он спрашивал не из вежливости и не для скудной попытки поддержать разговор. Он действительно хотел знать. Каз мог беспрестанно отнекиваться, незримо боясь, что извечная маска рухнет и обнажит перед ней то, чего он показывать не готов, но Инеж видела всё сама. — Намного, — честно ответила она. Немыслимо: ещё за минуту до их встречи на сердце было паршиво. Тучи висели над головой, давили на затылок и темя, а Каз одним своим приходом разогнал их. Каз, которому самому положено было быть тучей. — Никто не знает, что ты тут, верно? — усмехнулась Инеж, сменив настрой их диалога. — Не посчитал нужным сообщить о своём бесценном присутствии. — Тогда советую не сообщать так и дальше: у Уайлена сейчас важное совещание с остальными советниками. — Вот как? — с фальшивой заинтересованностью цокнул Каз. — Знаешь, это меняет дело. Пойду налью себе их дорогого панамского кофе, пройду мимо кабинета с их совещанием и с самым спокойным выражением лица отсалютую Радмаккеру кружкой. Ты бы не могла, как в старые добрые времена, провести для меня расследование и подсмотреть, у кого что можно незаметно украсть? — Лучше бы я не предупреждала тебя, — якобы пожалела старавшаяся скрыть ухмылку Инеж. — Поздно сожалеешь. Иди на разведку, — притворно-повелевающим тоном обратился к ней Каз. — У этого гадёныша Борега точно должны быть те дорогие швейцарские часы из малайзийского камня. Давай-давай, я хочу их себе. — Много хочешь. Довольствуйся моей серьгой, — съязвила Инеж, шагнув к выходу из коридора. — Или я могу предложить тебе альтернативу. — Что ты можешь предложить мне лучше часов? — с недоверчивым прищуром спросил Каз. На губах Инеж заиграла лёгкая, насилу различимая улыбка, и взор её прошмыгнул вниз. — Что-нибудь поскромнее: свою компанию. Каз выглядел так, будто слова застряли у него в горле. Но во мгновение ока, вернув себе прежний вид, он решился играть по её правилам. — Что ж, хорошо. Альтернатива меня устраивает, — уклончиво и словно простодушно подытожил Каз, проковыляв к ней. — Что же мне с тобой сделать? Инеж потянулась, чтобы обхватить его локоть, почувствовав защищенность от его близости и забыть обо всех подкроватных монстрах, ожидавших, когда она снова побежит к ним в лапы. Кто бы сказал той влюблённой глупой девочке, таившей гиблые чувства к пропащему бандиту, что однажды всё будет так? Кто бы сказал ей, что когда-нибудь он позволит взять его за руку и примется сам искать встречи с ней, напрочь забыв о параличе своих эмоций? Инеж повела его за собой в муть особняка. Не торопясь шла по замершим в полуночной нереальности коридорам, пока тени кружили по потолку, следуя за ними верными товарищами. Тени безличные, безликие, напоминающие фантомов, лишенных плоти, и во всём этом она чувствовала себя так, будто совершала нечто запретное и мятежное. Да, отчасти так оно и есть: советники так уважали её, что хотели видеть на собрании, несмотря на её весьма сомнительное прошлое в бандитской группировке, а она помогала пройти незамеченным одному отпетому мошеннику. Возможно, что-то от Бочки в её поведении никогда не сотрётся. Инеж вела его вниз по роскошной лестнице, надеясь, что им посчастливится не наткнуться на кого-то из советников. В какой-то момент только, услышав голос бродившего по прихожей Хайрема Шенка и разглядев его тень на полу, прытко спряталась за балюстрадой и потянула за собой Каза. «Вот же ж не вовремя!» — рассердилась в уме, подумав, что если ей и удастся без проблем скрыться от глаз назойливого политика, то у Каза с этим могли быть проблемы. Проблем, однако, не случилось, и стоило Шенку исчезнуть из вида, как Инеж вновь потянула его за собой. — Мы уходим? — как бы не испытывая по этому знанию никаких эмоций осведомился Каз. — Я бы хотела уйти отсюда. Хотя бы на пару часов. Она знала, куда идти. Знала, куда приведёт их эта дорога. И всё равно мысленно возликовала, увидев неподалёку разыскиваемую дверь. Пройдя ещё пару шагов, Инеж остановилась у пункта назначения, и, помедлив, дёрнула за ручку — настолько тихо, чтобы обсуждавшие ситуацию в Британии советники не услышали её ненароком. Свет ночи заструился тусклой лазоревой лентой, прошмыгнул по полу и по её коже, окрасив бронзу в холодную ледяную синь. Она прошла вперёд, и ощущение такое, словно идти приходилось в совсем другую реальность. Наверное, тихо шедший за ней Каз думал так же, но у Инеж имелись все основания в этом усомниться: ранее, ещё когда ситуация с Юл-Баюром не связала его с Яном Ван Эком, Каз часто врывался в особняк исподтишка и выносил отсюда самые ценные вещи. Вряд ли он проигнорировал оранжерею — с её-то дорогими экзотическими растениями. Закрыв за собой дверь, Каз оглянулся вокруг, оценивающе рассматривая зеленеющие просторы. — Твоё любимое место в особняке, полагаю? — на вздохе отметил он, проходя мимо небольшого пруда, в котором плавно извивались пёстрые карпы кои. Инеж улыбнулась, посмотрев на скрытое за стеклянной дугой кобальтовое небо. До купола тянулась цветастая листва, над которой в своё время поработали биотехнологи, и благодаря ним над её макушкой высились широкие пурпурные, тёмно-синие и багровые листья. — Мне здесь нравится, — расплывчато ответила Инеж. — Нравится убегать сюда иногда. Тут спокойнее, чем в комнате. Смотри, — она показала на укромный уголок неподалёку от пруда, а самое главное — роскошную скамейку, выполненную в греческом стиле. — Это самое прекрасное место после берега Сети-Гандаки. Не то соглашаясь, не то пытаясь привлечь к себе внимание пришельцев, притаившийся в пышных кронах попугай громко щёлкнул клювом. Посмотрев на них изучающе и склонив голову набок, птах фыркнул и вскоре улетел, звучно взмахнув алыми крыльями. Инеж завороженно проследила за дугой, которую описало в воздухе это прекрасное создание. Оранжерея Ван Эков была длинной и просторной, просторной достаточно, чтобы стать пристанищем для десятка корелл, ар и жако, которых Ян заводил ещё в юности, щедро пополняя карманы птицеловов за завоз попугаев из самых разных стран. Когда отца упекли за решётку, Уайлен долгое время думал отпустить птиц обратно в дикую природу, но вердикт орнитологов и зоологов был яснее некуда: адаптация в родную среду обитания могла затянуться. Одновременно с тем — стать фатальной ошибкой его эмпатии к животным. Потому попугаи по сей день оставались в оранжерее, и как бы то ни было эгоистично, Инеж рада, что им не позволили разлететься по разным краям. Как бы ни было это ощущение ошибочно и отвратительно по отношению ко всем, кто вкладывал в неё столько времени и усилий, после случая в Тилбери ей казалось, что эти птицы единственные не желавшее ей зла живые создания. — Мне нравится сидеть здесь и представлять, что я далеко от Лондона, — воодушевленно обратилась к нему Инеж. — Где-нибудь в амазонских джунглях или в лесах Конго, далеко от проблем скучной городской жизни. Это помогает успокоиться. Раздался шелест ветвей. Инеж обернулась и вовремя запечатлела, как Каз аккуратно сдёрнул одну синюю ягодку. — А мне кажется, дело не в Лондоне, — произнёс он с рассудительностью, скатывающейся за некую взрослую мудрость. — Если человеку спокойно, место перестаёт иметь значение. Инеж быстро разомкнула губы, пытаясь сказать что-то, предупредить, но не успела. Ошибка была совершена в тот миг, когда Каз закинул ягоду в рот. Всего доля секунды, и его некогда невозмутимое лицо исказилось, сморщилось, а за тем брезгливо высунулся посиневший язык. — Чёрт! — ругнулся он, хотя только что говорил о таких высоких вещах. Инеж послала ему сочувственную, ласковую улыбку. — Это тёрн — одна из самых кислых ягод. Её часто путают с черникой, голубикой и маленькими садовыми сливами, — объяснила она незатейливо, взирая на то, как Каз стирал ладонью с губ грязную синеву, во тьме больше напоминающую не вязкий терновый сок, а чернила. — Природа любит пошутить над нами. — Тьфу, — недовольно брякнул снова поморщившийся Каз. — Я припомню это Уайлену. — Уайлен не виноват в этом, ты, воришка ягод, — весело поддела его Инеж. — Ты на чьей вообще стороне? — с наигранной строгостью рявкнул он, устремившийся за ней, прошедшей вглубь густых переливчатых зарослей. — На стороне ягоды, которую ты вырвал. — Предательница. Защебетала птичка, которую Инеж не видела: мрак скрывал всё, таил в себе столько глаз. И всё равно здесь, с попугаями, ей куда спокойнее, чем среди себе подобных на нагромождённых, забитых улицах английской столицы. Она вздохнула, без боя отдаваясь вечно настигающей её печали. — Каз, — проговорила Инеж его имя так тихо, что она долго ещё не сможет понять, как он вообще услышал её, — я хочу начать потихоньку собираться домой. Не сразу, но уже начинать сборы. На периферии зрения Каз снова омрачился. Инеж знала: на этот раз виноваты не ягоды. — Что будем делать дальше? — только и спросил он отчуждённо, кажется, стремясь вновь затаиться в своей раковине, в которой легче не чувствовать ничего и обратиться камнем. — С чем? — Со всем этим. Мутные глаза Инеж, два крохотных чёрных солнца, блеснули во мгле оранжереи. «Если бы я только знала ответ», — печально подумала она. Вот бы кто-то и сам подсказал, что говорить в таких ситуациях. Вот бы кто-то придумал план их дальнейших отношений вместо неё. — Я… не знаю, как скоро мы встретимся снова, — решила Инеж не увиливать от правды. Каз вздохнул, отворачивая от неё взгляд. — Я догадывался, что услышу это, — как можно менее уничижительно ответил он. — Я должна найти работу, а это займёт время, — зачем-то дополнила Инеж, точно желая оправдать себя, пусть Каз и понимал её. — Раньше я жила на премии, которые получала от совета за поимку работорговцев. Ты знаешь, что я до последнего отнекивалась от них, но потом поняла, что «Призрак» не обойдётся без лишних фунтов стерлингов. — Лишних? — фыркнул Каз. — Лишних, — кивнула Инеж. — Потому что я взялась за эту войну не ради денег. И всё же мне не приходилось думать о заработке и о том, где искать деньги. Теперь же всё кончено. Я больше не капитан. У властей нет причин финансировать меня. Мне уже двадцать три, — осторожно напомнила она, — и я не могу сидеть на шее родни. Я должна выйти на работу. — Мы уже договорились: я отправлю тебе деньги по карте. — Нет, на твоей шее я тоже не могу сидеть, — возразила Инеж. — Ты можешь, конечно, попытаться отправить мне больше адекватной суммы для полёта из Катманду в Лондон на эконом-классе, но они либо будут так висеть в онлайн-банке, либо я раздам их на благотворительности. Лицо Каза вытянулось, и сам он посмотрел на неё так, будто услышал ужаснейшее для себя оскорбление. — Ты жестока, Инеж, — проскрежетал он отчуждённо. — Я честна, — поправила она его серьёзным тоном. — Я говорила уже той ночью, что не буду зависеть от тебя деньгами. Я благодарна тебе за то, что ты будешь ждать меня здесь, что ты даёшь мне причину возвращаться в Британию, но я не возьму от тебя больше той цены, которой достаточно на билет. Каз посмотрел на неё с вызовом, и Инеж чувствовала: он хотел оспорить её решение. Но, как ни странно, в этот раз он смирился с её желанием. Инеж была ему почти благодарна за это смирение. — И ещё, Каз, — мягче заговорила она, шагая к выходу из оранжереи, в наружный сад, за которым виднелись ворота и тропа, ведущая к сердцу города, — я не знаю, как буду переносить всё случившееся дома, как и не знаю, сколько пробуду там, но я надеюсь, что когда вернусь сюда снова, то вернусь другим человеком. Вернусь… нормальной. — Ты и сейчас нормальная, — спокойно отметил Каз. Инеж замялась, и, помолчав немного, качнула головой. — Я надеюсь, что буду не настолько… ну… разбитой, — проговорила она, пытаясь подобрать слова как можно точнее. — Ты можешь прийти разбитой и сломанной. Я буду ждать тебя, — пожал плечами Каз, и вдруг помрачнел, неспешно добавив: — Я, конечно, всё же надеюсь, что тебе станет лучше… «Спасибо», — засверлило в висках, и в этом не таилось ни грамма сарказма. Каз сказал, что будет ждать её. Сломанной, разбитой, неправильно склеенной — он будет ждать её любой, какой бы она ни вернулась из Непала. Когда именно вернётся — им не понять, не узнать. Инеж надеялась, что их разлука не затянется на долгие годы. — В любом случае… — протянула она, силясь сменить настрой их разговора. — Пока что я остаюсь в Лондоне. Мне надо сходить к врачу: я сегодня заснула после завтрака и проснулась как раз перед тем, как наткнулась на тебя. По лицу Каза ясно: он не разделял её энтузиазм. — Сходи завтра, — сказал он безмятежно, но Инеж догадывалась, что в этой подложной безмятежности скрывалась твёрдость, с которой не стоило пререкаться. — Хорошая идея, — поддержала она его. — Так долго… — вслух подметил Каз. — Получается, ты и обед, и ужин проспала. Инеж тут же вспомнила, что ощутила зверский голод незадолго до их встречи. Желудок как раз скрутило в этот момент, исступлённо напоминая хозяйке, что кроме питья в нём за весь день ничего так и не оказалось. — К сожалению, люди ещё не научились есть во сне, — озвучила Инеж очередную горькую правду. — Тогда предлагаю отправиться в бандитское приключение с поиском пропитания. Он протянул ей ладонь, в лунном свечении казавшуюся не белой даже, а жемчужной. Такой изящной, такой угловатой, такой некогда недоступной и запрещённой ей, что у Инеж до сих пор захватывало дыхание от возможности так невозмутимо прикасаться к нему. — Как смотришь на вылазку в Чайнатаун? — заговорщически поинтересовался он. — Устроим китайцам незабываемую английско-непальскую ночь. Ответ был очевиден. Инеж приняла его предложение с молчаливым согласием: взяв за руку и сплетя их пальцы.
