Глава 9. «О чём умолчит столица».
20 июня 2026 г., 18:20
Каз
Каз хотел забыть этот день, но он был обречён помнить. Семнадцатилетний, заново сломанный и ещё не знающий, во что собрать осколки самого себя, он бежал за ней по рассветному Гринлэнд Доку. Каз помнил так, словно всё произошло с ними вчера, а не много лет назад, в неопределённом непонятном прошлом: она так лучилась, так напоминала юное трепещущее солнце, когда мчалась к мелькнувшим на причале родителям. Она так сияла, и оттого неотвратимо прорезались на его увековеченных годами льдах первые трещины, оттого по венам устремлялась россыпь жгущих зарядов. Ещё там, на небольшом каменистом бугре, у неё из глаз срывалось пламя утренних лучей, проникало ему под сгибы рёбер и кружило там неистово вспыхивающими искрами. А потом, видимо, точка кипения стала достигнута, и беспощадная явь захрустела на зубах мокрым песком. Каз стоял в далёких метрах от чуждой ему семейной идиллии, и чувство, будто он и не шёл за ней, а полз, раздирая в кровь брюхо и колени, застигнутый врасплох и схваченный в тиски своих неведомых грёз. Полз, чтобы остаться позади и мыслить здраво: ей, из воительницы превратившейся в маленькую, жаждущую тепла и любви родных девочку, право, не до него. Он не смотрелся во всём этом, и пусть Инеж благодарит его за этот миг до конца жизни, — его или её? — Каз был и оставался лишним, инородным их счастью и благоденствию. И, может, в этот момент и у него начали давать всходы им же давно зарытые истины. Может, в этот момент и он начал понимать. «Я не помню свою семью», — оглушила Каза мысль, которую он всё пытался заткнуть, не дать ей прозвучать не то что вслух — даже у себя в голове. Но он не мог думать о другом. Не мог, видя Инеж, воссоединяющуюся с родителями. Оказывается, она почти копия матери. Воспоминания о собственной родне истерлись со временем. Каз плохо помнил лица родителей, смутно и неясно, и стоило попытаться напрячь память, как враз назойливо рябило чернотой. Брата же он бы предпочёл не помнить вовсе, чем помнить тем гротескным существом, которым тот осел в его сознании: отёкшим от болезни, ветхо бредущим по причалам на клочьях ног и тянувшимся к нему изгрызенными крысами и воронами пальцами. Вкупе с тем, что он продолжал беспризорно стоять, временно забытый, высекало: его никто никогда не встретит так же. Все родные ему души давно погребены в землю и песчаное морское дно. Прежний Каз не думал об этом (прежний Каз, впрочем, и не стал бы в разгар войны с политиками ломать голову над тем, как отвязать от себя Инеж и спровадить её куда подальше от гнилых канонов его гипертрофированного, неправильного мира). И беспрерывной цепью вскипали новые озарения. Скоро она уйдёт — это факт, неоспоримый. Теперь не просто сказанный в пустоту, как напоминание, строгое и чуть обиженное, а нечто другое, неизбежное и скорое. Каз привык не нарочито отводить взгляд, когда она заговаривала о возвращении домой. С кем — неважно: с ним, с Джеспером, с Ниной. Он никогда не хотел об этом слышать, как и признавать, что глубоко внутри, за крепкой коркой льда, он всё-таки неизбежно и предательски привязался к ней. Забыл о том, что так нельзя, что люди либо отворачивались, либо гибли на его руках, что падкость ко всему примитивному в социуме влекла к катастрофе невообразимых масштабов. Но Каз, так или иначе, тоже был человеком, тоже имел потребности, не ограничивающиеся первой ступенью пресловутой иерархической пирамиды нужд и приоритетов. И потому, стоило Инеж позвать его, представить родителям, как он с нечеловеческим усилием попытался выдавить на себе улыбку. Губы, бледно-магнолиевый лицевой завиток, дёрнулись кривой нитью ввысь, ломанно и судорожно, но её отец с матерью, кажется, поверили. Если и нет, то вряд ли придали этому особое значение: им, как и ей первые минуты, не до того. Он запомнил: у них был не лучший английский. Он сказал себе, что это его не особо волновало. — Я рад с вами познакомиться, — отрывисто проговорил Каз. «Зачем я вас нашёл и привёл сюда…» — С Инеж, — он ненадолго прервался, чтобы посмотреть на неё и будто бы убедиться в правдивости своих слов, — всё было в порядке. «Позвольте ей остаться». Каз мог отвести её в сторону, попытаться убедить остаться в Лондоне, пообещать чего-то, чего, велика вероятность, он не сможет ей дать. Перчатки ещё ни разу не давали на руки так сильно, так болезненно, и уже этой причины достаточно, чтобы смиренно молчать. В конце концов, он сам сказал Инеж ещё в пятнадцать, что отпустит её, как только контракт утеряет актуальность. В конце концов, Каз знал, что рядом с ним, вдали от дома и родни, она скоро увянет, как загнанная в клетку яркая птица. И случись это, он будет до конца жизни видеть в её мутных глазах не себя, а человека, однажды отнявшего у неё неволю затем лишь, чтобы годами позже заменить её своей собственной. Шагая между сколотых ею ледников, Каз, чужой и незнакомый даже для самого себя, утверждал: лучше потерять её сейчас, проститься, понять, что вся его дальнейшая борьба с прошлым окажется бессмысленной, чем дожить до дня, когда Инеж пожалеет о том, что когда-то выбрала его.* * *
— …ну и, в общем, говорит этот: «увеличим доход вдвое, станем богаче Бреккера». — Мгм. — И вроде как Портовые Лезвия заключили с ними союз. — Вроде? — стальным голосом уточнил вздёрнувший бровь Каз. — Я плачу тебе не за сомнительные наводки. — С «платишь» ты преувеличиваешь, Каз. Скорее бросаешь милостыню, — фыркнул визави. Стоявший около «Клуба Воронов» Каз со свистом тяжело выдохнул воздух. Докладывающий об увиденном Дюк, бывший собутыльник Хаскеля, уже не первый год служил Отбросам наводчиком, которого другие банды, ни о чём не догадываясь, исправно принимали за бездомного пьяницу. Не было нужды отрицать: когда он сам напросился к нему, притерся, предлагая услугу за услугу, Каз сначала собрался вытолкать полупьяного старика за дверь и пригрозить кровавой расправой в случае, если он вернётся. Старец мог быть верен Хаскелю и действовать под его руководством, наивно полагая, что сможет выудить для себя горсть прибыли во всём этом. Теория о скрытых мотивах Дюка распались так же стремительно, как и появились: Хаскелю, в отличие от Каза, нечего дать ему взамен на службу, а люди Бочки привыкли исполнять приказы только за достойную плату. И сейчас Каз понимал: надо было всё-таки добавить к прилагающейся сумме бутылку хорошего спиртного, чтобы разгладить ему пёрышки и не дать повода искать награду среди других банд. «И почему мне везёт на стариков с деменцией?» — с раздражением подумал он. — Порадую небольшой премией: бутылка простого кубинского белого рома, — процедил Каз, неожиданно себя снизойдя с угроз до поощрений. — Французского, — жадно поправил его Дюк. Глаза Каза сузились в щёлки и смерили наводчика испепеляющим, усмиряющим взглядом. Нет, всё-таки, лучше бы он остановился на угрозах. — Кубинское белое и возможность уйти со всеми пальцами на руках и ногах, — отсёк он, всем видом показывая, что продолжать спор у него желания не было. Старик недовольно почесал спутанную грязно-перламутровую бороду, видимо, сдавшись. — Чёрт бы побрал тот день, когда я с тобой связался, Бреккер! — Тогда можешь идти, — стыло произнёс Каз, уложив оголённые без перчаток ладони на трость. — Нас не связывает контракт, Дюк. Перед тобой открыт весь мир. Можешь искать кого-то другого, кто снабдит тебя выпивкой. Дюк ощерился, выглядя так, точно утверждения собеседника его оскорбили. — Ты натравишь на меня своих неудачников прежде, чем я найду хоть кого-то! Тебе не захочется, чтобы я помогал твои конкурентам, — уверенно заявил старец. — Иногда я думаю, что было бы легче прихлопнуть тебя уже сейчас. Дюк дрогнул, судя по всему, подумав о том, в какую ловушку мог загнать себя неосторожными изречениями, и раздражённо потупил взгляд. Каз хмыкнул, чуть вздёрнув подбородок. Если старый наводчик думал, то, получается, был не настолько пьян, как могло показаться. «А не придумывает ли он что-то в пьяном бреду, чтобы я потом за это ему платил? — недовольно допустил Каз мысль, которую прежде ни разу допускал, и желваки оттого заиграли на стиснутой челюсти. — Может, избавиться от него, пока никто не видит?» Сложностей никаких не было. Всего-то сжать пальцы на шее, поочерёдно зачитывая ему все недостатки игр с Отбросами. Почти что дисциплинарное наказание под задушенный, молящий хрип. Наконец Дюк, не выдержав, сплюнул. — Ну и чёрт с тобой, — буркнул он, хмуря косматые брови, и в безумной помеси голосов прохожих его слова казались удивительно-громкими. — Грохнуть меня всегда успеешь, а вот… Дюк замолк неожиданно, прервавшись на полуслове. Каз был бы рад, если бы его заминка знаменовала окончание их бессмысленного диалога, но что-то подсказывало ему, что это далеко не конец. Причина паузы возникла на периферии его зрения через несколько секунд. Запестрила сначала яркими цветами, а после — демонстративным, вызывающим своей глубиной декольте и юбкой настолько короткой, что один неправильно пройденный шаг, как всё пока ещё сокрытое немедленно станет всеобщим достоянием. Довольные и горделивые разговоры Отбросов как-то раз открыли Казу, что уличные проститутки не носили нижнее бельё. Этого было достаточно, чтобы он приравнял их к идиоткам. Не разделявший его мнения Дюк тем временем свистнул, привлекая внимание куртизанки. — Эй-эй! — обратился он к ней, расплывшись в довольной уловом ухмылке. — Подожди меня за «Сокровищницей Найджа», цып. Я буду там через пару минут. Лицо девушки мигом кисло вытянулось, и Казу не составило труда понять причину такой реакции. У Дюка хмельной нетрезвый взгляд уличного бродяги, оставшиеся зубы отливали мерзкой желтизной, пока борода напоминала клубок спутанной проволоки. Кому-то из проституток и правда было всё равно, под кого лечь, но либо же эта девушка не из той категории, либо даже у них мог быть предел, за которым шла брезгливость. — А деньги у вас разве есть? — капризно спросила она, явно ожидая увидеть у Дюка пустующие карманы. Но наводчик отмахнулся и насмешливо фыркнул на её вопрос. — Обижаешь! — протянул он, торопливо погрузив руку в карман и выудив оттуда сумму, по меркам Бочки достаточную для быстрого уличного перепиха. Взглянув на прельщающе реющие купюры, девушка тяжко вздохнула. Отчего-то Каз надеялся, что она откажет старику. — Жду за «Сокровищницей Найджа», — ворчливо пробормотала она от безысходности, твёрдым ходом последовав до указанной Дюком локации. От негодования девушка и забыла, что под юбкой у неё кое-что оставалось не прикрыто, и то ли игра света обманывала зрение Каза, то ли он и впрямь увидел, как под тканью мелькнула щель коралловой плоти. Зрение его не обманывало. Понять это Каз смог по восторженному возгласу Дюка: — Ты глянь, как там у неё засверкало аж, — похотливо захохотал наводчик, забывшись и боднув его локтем, и даже уничижительный взор Грязных Рук не смог его приструнить. Каз не удостоил его ответом, отчего-то снова посмотрев на куртизанку. В Бочке тела лишены такого понятия, как сакральность. Была цена — от низшей к высшей, и полное отсутствие каких-либо границ. Каз вырос на этой территории. Здесь он прожил бо́льшую часть жизни, изучил вдоль о поперёк все её нюансы и едва ли не стал с ней единым, очерствевшим ко всему простому созданием. Он знал: в Бочке можно свернуть за угол и запросто наткнуться на яростно сношавшуюся на асфальте пару. Можно открыть кабинку в игорном доме и застать там посетителя, уединившегося для короткого самоудовлетворения. Можно пройти мимо приватной комнаты в борделе, а можно и припасть к маленькому глазку, подсмотреть, нередко и с собственными додумками и фантазиями, предаваясь внутреннему жару и непосильной, жгучей истоме. Первые разы, будучи ещё мальчишкой, Каз испытывал свойственный ребёнку ужас. Позже, искажая сознание под повадки местных жителей, раздражённо отворачивался и уходил. Ещё позже он перестал что-либо испытывать, хотя в какой-то момент к нему будто бы иногда, редкими периодами, начало возвращаться ничем не объяснимое омерзение. — Если я не ошибаюсь, ты женат, — слетело с Каза равнодушно. Чей-то голос в голове глумливо засмеялся. «Осторожнее со словами, Бреккер». «Превращаешься в полицию нравов». Дюк простодушно отмахнулся от упоминаний о жене. — У жены там уже давно всё стёрлось и засохло, — беззастенчиво поделился он с ним подробностями, которых Каз не просил. Но что-то подсказывало ему, что дело вовсе не в жене. Нуждавшаяся в деньгах проститутка оказалась на грани того, чтобы отказать ему и уйти, скривившись от брезгливости. Какая женщина тогда ляжет под него добровольно, зная, что не получит за это ни фунта, ни пенса? — Эти сведения не представляют для меня интереса, — отчеканил Каз. — Не веди себя как малолетний девственник, Бреккер, — самодовольно огрызнулся Дюк. — Не путай отсутствие интереса с отсутствием опыта. — Ты ещё молодой и зелёный. Научился вырывать людям кожу и кости, но так и не понял, что человеку недостаточно одного блюда на всю жизнь, — со знанием дела жеманно отсёк наводчик. — Судя по твоему виду, разнообразие не особо и помогло, — сухо подметил Каз. Дюк демонстративно закатил глаза на его замечание. — Дорасти сначала, сынок, тогда и понимать что-то будешь. Любовницы — они как специи: вкус добавишь, но жить только на этом не сможешь, — поучительно выдал старик. Каз бесстрастно усмехнулся. — Тогда в твоём случае блюдо уже давно испорчено, — жёстко отрезал он. — Завидуешь? — ухмыльнулся Дюк. — Умоляю! Если бы я хотел слушать бредни старого пьяницы, то пошёл бы в ближайший приют для бездомных, а не тратил на тебя время, — безжалостно опустил Каз его с небес на землю. — А ты умеешь убивать настроение, Каз. — Это одна из многих причин, почему я богаче тебя. Реакция Дюка намекала, — а то и говорила прямо — что с его утверждением он не согласен. Казу, как ни странно, на его несогласие было как никогда всё равно. — Иди домой, — чопорно изрёк он наводчику. — Домой… — небрежно повторил Дюк, хмурясь. — Можно подумать, он у меня есть. — А как же тот небольшой милый мостик, под которым вы с Хаскелем прошлой осенью друг другу трогательно грели ягодицы, к примеру? — безразлично припомнил ему Каз, оперевшись на трость сильнее, хоть и не было особой надобности: ноге сегодня куда легче, чем последние дни, чем вчера, когда ему пришлось больше часа просидеть в кабинете с прижатой к колену грелкой. Наверное, это обыкновенная привычка: с четырнадцати лет, когда он сломал кость, нога намного чаще схватывалась в спазмы, чем давала ему расслабиться. Оставляя старика на собственное попечение и обходя порог казино, Каз слышал за собой недовольное, озлобленное кряхтение Дюка. На большее он оказался неспособен: проворчав что-то, тот развернулся и устремился в глубины разномастной толпы, обглодавшей Бочку. На сегодня можно поставить на наводчике точку. «Вечно так! — взъелся Каз, обходя посетителей «Клуба Воронов» так, будто всё ещё не выносил тесного контакта с человеческий кожей. — Дед забудет выпить таблетки, а страдаю из-за этого я!» Он подумал, что вариант избавиться от старика всё же довольно гуманное решение к его нервной системе, и в следующий раз при встрече вместо обговоренной оплаты можно будет снести ему череп. План, как ни глянь, куда надёжнее набивших оскомину швейцарских часов, да и оправдание простое: «очередная привычка». Превращать людей в багровую кашицу — тоже ведь своего рода привычка, которую далёкие от жизни Бочки простофили не понимали. Либо же делали вид, что не понимали, предпочитая удовольствия этой территории другие. Каз бы давно решал все свои сделки выверенным взмахом трости. Останавливал этот порыв только лихой голос разума, твердивший не становиться вторым Пеккой Роллинсом. Если порыться в памяти и выковырять оттуда старые изречения Инеж, то он уже был им. Каз медленно поднимался по ступеням к кабинету, когда подумал об этом. Мысль об Инеж ворвалась к нему стрелой, которая на протяжении нескольких лет летела по одному направлению, всегда возвращаясь обратно бумерангом. Теперь, думая о ней, он всё не мог отделаться от ощущения, что ему критически необходимо наведаться к Пятой гавани прежде, чем Инеж соберёт вещи и покинет Британию. Возможно, он больше никогда не увидит там «Призрака». Не увидит её корабль, не увидит её саму, одетую в свободный капитанский костюм, лучившуюся, счастливую, гордую позорно барахтающимся, связанным уловом. «Никогда», — загремело, ударило по затылку молодой молнией. Причинно-следственная связь у цепочки размышлений где-то за границей его понимания. Может, во всём виноваты изречения Дюка о любовницах и чёртова куртизанка. Это имело смысл: бандитский кодекс отвергал измены, но новое поколение головорезов оказалось достаточно непокорным и шедшим по приказам своего ума, а не кем-то надиктованных стандартов. В двадцать первом веке адюльтер в преступных группировках не был ни редкостью, ни аномалией. Напротив: это Каз Бреккер с его специфической, многолетней привязанностью к одному человеку, мог считаться аномальным явлением. Люди говорили, что рано или поздно на стороне появится связь. Говорили, что это неизбежно, что некогда выбранные пары подобны драгоценной, горячо любимой дребедени: через полгода, год или двадцать лет, а когда-нибудь они наскучат и захочется на их место чего-то — кого-то — нового. Казу двадцать три. Их с Инеж связь не имела ни точного начала, ни конца, и ему тяжело — почти невозможно — представить, что однажды он охладеет к ней так же, как и во всему миру, в который она так его тянула. Он шёл к ней долго. Некоторые столько и не жили. Не бред ли после такого оступиться и плюнуть в лицо тому себе, который истязал себя долгими часами в кабинете местной психиатрической клиники? Каз тяжело уселся на стул. За этим — прижал пальцы к виску. Рефлексия стремилась потихоньку перерасти в головную боль, просверлить дыру в мозгу и выковырять вечно изводящий его орган на манер голодного ворона. Он думал о фантомных изменах, намёков на которые даже не было, но разве… разве были они с Инеж в отношениях, если посудить логично? Были ли они парой официально, если всё, что он от неё услышал приблизительно две недели назад, это неопределённое, временно окрыляющее «давай попытаемся»? Да и если посудить глубже, то разве они не пытались все предыдущие годы, что теперь, спустя шесть лет, она удостоилась такой подачки? В какую-то секунду Казу почудилось, что следующее понимание ворвалось к нему выстрелом в затылок. Все годы Инеж приплывала к нему. Оставляла дом, в котором выросла, людей, с которыми росла. Возвращалась в страну, которая отобрала у неё право на свободу, на своё тело, на себя. Она становилась частью мира, к которому он привык, который он знал. Они виделись на его территории, на его условиях, но ни разу — наоборот. «Может, и мне стоит… — смято поразмыслил Каз, раскрывая ноутбук. — Стать частью её мира?» Он мог улететь в Непал с ней, сказав, что погостит немного, познакомится чуть ближе с её культурой и народом. Или подождёт, пока Инеж покинет Лондон, и сам прибудет, намеренно выждав месяцы, чтобы она успела истосковаться. Каз возвёл глаза к потолку, предавшись представлениям. Она бы смотрела на него с неверием, а он бы с тихим удовлетворением думал, что пришёл её черёд принимать гостя. Она бы удивлялась, что он действительно приехал, а он делал бы вид, что и сам не понимал, как так вышло. Она бы рассказывала ему о своей жизни до Англии, а он слушал бы её внимательнее, чем кого-либо прежде. Она бы вела его по улицам своего детства, а он запоминал бы их лучше, чем самые точные карты Лондона. Она бы знакомила его со своей средой, а он незаметно становился бы его частичкой. Каз траурно улыбнулся своим мыслям. Нет, этого не будет. Этого никогда не случится. Он как аутсайдер в её округе. Он не смотрелся в реалиях, в которых росла Инеж, выглядел совсем чужим, уродующим общую картину одним своим присутствием. Она могла познакомить его ближе со своими родителями, которых Каз видел лишь раз, с вероломно скрипящим сердцем отдавая её им, но к чему будет последующий акт лицемерия? Те разы, что Каз спрашивал её о родне, Инеж что-то торопливо отвечала и, отвернувшись, спешила сменить тему. Становилось ясно: её отец с матерью не одобряли его кандидатуру в пары. «Конечно, они не одобряют», — одновременно с горечью и самодовольным заверением, что ему всё равно на их одобрения, отрезал внутренний голос Каза. У Инеж были заботливые и любящие родители. Явно не из тех, которые порадуются, что их дочка встречалась с мошенником и убийцей, в досье которого можно найти примечательный пункт об отсиженных в детстве сроках за грабежи и нападения. Точно так же они не порадуются, если он заявится у порога их дома. Вопрос в другом: порадуется ли сама Инеж? Представив себе результат внезапного столкновения, Каз отверг идею прибытия в Покхару. Лондон был и оставался нейтральной территорией, идеальной для их встреч, и на остаток дней и лет столице лучше такой для них с Инеж и оставаться. Каз пробубнил что-то под нос, бегло набрав пароль для ноутбука. Кого он обманывал, говоря что-то об остатке лет? В вопросе отношений с Инеж, несмотря на исцеление от гаптофобии, он всё ещё чувствовал себя работником на пробном периоде. Ожидаемое всё оттягивали, хотя Каз чувствовал, что вот-вот, пожав плечами, ему с демонстративным сожалением скажут, что, ну бывает, ну не вышло. — Каз! — заголосил заколотивший в дверь лейтенант. Он поморщился, услышав её требовательный голос. — Аника, будь добра, исчезни, — проскрежетал Каз, догадываясь, что прозвучало это не достаточно громко, чтобы она услышала его. Аника всё не унималась. Ещё не получив разрешения войти, лейтенант открыл дверь. Причём не просто открыл, а толкнул с ноги, умело проигнорировав его буравящий холодный взгляд. — Какого… — слетело с Каза сквозь зубы с долей возмущения. — Лейтенант Псов Харли здесь, — бегло и лаконично отрапортовала Аника. Каз извлёк из себя долгий, раздражённый вздох. — А ты — лейтенант Отбросов, — бросил он нервно, сделав особый акцент на слове «лейтенант». — Да. — Что «да», Аника? Вести переговоры с ними — твоя задача, — напомнил ей Каз, всё ещё не отошедший от того, как она посмела так нагло ворваться в его кабинет. — Он хочет говорить только с боссом, поэтому нужно твоё присутствие, — отчеканила она в ответ. Одной рукой Каз захлопнул ноутбук, а другой дёрганно потянулся к покоившейся рядом трости, надеясь, что воспользуется ею сегодня только как опорой. «Как же вы мне все дороги!» — рвалось из него. — Почему сегодня все решили, что я им позарез нужен? — проворчал Каз, хромая к выходу и не нарочито проходя мимо лейтенанта, фыркнувшего на его негодование. — Не ты, а твой взгляд из-под бровей аки «мамка, увидевшая, как его чадо что-то сломало в гостях». Разница есть, — не унималась следовавшая за ним Аника. Каз сжал зубы. — Аника, — процедил он, передвигаясь по лестничному пролёту, — я еле держусь, чтобы не избить кого-то тростью. Подумай о том, хочешь ли ты быть на месте этого «кого-то». — Ты не бьёшь женщин, если мне не изменяет память. Каз ответил ей знаменитым взглядом из-под бровей, о котором недавно говорила Аника. И что-то подсказывало ему, что описание из разряда «мамка, увидевшая, как его чадо что-то сломало в гостях», поспешило покинуть её острый на сарказм язык. На лице Каза сверкнул зачаток напыщенной ухмылки. — Ты всегда можешь стать исключением. Он прошёл мимо сбитой с толку Аники, нацепив прижившуюся маску безразличия. Надо поскорее решить дело с лейтенантом Псов Харли и отделаться от всех дилемм, достойных босса Бочки: сегодня в планах у него наведаться в особняк Уайлена.* * *
— Каз! Я, Уайлен и Нина. Кого убьёшь, кого поцелуешь и на ком женишься? Несмотря на то, какие планы выдал его мозг ещё днём, в этот момент Каз предпочитал ютиться волком и смотреть на них так, будто перед ним не глупая игра велась, а важное бандитское совещание. И тем не менее, потратив всего пару секунд на размышления, он ответил: — Я бы убил вас всех, — спокойно поделился он своими не реализованными идеями. Джеспер прыснул со смеху, отмахнувшись. — Врёшь! Знаю же, что без меня ты точно будешь скучать, — самодовольно ответил поигравший бровями стрелок, за что заслужил почти ревнивый толчок локтем от Уайлена. — Я заведу попугая, чтобы компенсировать твою болтливость. Или украду одного из оранжереи совьетничка. — У меня есть имя, — буркнул Уайлен. Сидевшая в их кругу Инеж тихо засмеялась в ладонь, другую грея о пузатую чашку чая. Каз подметил, что с каждым новым днём, как они виделись, ей становилось всё лучше и лучше. Пальцы всё ещё могли болеть, как и перелом ребра порой досаждал, но, по крайней мере, он мог видеть её такой живой, счастливой, настоящей. Не той тряпичной куклой, которая обрела зачаток жизни в миг панического приступа или просьбы добить её, лишь бы не помнить ничего из случившегося в мутных стенах. — Так, ладно, — вальяжно откинувшись на спинку стула, весело продолжил Джеспер. — Кювей, Каз и Нина. Инеж, кого убьёшь, кого поцелуешь, за кого выйдешь замуж? — Так… — протянула Инеж, точно услышала жизненно важный вопрос. — По-моему, ответ очевиден, — лениво фыркнул Каз. — Убить Каза. Сидевший неподалёку от них Каз замер и взглянул на неё с примесью возмущения и потрясения. — Ты выбрала этот вариант из упрямства, — уверенно отсёк он. — Поцеловать Кювея, — легко и непринуждённо продолжала Инеж, проигнорировав его самоуверенный комментарий, — и жениться на Нине. Каз шумно выдохнул и в очередной раз подумал, что надо бы держать Инеж подальше от Нины Зеник. — Я больше ожидал ответ в духе «Убить Каза и Кювея и жениться на Нине», — почесав и немного взъерошив свои медово-рыжие кудри, вслух отметил Уайлен. — А, то есть ты сразу догадался, что именно Каза минуснут из этого списка? — всполошился Джеспер, не успевший приблизить ко рту чашку кофе. — Да, знаешь, я бы удивился, услышав другое. — За что мне убивать Кювея? — почти удивилась Инеж. — Поставили бы на его место Бажана или кого-то из Отбросов… Ротти, к примеру… и я бы всё же убила двоих. А так, — она секундно дёрнула плечом, — Кювей ничего такого не сделал. Уайлен поджал губы, всем видом показывая, что с этим утверждением он не соглашался. Джеспер же, закатив глаза, шикнул, наверняка вспоминая изрисованный его портретами блокнот, который Кювей Юл-Бо постоянно таскал с собой вместо записей с отцовскими формулами. — Ничего не сделал, как же… — пробурчал стрелок. Инеж снова пожала плечом и непринужденно улыбнулась ему, так и говоря: «ничего не знаю». Пользуясь их молчанием, Каз кашлянул, тем самым привлекая к себе их драгоценное внимание. — Мне просто интересно: я при любом раскладе событий попадаю под категорию «убить»? — отозвался он сухим тоном, с каким люди обычно говорили о погоде. — Нет, конечно, — принялась отрицать Инеж. — Если бы твоё имя прозвучало вместе с Брумом и Хаскелем, я бы оставила тебя в живых. — Мхм, тебе бы пришлось, — приглушённо ответил Каз. Ему вдруг стало интересно: а на какую позицию его бы поставили, окажись две оставшиеся фигуры пригодными разве что для убийства, но никак не для женитьбы и поцелуя? «Это не игра, — поразмыслил он, раздумывая над итогом. — Это моральная катастрофа, оформленная кем-то под игру». — Так, всё! Брейк! — смеясь, прервал их не начавшуюся словесную потасовку Джеспер, для пущего вида вытянувшего между ними руку. — Игра окончена. Нам с Уайленом как раз надо поехать в Вестминстер по делам, поэтому оставим вас двоих самим обсуждать результат. Инеж, — положив ладонь на сердце, обратился стрелок к подруге фальшиво-важным голосом, — будь добра, без убийств. Даже если Каз будет тебя провоцировать. Инеж ответила ему тем же жестом и отвесила лёгкий поклон. — Обещаю, если так просишь, — церемонно поклялась она. — Прошу, — согласился Джеспер, медленно вставая со своего места. — Ну что, мини-советишка? — потрепал он по плечу Уайлена, уже нацепившего на лицо машкеру степенности, давшую трещину тогда же, когда стрелок обратился к нему насмешливым прозвищем. — Собирайся. Можем быть спокойны: пол от литра крови вымывать никому не придётся. Пропыхтев что-то на фамильярность Джеса, юный советник недовольно прошёл за нерадивым спутником. Если верить Джесперу, то политическое заседание планировалось через два часа. Учитывая то, что Вестминстер расположен недалеко от их дома, его всё тянуло спросить, откуда такая спешка и чрезмерная пунктуальность. Если учитывать уже то, что на сбор они потратили больше получаса, из которых минут двадцать Уайлен сокрушался и вопил, кто посмел сделать бумажные самолёты из важных документов, то удивляться нечему. Пока они собрались, небо успело посинеть. Мгла ещё не пустила чернила, но длань природы рассыпала по навершию их мира звёзды. Накрапывал мелкий дождь, окропляя оконные стёкла редкими карликовыми брызгами. Набрав в лёгкие воздух, Уайлен опустился по широким ступеням в прихожую. — Попугаев не трогать, — только и сказал он, пройдя мимо молчаливо следившего за их сборами Каза. Сам Каз равнодушно изогнул брови на услышанное. — Не помню, чтобы я спрашивал разрешение перед тем, как обокрасть кого-то, — хмыкнул он, провожая сверлящим взглядом худой силуэт Уайлена. — Эти птицы стоят как крыло Боинга, если верить тому, что отец говорил мне в детстве! Я бы не хотел вернуться домой и увидеть, что ты устроил им экстрим-солярий в духовке. — За это можешь не беспокоиться. Три года назад ты же не заметил исчезновение той синей ары. На вкус она, кстати, — для полной красоты картины Каз выудил зубочистку и поковырял ей между зубов, — так себе. Одни перья. — Инеж, — повернулся к подруге Уайлен от безысходности, — пожалуйста, хоть ты повлияй. Инеж безмятежно подняла палец вверх, — к сожалению для Каза, не средний, а вполне себе большой — как бы говоря тем самым: «можешь не волноваться». Уже скоро они ушли, оставив их один на один друг с другом. Каз стоял позади, безучастно следя за тем, как Джеспер и Уайлен скрывались в темноте, бредя к уткнувшемуся за полем его зрения Rolls-Royce. Дождь в то время неохотно спадал, ник к земле и разбивался о неё же в сонм бесцветных водянистых крапинок-бисеринок, и Каз, стоят так, думал: усилится ли непогода или так и останется вялой, не способной разрастись во что-то большее? Он вспомнил, что когда Инеж пришла к нему, Лондон охватило ливнем. Оттого она и осталась, уйдя лишь в цветастую рань. Хотелось усмехнуться. Может, теперь его черёд оставаться, принимая дождевую эстафету? — Итак, — важно протянул он, боковым зрением посмотрев на враз повернувшуюся к нему Инеж, — обсудим то, что ты внесла меня в список «убить»? Она снова отвела взгляд, но Каз успел узреть на ней крохотное предвестие улыбки. — Всегда хотела это сделать, — воодушевленно поделилась с ним Инеж правдой, от которой брови Каза взмыли. — Я не думала, что для тебя это станет новостью. С него вырвалось пренебрежительное «ц!». — Очень глупо раскрывать свои планы потенциальной жертве, — осадил её Каз. — Кто сказал, что я что-то планирую? Это просто мысль, которая всегда была очевидной. Видел? Уайлен и Джеспер не удивились, — с наигранным возмущением поправила его Инеж. — Я и тут не в счёт? Инеж чуть приопустила голову, точно с интересом перламутровые прожилки, испещрившие мраморный пол, но глаза её не выдавали ни меланхолии, ни раздражения. Наконец, вздохнув, она ответила вопросом на вопрос: — И как бы ты отреагировал, если бы я при всех сказала, что хочу поцеловать тебя? Инеж спросила это тихо. Так тихо, чтобы не услышали слуги особняка, которые могли бы сновать где-то рядом, но так, чтобы обязательно услышал он. Поперёк горла встал ком. В лёгких блуждало ощущение вакуума, будто кто-то неожиданно выкачал из него весь воздух. Он вдруг представил себе это в ярких красках. Представил, как она произносила другой ответ, почти не схожий на тот, который ему пришлось услышать в зале. «Убить эн, поцеловать Каза, выйти за/жениться на эн». Пункт о замужестве его почему-то не так донимал. — Я… не знаю, — честно сознался Каз. Инеж недолго помолчала, поджимая губы. — Вот поэтому я и решила, что лучше убью тебя, — добродушно ответила она. «Как мило», — скептично подумал он. Но за пунктом о его нереализованном убийстве появлялся и подпункт: получалось ли так, что Инеж только потому приписала его к категории «убить», что не могла выбрать другое при посторонних? Получалось ли, что она всё же хотела… «Прекрати», — пресёк Каз любые дальнейшие умозаключения. В конце концов, это всего-лишь игра. Глупая и не имеющая никакого смысла. Инеж осталось пробыть в Британии не так уж и долго. Она не ставила временных рамок и не раскрывала точной даты возвращения в Непал, но что-то подсказывало Казу, что у них считанные секунды до прощания, за которой забрезжит неизвестность. Ему стоило воспользоваться каждой минутой, если уж Джесперу и юному советнику пришлось покинуть особняк и дать им возможность побыть наедине. — Я начал читать ту книгу, которую ты предложила, — подумав немного, рассказал Каз. Инеж немало удивилась, явно уверенная, что он скоро забудет о ней, но от него не скрылся заинтересованный и благодарный блеск, затесавшийся в недрах её чёрных очей. — И как? — участливо поинтересовалась она. Каз резко выдохнул, шагнув в сторону ступеней. — И почему из всех книг ты решила, что мне понравится именно про работника ратуши, который ворует и насильно держит у себя дома девушку, ожидая, что она влюбится в него? — с утрированным скептицизмом спросил он, ступая наверх и слыша, как Инеж следовала за ним. — Это книга про постепенное превращение обычного человека в маньяка, а не просто «воровство девушки, которая понравилась главному герою». Я думала, тебе понравится что-то… такое, — смято объяснилась Инеж, поспешив немного съехать с темы, будто подумав, что она могла ненароком задеть его таким выбором литературы: — Так а сама история как тебе? Понравилась? Каз скривился, хватаясь затуманенным сознанием за сюжет. — Попахивает очередным сопливым романом. Дай угадаю: в конце Миранда влюбится в своего похитителя и не дай твои Боги закончится всё свадьбой, беременностью или свадьбой с беременностью, да? Но по тому, как Инеж отвела взгляд, казалось, что его догадка всё же далека от истины. — Лучше всё-таки дочитай сам, — порекомендовала она после короткого молчания. Каз не стал с ней спорить. Они поднимались по ступеням вдоль балюстрады, но только он вздумал свернуть и пройти в коридор, как Инеж прервалась. Осталась позади, в свете, пока он уже был поглощён нетронутой глубокой теменью. — Что такое? — спросил Каз, повернувшись к ней вполоборота. Ещё один страх? Что-то, что могло напомнить ей о прошлом? Вариантов бесчисленное количество, но каждый из них казался абсурдом, если сравнить со всем, что они делали недавно и что делали в те годы, когда вместе реализовывали преступные авантюры. Инеж слегка нахмурила брови и вжала голову в плечи. — Каз, я… — начала она сбивчиво, сделав маленький шаг к нему. — Я уже начинаю потихоньку собираться домой. Что ж. Что ж. Вот и ответ на его вопрос. И это звучало хуже, чем если бы она заявила, что боялась идти с ним во мрак коридора: он бы придумал способ избавить её от страха и изменить мыслительные ассоциации, чтобы она перестала видеть в нём опасность. Каз не мог просить её остаться. Не мог заставить. Не мог стать ей клеткой. Теперь выбор рекомендованной книги показался ему чем-то печально-ироничным. Может, потому Инеж и выбрала историю именно о похитителе из всех, которые только были? — И… — Каз прервался и прочистил горло, подумав, что голос был слишком уж подавленным, — как скоро ты планируешь уйти? — Я пока не решила, но так может быть, что я вернусь в Непал уже послезавтра. Может, и позже. Я пока думаю, — проговорила Инеж, будто параллельно раздумывая, уйти ли как можно скорее или остаться в Лондоне ещё немного. — Я собираю вещи. Ты бы… ты бы не мог мне помочь, если не занят? Ему бы сказать: «собирай свой чемодан сама», потому что это жестоко. Он не сможет спокойно помогать ей со сбором вещей. Не сможет не думать, что вот-вот она уйдёт, а он будет сидеть в этом осточертевшем без неё Лондоне, не зная, когда она вернётся снова. И Каз разомкнул губы, чтобы вычленить из себя ответ: — Хорошо. Всё остальное так и возлегло в подкорках мозга, чтобы осесть там же, не прозвучать. Каз Бреккер был эгоистом. Девушка, прозванная им Призраком ещё в их общую безрадостную юность, показала, что у этого эгоизма имелась невидимая черта. А теперь он шествовал с ней бок о бок, — не за ней, не перед ней, рядом — идя в её комнату. Миг — и дверь открылась со скрипом, впустила их в обитель, обрамленную в поздно-вечернюю синюю гуашь, исчерканную тут и там лазоревыми столпами пламени, сорванного с небесных тел. Впустила в тишину, казавшуюся такой невыносимой после новости Инеж о том, что её уход из Лондона не за горами. Та стала оглушительной, гробовой, и даже тикающие на стене часы, думалось, отсчитывали секунды до неизбежного, вторя ударам сердца. Каз осмотрелся, войдя внутрь и застыв в тепло-голубой луже, отброшенной лунным свечением. Комната Инеж стала пустой, пускай здесь столько вещей. Быть может, так казалось потому, что оставшиеся вещи в основном не её: они были здесь ещё в те годы, когда Уайлен мыкался по Бочке, прячась от тирана-отца. От неё здесь так мало, а то, что Каз видел, он бы предпочёл не видеть вовсе. Потому что рядом с её кроватью лежал раскрытым большой чемодан, который Инеж продолжала забивать вещами. — Вот, — сказала она, осторожно переступив на другую часть комнаты, чтобы забрать с трюмо очередную вещицу. Каз уже и не обращал внимания, на что именно. — Надеюсь, что не забуду ничего. Он догадывался, что как с серьгой здесь не получится. Он мог из вредности забрать что-то, спрятать на время, а как Инеж очутится в Катманду, отправить ей фотографию с прилагавшимся насмешливым сообщением: «а не твоё ли часом?» Это не поможет. Каз знал, что это ничем ему не поможет. Ощущение причудливое: хотелось стоять и просто смотреть, как она собирала чемодан. Тело существовало отныне отдельно, как и сознание, и Каз мог предположить, что если потянется забрать какую-то вещь, то движение со стороны будет походить на механическое. С другой стороны, он ведь обещал, что поможет собраться. А обещания, которые он давал Инеж, имели привычку быть сдержанными. — Эта рожица твоя? — спросил Каз, приподнимая валявшийся на столе кулон. — Это не «моя рожица», а Глаза Будды, — невозмутимо поправила его Инеж, давно смирившаяся с тем, что повелась не просто с бандитом, а с богохульником. — Это оберег, Каз. Означает всевидение божества и его защиту. И да, это моё. — Мне как раз нужно было последнее предложение, — отозвался он, уложив оберег ей в ладонь. Каз не верил в силы талисманов, но больше всего их было именно в буддизме. Наверное, это и послужит причиной того, что он взглянул в эти Глаза Будды так, будто говорил им без слов: «оберегайте её». За проведённое в Лондоне время Инеж пережила слишком много. Не чета тому, что она перенесла, впервые очутившись под британским небом как добыча работорговцев, но любой другой на её месте сломался бы, не пройдя и половину пути. Её хвалёное божество посчитало, что ей мало этих тягот, и наслало инцидент в Тилбери, пытаясь проверить прочность её духа и нервной системы. Каз знал, что во всём этом объявилась трещина. Вопрос в том, когда та разрастётся и расколет шаткий монолит. Беда заключалась в том, что в его системе ярлыков Инеж фигурировала человеком, который продолжал упрямо шагать вне зависимости от того, сколько раз из-под ног у неё пытались выбить почву. Она всегда выдерживала. Приспосабливалась. Находила силы подняться после вереницы ударов, которых непременно хватило бы, чтобы сломать кого-нибудь другого (как минимум девяносто девять и девять процентов человечества). Однако даже камень однажды начинал крошиться, если вода точила его достаточно долго. «Она сильная, — в попытке скорее убедить себя, чем констатируя факт, высек Каз. — Сильнее меня. Справится. Я ведь справился». Но это ложь. Каз не справился. Он дал умереть тому деревенскому мальчику, которым был, растоптал его, вышвырнул в волны взъярившейся Темзы, чтобы спастись самому и выбраться из реки чем-то изуродованным. — Уже купила билет? — спросил Каз намеренно флегматично. Он не знал, на какой ответ надеялся. Думалось, роли то и не играло. — Ещё нет, — ответила Инеж, собрав в небольшую охапку лежавшую на трюмо дребедень. — Я поздно вспомнила о билете. Ты знаешь: чем ближе дата полёта, тем дороже. — Ты можешь вылететь через месяц, — якобы ничего не чувствуя при этом сказал Каз. Или через два месяца. Или через три. Или через полгода. — Нет, — послышался от неё короткий, не твёрдый протест. — Я могу купить билет на ближайшую дату. У меня есть деньги. Тем более, — Инеж запнулась, и проговорила следующее так, будто открывала ему военную тайну: — я очень хочу домой. Каз не подал вида, но это как хлыстом по оголённому нерву. Если она так рвалась в родные края, то как он мог её удерживать? Как мог доводить их взаимоотношения до того, чтобы стать для неё новой ловушкой? — Родители писали что-то по поводу твоей задержки в Британии? — первое, что пришло в голову, чтобы нарушить эту неловкую тишину. — Звонили, — не то поправила, не то дополнила Инеж. — Я планировала ненадолго заскочить в Лондон, когда решу дела с Гинсбергом, но моё «ненадолго» затянулось. — А экипаж «Призрака»? — продолжил Каз, помрачнев от понимания, что в её планах было пробыть в Лондоне ещё меньше, чем она уже пробыла. — Я написала Сонам, что собираюсь вернуться в Покхару. Она пока не просмотрела. В ту же минуту завибрировал её телефон. Каз сделал вид, что его это совсем не интересовало. Да и даже если допустить, что Сонам, взявшая на себя руководство экипажем, просмотрела её сообщение, то что изменится? Но периферией зрения он заметил, как на миг у неё округлились глаза. Почувствовал, как замерло её дыхание где-то в закутке диафрагмы. И весь её вид обрекал его на вопросы. — Что случилось? — сухо осведомился повернувшийся к ней Каз. Инеж не сразу отвела взгляд от экрана телефона. Раскрыла рот, после — снова закрыла, невмочь что-либо произнести, как если бы язык прилип к нёбу. Прочитав сообщение неизвестного ему содержания, она будто обмерла. Позднее — подняла на него глаза, и что-то во всём происходящем Казу совершенно не нравилось. — Сонам написала, что «Призрак» подплывает к набережной Виктории, — сглотнув осевший в горле ком, произнесла Инеж заплетающимся языком, чтобы тут же договорить, прояснить ситуацию, озвучить то, что он меньше всего хотел слышать, пускай и ожидал именно этого: — Она предлагает забрать меня и перенаправить в Непал. Прямо… сейчас. Лицо Каза не дрогнуло. Он сам — тоже. Он просто застыл напротив, нечитаемо созерцая её, вспоминая, как ещё в семнадцать на его смешанный с просьбой приказ не ускользать она ответила, что это то, что получалось у неё лучше всего. Теперь Каз в полной мере осознавал, насколько это правда. У Инеж возмутительно филигранный талант ускользать от него. «Скажи ей отказаться», — шептали злые языки, теснившиеся в черепной коробке. «Скажи, что самолётом будет лучше». «Придумай аргумент, чтобы она осталась». «Ты ведь умеешь». А Каз умел. Плутовства ему было не занимать, и придумать для Инеж вескую причину остаться в Лондоне дольше ожидаемого по сложности где-то на одной ступени с вырыванием глаз ножом для устриц. И потому, выждав немного, он сказал: — Я подвезу тебя. Он сказал это с излишней отстраненностью, будто кутая замершее в ночной нереальности помещение в метафоричный мертвецкий холод. Реакции Инеж он так и не увидел. Замерла ли она, потрясённая его спонтанным предложением, — хотя он сделал достаточно, чтобы любое проявление доброты она не воспринимала с неверием — или же кивнула, с безмолвной благодарностью принимая его помощь, Каз так и не узнал. И не попытался: голова оказалась занята другим. Он мельком посмотрел в окно, на груду сверкающей во мраке влаги. Дождь мелкий, невинный в сравнении с тем ливнем, под которым меркли краски столицы в день, когда Инеж переночевала в его квартире. И всё же Каз, будучи не глупым и не способным даже глупым притвориться, знал: она решит воспользоваться предложением Сонам. А отпустить её под дождь саму, когда у особняка припаркована его машина, он не мог. — Я… я не уверена, — промямлила Инеж, и он удивлённо обернулся к ней, глядя на то, как она превращалась в изъеденную сомнениями девочку. — Там… на корабле… там ведь не только Сонам, там и другие члены экипажа, которые не были в тот день с нами в штабе, но могли там быть. Как я… как… — она вздрогнула, и нечто в её взоре просило, молило о защите. — Как я встречусь с ними? — Поднимешься по трапу на корабль и поздороваешься, — прямолинейно ответил он. — Каз, — с лёгкой укоризной окликнула его Инеж, обхватив себя за дрогнувшие плечи. — Ты не понимаешь? Они тоже могли стать жертвами моей ошибки! Их подруги пострадали из-за меня. Каз не изменился в лице, выслушивая её короткую тираду. — Если собираются плеваться ядом, пусть покинут «Призрака», — твёрдо процедил он, наклоняясь, чтобы захлопнуть её чемодан. — Ты собрала команду. Да, с помощью Шпекта, но по большей части всё сделала ты. Корабль твой с самого начала, и мне всё равно, что ты отдала его Сонам. Я выбил его у Уайлена для тебя, и если кто-то из этой шайки считает, что имеет право требовать твоего полного исчезновения с палубы, то пусть сам ищет другое судно. — Но ведь… — попыталась воспротивиться Инеж, но замолкла сразу, как он взялся за ручку чемодана и выкатил его из комнаты. — Ты ведёшь себя так, будто их присутствие на корабле делает тебя незваной гостей. Запомни, — Каз намеренно задержался у порога, чтобы докончить мысль и быть услышанным, — если кто-то из них захочет обвинить тебя, то он сделает это независимо от того, появишься ты на борту или нет. Поэтому собирайся и прихвати на всякий случай зонт. Спор на этом подошёл к концу, но через несколько минут Каз начал искренне сожалеть об этом. Они спустились к Porsche довольно скоро. Отъехали от особняка, погрузившись в голосистую суету ночного Лондона — тоже, но всё это время Инеж сидела молча, глядя куда-то в окно. Каз тоже не предпринял попыток заговорить, но поначалу хотелось свалить всё на занятость дорогой и потугами не угодить в автокатастрофу. Позже он свалил всё на отсутствие темы для разговора. Он так и не нашёл настоящей причины, или же нашёл, но не захотел признавать её истинной. По стёклам ползли и исчезали за полем зрения водяные бусы, разбивающиеся на сонм бесцветных серебрящихся клякс. Огни витрин и фонарей отражались и растягивались в них пёстрыми разводами, обращая город в химерное, гипертрофированное полотно, лишённое чётких контуров. По ночам, помнится, Лондон всегда выглядел обманом, местами напоминая ненавидимую властями Бочку. Мгла таила в себе облупленные стены, грязь, воющих под окнами бездомных, мусор, превращая столицу в прельщающую, якобы лишённую пороков ложь. Под мерный гул двигателя Каз осознал, что впервые за долгое время поймал себя на мысли, что после отъезда Инеж Лондон снова станет просто Лондоном. Примитивным макетом, состоявшим из набора улиц, зданий, сделок и грабежей, в большинстве случаев заканчивающихся выстрелом в висок. Зрачки опрометью устремились в сторону, чтобы увидеть её. Чтобы отметить: она сидела ровно, как истинная акробатка, затерянная в сгущающейся синеве, но чересчур ровные плечи выдавали её напряжение. Страх Инеж вычислить не сложно: последствия своих проступков и последующего осуждения далеко не каждый любил встречать. Ещё меньше люди готовы были столкнуться с ними. Каз снова переключил внимание на дорогу. В отличие от неё, он давно перестал искать оправданий в ватаге взглядов и лишённых смысла слов, но Инеж всегда была устроена иначе. Возможно, именно поэтому она до сих пор оставалась человеком, а не тем уродством, в которое превратился он сам. Мысль, однако, вышла неприятной. Настолько, что Каз отбросил её. Или же причина в том, что в прорехах между чернеющей древесной листвой мелькнул силуэт «Призрака»: тёмная полоса Темзы поблёскивала между зданиями, а чуть дальше, за рядами фонарей, угадывался силуэт корабля, за короткий срок ставшего легендой и костью в горле работорговли. Каз задумался о том, что до этого момента какая-то часть его смехотворно надеялась на отсрочку. Запоздалое сообщение от Сонам о поломке, изменение маршрута — что угодно, но надежды оказались пусты: корабль там, перед ними, в паре метров, и внутренние часовые стрелы отсчитывали секунды до той минуты, когда «Призрак» захватит Инеж и отплывёт настолько далеко, что он даже очертания его больше не увидит. Каз сжал руль крепче, припарковавшись недалеко от причала. Остановившись — разжал пальцы и заставил себя не издать страдальческий вздох. «Не веди себя так, будто ты тут жертва, болван». Они вышли из машины, тут же столкнувшись с тщедушным холодом ночи. Лондон был в своём репертуаре: не щадил, когда речь заходила о погоде. Чемодан из багажника Каз вытаскивал неторопливо, стиснув ладонью ручку. Колёса стукнулись о прочный бугорок земли, и Инеж потянулась, чтобы ухватиться за него. Всего секунда, как они нечаянно соприкоснулись, кожей к коже, но никто из них не оказался на грани синкопа. Каз промолчал о случившемся, не явив никакой реакции, но неожиданно вскинулся вопрос: взяла ли она его перчатки или забыла в особняке? Кажется, он всё-таки видел их где-то на дне чемодана. «Или показалось», — подумалось ему. Откинув непрошеные мысли, Каз проводил её до причала. Фонари залили земную гладь янтарём, дождь всё льнул к округе, падая с небес, и сжатость Инеж становилась всё более ощутимой. Каз подумал, что ещё немного, и она станет обоюдной. Они остановились в паре шагов от «Призрака». В тотчас упал трап, громыхнув по окрестности, и с палубы им весело помахала Сонам — юная непалка, столько лет преданно носившая титул правой руки капитана. Каз же безрадостно отметил, что отныне она будет зваться капитаном, что мечта, однажды принадлежавшая Инеж, теперь возляжет на плечи и судьбу другой девушки. Инеж же, думая явно о другом, полуобернулась и возвысила к нему взор. — Каз, — тихо слетело с неё, но даже в слабом дождевом шуме он мог услышать её. Каз не знал, что делать. Не знал, что от него ожидалось. С его-то бреккеровской характеристикой вполне ожидаемо, что он развернётся и уйдёт сразу после сухого «прощай», но это то, что Каз отвергнет с самого начала. Полагалось ли ему обнять её, неважно как: неловко или так крепко, чтобы ломило рёбра? Тупиковая ситуация. С появлением Инеж их стало слишком много в его жизни. — Я хорошо провёл с тобой это время, — ровно выдал Каз, спрятав руки за спиной. — Надеюсь, ты тоже. Инеж кивнула, отчего-то при этом потускнев. И эта смена настроя на грани его личного возмущения, скрестившегося с чистейшим непониманием. От него ждали чего-то другого? Более искренних слов, более смелых действий? — Я тоже, — подтвердила Инеж, и голос вразрез со взглядом звучал куда увереннее. — Я надеюсь, что вернусь в Лондон скоро… хотя и не могу обещать ничего. — Я буду ждать тебя, — обещанием. И Инеж смотрела на него в ответ так, будто благодарила за это ожидание. — Тогда до скорого, Каз, — мягче произнесла она, бесшумной походкой ступая к трапу. — До скорого, Инеж, — потерянно ответил он, неотрывно следя за тем, как она срывала расстояние до корабля и увеличивала — от него. Каз неспешно отвернулся, впиваясь взором в припаркованный Porsche. Надо доковылять до машины. Надо сесть на неё и вернуться в свою вечно пустую квартиру. Надо сесть за работу, чтобы занять себя числами и изучением записей с камер в игорных домах. Надо сделать всё, чтобы отвлечь себя от Инеж. Не думать о ней. О том, как долго он не увидит её. Абстрагироваться. Каз сделал шаг в сторону парковки. Тогда же и прервался, и машина вдруг встала за грань его мыслительной системы, как и всё остальное оказалось чем-то эфемерным, полузабытым. Вопреки всему, в чём он себя убедил за затянувшиеся в стылую вечность секунды, Каз круто развернулся обратно. — Инеж! — вырвалось с него резче, чем он мог предположить. Удивлённая, Инеж обернулась на звук своего имени. Дыхание Каза ускорилось. Сердце забилось с той неумолимой скоростью, которой он ещё не ведал рядом с ней ни разу с того злополучного дня, когда он латал ей раны в «Гельдреннере». Каз рывком сократил дистанцию между ними, так и не дав ей внятных объяснений. Не прозвучало ни слова. Не пролетело ни единой мысли. Существовала только действительность. Действительность, в которой его руки опустились ей на плечи, и сам он привлёк её к себе, бесцеремонно и с излишней смелостью вовлекая в их первый за все годы поцелуй.
