Глава 10. «Когда исчезают звуки».
22 июня 2026 г., 18:55
Инеж
С неё соскользнуло только задушенное восклицание, в первую секунду утопленное суетой дождя, а в следующую — поцеловавшим её Казом. Поцеловавшим глубоко, с жаром, пусть на его губах и оседал холод водянистых капель. Сам поцелуй на вкус получился холодным, как резкое дыхание осени, но схвативший её в свои тиски мороз удачно контрастировал с теплом прижавшегося к ней тела. Каз прижал её к себе ещё крепче, обхватил плечи, приподнял за подбородок, а она… Сдвиг по фазе. Она ответила. По выработанному рефлексу или собственному желанию — не вычислит, даже если предаться самокопаниям на ближайшие недели, но факт в том, что всё в этот момент происходило по-настоящему: Каз целовал её, и захмелевшее сознание подталкивало ответить ему. Прикусить его нижнюю губу, захватить кончиком языка застывшую на бледно-розовом завитке водяную бисеринку, почувствовать бесконечный холод, а с ним — и жар, воспламенивший её нутро, зажёгший в ней скопление фитилей. Он был так близко. Он был таким реальным. Инеж столько раз представляла себе это прежде, прокручивала это мгновение в голове, прежде чем зардеть и отбросить, что сейчас практически не верила своим ощущениям. Рассудок, подумалось вскоре, вновь злорадно забавлялся с ней, рисуя поверх действительности нечто одновременно желаемое и страшащее, сокровенное и такое примитивное. Но иллюзии не бывали настолько подробными. У них не было холодных губ, не было дрожащих пальцев, неровного раскалённого дыхания и измороси, опадающей на виски крохотными перлами. У них не было Каза. Каза, который отстранился с громким задыхающимся выдохом, отпрянул совсем немного, всё ещё удерживая её за плечи, нависая над ней, возвращая все звуки, которые сам же и отобрал своим пылким порывом. Посмотрел на неё глазами, обратившимися в два карликовых чёрных солнца. Посмотрел поражённо, взволнованно, будто и не он был инициатором случившегося, и Инеж уверена: она смотрела на него точно так же, созерцая картину, свидетелем которой ещё ни разу не была. Лютиково-жёлтый свет напоминал сакральный обод, светившийся вокруг головы Каза. Кончики его волос сверкали блеклой желтизной, и ярко искрилась в том ореоле мелкая морось, бесконечно струившаяся из грифельных небес. Красивый и проклятый. Он напоминал ангела, хотя являлся истинным демоном. Демоном, пришедшим за возмездием ещё в детстве, в котором их пути не сошлись, но позже, устав терзать врагов и должников, стал дьявольщиной её персонального ада. Нелепые штампы, но каким-то образом они подходили ему. — Инеж… — так тихо, так громко, так сметая её перечнем парадоксов, которые ей не в силу было воспринять своим больным контуженным разумом. Она не смогла найти слов, чтобы ответить. Даже его слова — и те будто за стеной, заглушаемые грохотом её дыхания. — Кхм-кхм! — послышалось сзади. Инеж шелохнулась и дёрганно повернула голову на покашливание, чтобы тут же увидеть Сонам. Минуту — или сколько времени прошло? — назад улыбавшаяся, теперь она выглядела слегка смятенной, понимающей, что увидела сцену, в которой не требовались зрители. Остальные члены экипажа поспешили учтиво отвести взгляды, якобы ничего и не увидев. — Кап… Инеж, ты идёшь? — неловко спросила Сонам, точно так же неловко и улыбнувшаяся. Всполошившись и поздно осознав, что они все видели всё, Инеж растерянно посмотрела сначала на Каза, затем на Сонам, а после снова на Каза. И снова, силясь подобрать слова, на Сонам. — Д-да, иду! — пролепетала она беспомощно, чтобы через секунду вновь обернуться к Казу. — Я… я пошла, Каз! Увидимся… однажды, — Инеж не хотела говорить «однажды», она не хотела вообще говорить о том, как скоро или как поздно вернётся в Британию, но оно вырвалось из неё случайно, на автоматизме. Полагалось, что Каз омрачится. Но, по всей видимости, случившееся взбудоражило и его, хоть виновником торжества и был он сам. — Иди, не намокни, — торопливо бросил Каз, махнув, чтобы она пошла к кораблю. Если Инеж и отвернулась и устремилась к трапу «Призрака» со скоростью молнии, забыв, как боялась встретиться с командой, то только для того, чтобы Каз не увидел багряный румянец на её щеках. Но взойдя по сходням и одной ногой уже ступив на палубу, она ощутила, как разверзся в ней недавний страх. Как съёжилось сердце, готовясь к презирающему молчанию и осуждению, вскипающему в отворачивающихся взглядах. Немыслимо, как и утверждал Каз ещё в особняке: она на своём корабле, том самом, о котором она мечтала, который он подарил ей вместе со свободой, о которой она так грезила, но теперь она на нём чужак. Она та, кто стал незваным гостем, пускай лет шесть и славилась на этом борту главарём. И Инеж не знала, лучше или хуже, что никакого осуждения она здесь не нашла. Всё было наоборот: команда, казалось, была рада её видеть. — С возвращением, капитан! — воскликнула Бинита. — Мы тебя так долго не видели, всё через Сонам узнавали, — продолжила за подругу Имани. — Да, ты бы хоть сказала нам, что с тобой всё хорошо. — Капитан, честно, мы не подсматривали… — …после первых четырнадцати секунд. Инеж так хотела, чтобы они замолчали. «Почему вы зовёте меня капитаном?» «Я не капитан. Я больше не главная здесь». «Пожалуйста, прекратите говорить так, будто я была вам достойным лидером». Она чувствовала себя самозванкой. Лгуньей — по множествам причин. Потому что она не была капитаном, не была лидером, но упрямо носила это звание шесть лет. Потому что теперь молчала, когда они, чудом спасшиеся от участи быть изнасилованными по её вине, нарекали её титулом, от которого она добровольно отказалась. Сорвала с себя, бросила Сонам, едва ли не сплюнув: «вот тебе, забери это проклятье!» Сонам, тем временем, уже убрала трап, пока Линдиве разбиралась со швартовыми коммуникациями, а Набини укладывала в аккуратные бухты плотную плетёнку бечевы, полминуты назад привязывающей «Призрака» к причальным тумбам. Отчалить корабль считалось прерогативой капитана, но на их палубе всегда, ещё с первых дней, царило равенство, которому Инеж обучила экипаж, и потому двигателем и штурвалом занималась уже скрывшаяся в рулевой рубке Рачана. «Призрак» качнулся и тронулся с места, и казавшаяся разлитыми чернилами вода шелохнулась вокруг массивных сводов корабля. Инеж резко обернула взор к причалу, становившемуся всё дальше и дальше. Выждав немного, взвешивая все «за» и «против», выбрала третье: бегло ринуться прямиком к корме, припасть к ней и следить за мелькавшей вдали тёмной высокой точкой. Ощущение, что Каз ждал от неё именно этого. Он тоже стоял там, не спеша вернуться, даже когда корабль отплыл на приличное расстояние. Стоял там, исподволь поглощаемый рябым туманом, провожающий её взглядом, и пребывающая на уплывающем корабле Инеж никогда не узнает, что случилось раньше: «Призрак» скрылся из виду и затерялся в серебряной хмари или Каз, устав ждать, ушёл, оставив причал одиноко пустовать после случившегося. «Я не попрощалась с парнями», — виновато встрепенулось, когда она вспомнила о Джеспере и Уайлене, но куда больше походило на попытку перекинуть мысли в другое русло. Выдох прорвался с её рта на волю тихо, но судорожно. Инеж потянулась пальцами к губам, касаясь, вспоминая, ловя осевший на них жар. Каз поцеловал её. Каз поцеловал её. От подтверждения факта сбивчивыми мыслями сердце то стучало через раз, то содрогалось так, что рёбра грозились затрещать и разломиться, раскинуться по разные стороны орлиными крыльями. Произошедшее не плод её воображения, не галлюцинация, ощущение рук Каза на плечах подкрепляло осознание. «Как резкое дыхание осени…» — повторила Инеж про себя сравнение, вскинувшееся почти сразу, как Каз притянул к себе и поцеловал её. Повторила, вновь и вновь перебирая в памяти каждую секунду, разбирая её, то пугаясь, то поглощая, метясь из одного чувства в другое, диаметрально противоположное. Путаясь, сбиваясь с пути, и в итоге стоя у двери опустевшей приватной комнаты борделя, пусть в реалии вокруг — пустошь тёмных морей и светло-лазоревая зыбь на тихих водах. Интересно, о чём думал сейчас Каз? Какие мысли стелились ему вдогонку, если вспомнить, что он и сам был взбудоражен случившимся? Так ли он, как она, укладывал пальцы на губы и вспоминал, сосредоточенно глядя в одну непримечательную точку? Втянув в лёгкие запах ночи, отдававший призрачным ароматом петрикора, Инеж прижала стиснутые ладони к груди. Студёный английский ветер подул на лицо, обдав морозом, и в уголках мутных глаз засеребрилась щипавшая склеру влага. Поле видимости размазало в неудавшуюся акварельную картину, состоявшую из чёрного и синего. Она помолится, чтобы Каз вернулся удачно. Куда именно — неважно, хотя ей больно думать, что куда бы он ни пошёл, его везде встретит оглушительное одиночество. Она помолится, чтобы он не думал об этой ситуации так глубоко и сконцентрировался на дороге. Помолится, чтобы пустота, каких бы размеров та ни оказалась, не досаждала ему в дни — месяцы — её отсутствия. Инеж опустила глаза на елозившие треугольные волны, и во взгляде мелькнула смута. Она уже не думала о том, когда вернётся в Лондон и как Каз перенесёт настолько долгое время порознь. Теперь её интересовало, как она заговорит с ним, не думая о том, как он остервенело сорвал с себя ещё один шмат брони. Недели две назад они только обсуждали, что хотели двигаться дальше, чтобы быть друг с другом, чтобы получить шанс на общее счастье, но Каз двинулся так размашисто, таким широким шагом, что Инеж не успела ни сделать вдох, ни выпустить выдох. Отвернувшись от моря, она посмотрела на экипаж. Что ж. Эта встреча с самого начала была чем-то неминуемым. — Я… — Инеж поздно подумала, что лучше бы было вообще не говорить, молчать, но на то и поздно: они все — до единого — смотрели на неё. — Я рада… видеть вас. «Рада видеть выживших и не побитых». Кто-то поспешил нарушить молчание: — Мы тебя тоже, капитан! — радостно выкрикнула из толпы Зури. Капитан. Снова. Инеж думала, что не было смысла напоминать им, что капитаном «Призрака» звалась теперь вовсе не она. В любом случае, как она могла отвергать версию, что всё это — сплошная игра на публику? Возможно, мысленно они уже уготовили ей котёл в Нараке, а ей оставалось лишь сделать вид, будто она ни о чём не догадывалась и что прижатая к лицу подушка во сне — это величайшая подлая неожиданность, которую она точно ни от кого ждала. Инеж только подумала о том, что Каз всё же расстроится в таком случае. Позже она подумала, что надо бы думать поменьше. — Я пойду, проведаю Сонам, — проговорила Инеж, проходя мимо шеренги девушек, которых она когда-то собрала в команду и вела за собой, а отныне позорно шла напоминанием, что когда-то вполне могла стать для них гибелью. — Она в каюте, — доложила Бинита, тряхнув тёмными дредами. Инеж кивнула, якобы самой не догадываясь. — Хорошо, — бросила она, больше бормоча, чем говоря, и радуясь тому, что вход в каюту располагался с другой стороны от экипажа. Скользнув в тени, отбрасываемые парусами, Инеж застыла у порога в капитанскую каюту. «Капитанскую». Со смешком. Горьким до невозможного, пусть она немо открещивалась от этого статуса, когда ей всё пытались его незаслуженно приписать. Это больше не её корабль. Не её путь. Боги были благосклонны к людям, но жестоки к ней: они задумали спасти порабощённых женщин и детей, создав «Призрака» руками отморозков Бочки, и воспели ей мечты, породили их из бреши, подспудно делая её пешкой в этой игре. Её ролью было лишь собрать команду, вбить им под кожу идеологии, которыми она сама грезила, а через годы с позором уйти в отставку и передать бразды своей приближённой. Из Сонам наверняка лидер получится лучше, чем из неё. Стараясь размышлять об этом меньше, Инеж постучалась. Сначала её встретила тишина, полное безмолвие, в которой взвился рокот буйных вод. — Да, — неуверенно и смято прозвучало разрешение войти. Инеж не стала тянуть. Дёрнув за ручку двери, она вошла в потёмки каюты, тут же встречая склонившуюся над навигатором Сонам. Последняя, впрочем, смотрела на неё в ответ с вовсе не наигранным замешательством. — Инеж, — медленно выпрямился новый капитан. — Тебе… ты не должна стучаться. Она невесело усмехнулась. — Это попытка любезно выставить меня за дверь? — Инеж хотела, чтобы это звучало как шутка, но, напротив, прозвенело жалостливым упрёком. Сонам покачала головой, и пряди чёрных волос, вечно свисавших с причёски, забавно качнулись в такт ей. — Первое, что ты говорила всем, кто присоединялся к «Призраку», — она, хмурясь, замолкла, выдерживая паузу, и заговорила голосом замогильным, заговорщическим: — «мы все равны». Ты подчёркивала этим, что у всех в команде права одинаковы, независимо оттого, кок это или капитан. — У «Призрака» другой главарь. Я не знаю новых правил, — отрезала Инеж буднично. Сонам тягостно вздохнула, мельком посмотрев на навигатор. После — снова на неё. — Инеж, послушай, — заговорила она, обойдя небольшой стол и приблизившись к ней. — Ты назначила меня капитаном. Я веду команду, это да, но нас собрала ты. Научила всему ты. Поддерживала ты. Мечты и идеи нам подарила ты. Кроме того, ты освободила многих из нас из рабства. И что бы ни случилось в Тилбери, мы не можем зачеркнуть всё то, что ты вложила в нас. — Это не связано никак с тем, что правила могли поменяться. — Правила те же, — опровергла Сонам вполне серьёзно. — Никто не посмел их поменять. И я вижу, что проблема не в этом. Признайся, это Каз заставил тебя поплыть с нами, пока ты отбивалась? Инеж хмыкнула, отведя взгляд. — Отбивалась… не совсем то слово, — полушутя ответила она. — А какое то? — наигранно пытливо спросил у неё новый капитан. — Брыкалась? Дралась? Нечаянно ударила его с ноги в попытках удрать? — Сонам, — сдержанно прыснула Инеж. — Согласна. Я бы тоже не стала целовать девушку, которая буквально полчаса назад лишила меня наследия, поэтому эту жестокую версию откидываем. — Ты ужасна. — Я честна, — твёрже поправила её оттопырившая указательный палец Сонам. — И не забываем главное: я знаю, что этот корабль подарил тебе Каз. Он твой с самого начала, он появился благодаря твоим мыслям и целям, и это ещё одна причина, по которой я не могла принять обязанность лидера. Мне как будто отдали то, что мне никогда не принадлежало и не будет принадлежать. Это как если тебе король Карл на голову наденет диадему и скажет: «ну всё, теперь ты королева». К тому же, — пожав плечами, продолжала она лепетать, — я понимаю, что чувствует Каз по этому поводу. Озадаченно посмотрев на собеседницу, Инеж дрогнула. «Я знаю, что чувствует Каз по этому поводу». — Он… — и отбросила всё, заговорив чётче: — И что он чувствует, по-твоему? — Что-то вроде несправедливости и немного грусти, думаю, — предположила вслух Сонам. — Ты сама рассказывала, каким он был в то время, когда подарил тебе «Призрака». Люди вроде него направо и налево не разбрасываются такими подарками. Для него это всё что-то да значило. Инеж задумчиво посмотрела куда-то вниз, на свою обувь, на текстуру каютного пола. Она не задумывалась о том, что мог чувствовать Каз по поводу её передачи полномочий и корабля. Всё было таким сумбурным и неразборчивым, что места этим раздумьям не осталось, да и напряги она голову, то что бы решила? До какого вывода дошла бы, разрубая себе путь до его мыслей, до всей сущности Каза Бреккера, который вплоть до сегодняшних дней оставался для неё фигурой таинственной и не изученной? Если вспомнить, как на «Феролинде» он снизошёл до мольбы бросить все мечты о возвращении домой и охоте на работорговцев, корабль всё же был чрезмерно щедрым подарком. Он имел право разочароваться её уходом. Имел право посчитать её отставку плевком на свои старания. — Я надеюсь, он нормально перенесёт это, — изложила Инеж свои надежды. — И я. Как-то не очень хочется быть кем-то, на кого Грязные Руки будет смотреть исподлобья, — голос Сонам звучал немного напряженно, но, отбросив всё, новый капитан одарил её лукавой ухмылкой. — И всё же, что за перформанс он устроил на причале? — Так, всё, — отвернувшись, брякнула Инеж. — Нет, серьёзно. Я меньше всего ожидала, что вы поцелуетесь, хотя стоило ждать именно этого: он смотрел на тебя тем же взглядом, каким Нафиса во время диеты смотрит на пончики за витриной. Знаешь, так… любовно, с печалью в глазах, с тоской, охватывая взглядом шоколадную глазурь, красиво и сладко блестящую на обжаренном в тонне горячего масла тесте. — Не смей сравнивать меня с пончиком! — засмеявшись, возмущённо отдёрнула её Инеж. И всё-таки в какой-то степени ей стыдно перед командой за выкинутый Казом фортель. Да, улыбаться и восклицать об отраде при встрече с ней они могли хоть без конца, но и думать о своём, не связанном с той радостью — тоже. И Инеж не будет винить их, не будет сеять обиду за их презрение и злость, лишь упрекнёт себя, что им пришлось увидеть это после всего ею содеянного. «И что они подумали? Наверное, что-то вроде: «нас чуть не поубивала и загнала половину команды в больницу, а сама целуется с этим своим». Да, точно, так и подумали». Сонам активно закивала, соглашаясь с её утверждением. — Ты права, пончик из тебя никакой. Ты скорее недоделанный чуррос какой-то. Посмотри на себя, — и с этими словами Сонам намеренно скептично осмотрела её с ног до головы, точно строгая, но по-своему обеспокоенная мама или бабуля. — Ц! Даже акулы есть не станут — понюхают и разочарованно уплывут. Как новый капитан «Призрака», я приказываю тебе опустошить холодильник сразу, как вернёшься домой. Инеж фыркнула, сделав вид, что не вняла услышанному. — Как старый капитан «Призрака», я приказываю не приказывать мне. — Как новый капитан «Призрака», я приказываю не быть такой упёртой. — Как старый капитан «Призрака», я приказываю не придираться к моему характеру. — Как новый капитан «Призрака», я приказываю тебе поужинать. — Как старый капитан «Призрака», я приказываю сменить тему. — Как новый капитан «Призрака», я приказываю вернуться к теме ужина. Инеж страдальчески вздохнула, не в силах одолеть соратницу в этой словесной битве. Сонам ответила на её поражение милой и добродушной, но сдержанной улыбкой. — Вот и славно. Вайария как раз приготовила курицу терияки с рисом, — и добавила, явно довольная собой: — Скажу ей, чтобы тебе положила двойную порцию, и даже не думай спорить. Инеж посмотрела на неё сквозь прищур. — Как старый капитан «Призрака», я считаю, что новый капитан злоупотребляет своими полномочиями, — деланно строго подметила она. Сонам улыбнулась ей чуть шире. — Как хорошо, что я капитан и могу делать всё, что захочу, — самодовольно ответила она. Инеж с утрированным, скорее даже липовым недовольством покачала головой, но не смогла сдержать ответную улыбку. Сонам можно верить, в Сонам можно не сомневаться, как она делала это с остальными членами экипажа. Она была проста, но в то же время так яростно выделяющейся из всех. Может, потому Инеж и выбрала её сначала своей правой рукой, а после — и новым капитаном, который поведёт за собой уцелевший остаток экипажа? «Или потому, что она первая, кто вошёл в команду», — возразила про себя она. Это был, кажется, её второй рейд, на который Инеж выплыла под руководством Шпекта. Работорговцы в тот день бились остервенело и злостно, не желая лишаться улова и попадать за решётку, и ей не хватило каких-то десяти минут, чтобы явиться в трюм невольничьего корабля и успеть предотвратить случившееся. Торговцы людьми не редко ведь и сами насиловали рабынь, и тогда один из них, не сумев умерить похоть, жестоко надругался над пятнадцатилетней Сонам Мукхии. Инеж помнила: тогда, нырнув во тьму корабельного чрева, она увидела испуганно приникших к ящикам девочек, а на полу — сжавшуюся, дрожащую и не способную сказать ни слова непалку, истекающую кровью из истерзанной промежности. Сонам, как и ею, двигала жажда возмездия за себя и не ведавшую конца и края череду женщин с детьми, которых постигла и ещё могла постигнуть в будущем подобная участь. Но она смогла жить дальше, несмотря на свою трагедию. Сонам смогла найти того, кто зашьёт раны на сердце, кого можно любить вопреки тому, что она не подпустит к себе никого так же близко, как когда-то — того работорговца, воспользовавшегося её слабостью и юностью. В отличие от неё. Она кашлянула, посмотрев за спину собеседницы. — Я хочу переночевать тут… если ты не против, — поспешила Инеж перейти к чему-то более важному, чем обсуждение её худобы. Сонам сразу изменилась в лице. — Тут? — она повернулась, чтобы посмотреть на гамак, оставленный на случай, когда капитану приходилось засиживаться за бюрократией до самой ночи и не оставалось сил доползти до кубрика. — Ты сейчас серьёзно? — Вполне, — кивнула Инеж без намёка на шутку, пройдя мимо Сонам. — И вплоть до возвращения я хочу ночевать в каюте. — До возвращения? — всполошилась обернувшаяся к ней Сонам так, будто над ней издевались. — Ты что, забыла, сколько плавать до Калькутты? — Помню. Почти месяц, — невозмутимо ответила она. — И ты собираешься всё это время провести на этом гамаке? — скривившись, уточнил новый капитан. — Да, — не медлила Инеж с ответом. От неё не укрылся страдальческий, слегка разочарованный вздох Сонам. — Как знаешь, — не стала она спорить, вновь развернувшись и пройдя к выходу. — Я пойду, принесу тебе ужин. Но на будущее, — Сонам ненадолго прервалась, и Инеж чувствовала, как новый капитан сверлил её взглядом, — девочки были бы рады, заночуй ты с ними в кубрике. Как в старые-добрые времена. — Пожалуйста, возьми с собой и солонку. Вайария обычно солит так, будто не собирается влюбляться. Инеж услышала, как захлопнулась дверь. В хлопке этом досады куда больше, чем во всех словах и взглядах, которые она успела услышать и словить на себе. Она не жалела. Почти. Какая-то другая часть, сокрушенно оплакивающая прошлое, подталкивала её в кубрик. Инеж старательно давила её, не слыша, не слушая. Взобравшись на гамак, она удобнее устроилась, утыкаясь лицом в грубую парусину и желая, чтобы в ближайшие часы — а лучше дни — её не тревожила ни одна мысль. О какой бы насущной проблеме она ни думала, всё вероломно перерастало в боль и нескончаемые сожаления. Она могла подумать о Казе, о том, что случилось между ними, но тогда воспоминания о «Зверинце» и ощущения чужих блудливых рук становились неотвратимыми. Она могла подумать о «Призраке», но тогда Инеж будет прокручивать то, что была лишь пешкой для создания чего-то великого. Каз бы отрицал. Каз бы сказал, что она глупая, раз так думала. И, может, он был бы прав. Вот только сейчас Инеж, безучастно ожидающей Сонам с её треклятым ужином, было всё равно. Впереди её ждало больше двадцати дней в окружении океанов и морей, и она знала: эти дни она внесёт в воображаемый список самых тяжких из тех, которые ей приходилось переживать.* * *
Как сильно и преданно Инеж когда-то любила свою борьбу против работорговли, настолько же она ненавидела — точно так же, сильно и преданно — странствовать на корабле по абсолютно одинаковой, не ведающей изменений синей пустыне Атлантики и Средиземноморья. Запахи мокрых камней, водорослей и соли взвивались над волнами, оседали в лёгких, въедались в них так цепко, что уже на десятый день тянуло сморщиться и зажать нос. В своё время Инеж едва перенесла обратный путь на «Феролинде», — иногда думая, что по пути до Норвегии ей повезло отключиться на три дня — и три недели на «Призраке» чудились самыми чудовищно-скучными сутками. «Может, прыгнуть туда и подраться с акулой, которая решит съесть меня? — в уме критично поразмыслила Инеж, когда они уже проплывали Суэцкий канал и двигались в сторону Индийского океана. — Хоть что-то интересное будет… Нет, всё-таки море — не моя стихия». «Как мило, что ты поняла это спустя шесть лет», — прозвучало в голове. Почему-то насмешливо-спокойным голосом Каза. Инеж вспомнила шероховатость каната под голыми, свист ветра в ушах, гул в сердце от осознания, что земля где-то там, далеко-далеко, и что один неверный шаг мог запросто стоить ей шеи и позвоночника. Она бы всё отдала, чтобы покинуть «Призрака» и оказаться на акробатической площадке, которую дядя с папой смастерили для неё и кузенов. «Но я здесь в последний раз», — напомнила себе Инеж с тоской. Она больше не ступит на свой корабль. Да и разве он её после того, как она сама открестилась от амплуа предводителя? Сколько бы Каз и Сонам ни убеждали в обратном, ни напоминали, кому подарили «Призрака» с самого начала, Инеж больше не сможет назвать этот корабль своим. — Земля вызывает капитана, — весело пролепетала появившаяся из ниоткуда Зури. — Мм? — лениво промычала Инеж, уже не омрачаясь, что её продолжали строптиво звать капитаном. Сонам говорила что-то о преданности, но она отказывалась слушать. — Мы уже почти в Индийском океане, — радостно провозгласила замаячившая по другую сторону Инеж Рачана. — Да, осталось всего-то плюс-минус десять дней до Калькутты, — продолжила за подруг и Набини. Инеж возвысила глаза к кристально-чистому небу. «Плюс-минус десять дней…» — страдальчески взвыла она, не понимая, откуда у девочек столько радости и энтузиазма. Вот уж точно кому судьбой уготованы морские странствия! — Ты всё подготовила для перелёта? — участливо поинтересовалась Рачана. — Да, — ломанно ответила Инеж, за прошедшие сутки так и не научившаяся чувствовать рядом с экипажем те же комфорт и непринуждённость, какие дарила ей Сонам. — Паспорт? А билет уже есть? — не унималась Набини. — Девочки! — раздался строгий голос подошедшей к ним Сонам, и троица тут же обернулась на зов капитана. — Не начесались языком за все эти дни? Займитесь лучше делом, пока я в хорошем настроении. Зури фыркнула, гордо вздёрнув носик. — А мы и так делом занимались! Вон: проверили крепления на шлюпках и аварийные жилеты, помогли механикам с инвентаризацией, помогли с навигационными сводками и отдраили половину палубы. — И полчаса спорили, кто будет драить её, — шикнула на неё Сонам. — Но ведь отдраили же! — выпучив глаза, заголосила Зури. — Хорошо. Раз так, то ты домоешь и вторую половину. А вы, — обратилась она уже к Набини и Рачане, пока их подруга, недовольно пыхтя, шла на квардертек за шваброй, — идите помогите Линдиве приготовить завтрак, если не хотите найти комок волос в утренней шакшуке. Те зафыркали недовольно, и проходившая мимо Набини даже не постеснялась показать капитану язык. Инеж чуть нахмурилась, следя за этой сценой. «Со мной они себя так не вели», — отметила она, посчитав чистейшим нарушением субординации такое обращение с капитаном. Хотя, если вспомнить, то и она не вела себя с экипажем так, как это делала Сонам. — Ты слишком строга к ним, — поделилась Инеж с ней своим замечанием. Но собеседница только покачала головой. — Ты была слишком мягкой с ними, — возразила Сонам. — О, надо же. Теперь ты критикуешь мои методы командования, — угрюмо отрезала Инеж. — Нет-нет, не подумай, ты была отличным капитаном. Я бы не стала той, кем стала, если бы не ты, — поспешила исправиться Сонам, видимо, словив себя на том, что ляпнула совсем не то. — Просто мне всегда казалось, что экипажу не хватает немного… жёсткой руки, что ли? Мне нравились твои методы. Нравилось, как ты сближала нас, как делала нас семьёй, но у меня другие взгляды на то, как должна выглядеть команда. — Всё хорошо, Сонам. Тебе не стоит оправдываться, — вздохнула Инеж, вновь окинув взором корки суши, создававшие собой Суэцкий канал. Ещё не хватало, диктовать капитану на его же корабле, как ему вести себя с подчинёнными! — Я не оправдываюсь, — надулась та, и Инеж искренне попыталась скрыть смешок в кулаке. Временами Сонам казалась истинным лидером, единственным человеком в команде, которому она могла доверить всё, но порой она умело напоминала ей, что всё же была младше. Ей двадцать один, но иногда для Инеж эти двадцать один ощущались как те же пятнадцать, в которые Сонам попала на борт «Призрака» и стала его первым экипажем. — Да-да, ты не оправдываешься, — якобы серьёзно согласилась она, усмехнувшись. — Не-а. — Ага, — закивала Инеж медленно, осматривая округу. Ещё приблизительно десять дней. Она бы убила за возможность пройтись по земле и ощутить землистую почву под ногами. — Ты так и не поменяла ничего в каюте. — Я не собираюсь менять то, что ты строила… кроме стиля командования, — поспешно добавила Сонам последнее. — Ты имеешь право поменять. Каюта теперь твой кабинет, — мягко напомнила Инеж. — Всё равно нет, — твёрже отказалась та. — Тогда от тебя там ничего не останется, кроме воспоминаний, а это неправильно. Сколько мне ещё говорить, что я не могу стереть тебя из стен «Призрака»? Да ради всех четырёх рук Шивы, ты ведь и есть Призрак! Корабль назван в честь тебя. — Ты бы могла поменять название, — флегматично, как само собой разумеющееся, произнесла Инеж. — Нет, не могла бы, — в ту же секунда вспыхнула Сонам, возмутившись. — Люди помнят «Призрака» и почитают его. Раз нет той, которая первой выпустила этот корабль в моря и океаны, пусть здесь всё останется так, как она его обставила. Инеж сдалась, признав, что куда легче согласиться и в этот раз, чем спорить. — Ладно, — приняла она с достоинством своё поражение. — Всё равно когда-нибудь я бы передала управление кораблём и командой кому-то другому, чтобы зажить спокойной жизнью, просто я не думала, что это случится так скоро. Сонам хмыкнула, мазнув взором по лазурному безоблачному небу. — Скоро… шесть лет прошло, — напомнила она. — Я планировала разбивать надежды работорговцев как минимум пятнадцать. Сонам разомкнула губы, чтобы что-то незатейливо ответить, как вдруг прервалась и запыхтела не то от негодования, не то от недопонимания. Инеж же почувствовала, как её плечо отодвинулось от плеча капитана, и уже скоро между ними очутилась голова заинтересованно глядевшей на них Анджали — самой младшей и низкой на борту. Помнится, увидев её, Каз в своей стылой манере удивился, что кто-то мог быть ниже Инеж. — А о чём вы тут говорите? Можно с вами? — заулыбалась Анджали. — От работы отлыниваешь? — подозревающим голосом обратилась к ней Сонам. — Кто сейчас составляет список медикаментов для закупки, м? — Но ты тоже ничего не делаешь, — по-детски надулась девчонка, и Инеж, не удержавшись, прыснула. Сонам же посмотрела на шкодницу взглядом аки недовольный родитель. — Я веду важные переговоры с капитаном Гафой, маленькая нахалка. Всегда хотела выкинуть тебя к акулам, да жалко им зубы грудой костей ломать. — Я не костлявая, — возмутилась обиженная Анджали. — Шагай давай. Скажи Бастет, что я скоро подменю её за штурвалом, только не докучай Инеж, — тихо топнула ногой Сонам, выпроваживая маленькую грубиянку, и вальяжно следуя за ней. Лишь пройдя пару шагов, она обернулась через плечо и подмигнула ей. Инеж заставила себя выдавить улыбку, хоть и догадывалась, что та вышла скорее вымученной. Несмотря на дискомфорт, испытываемый от нахождения рядом с девушками «Призрака», она была не прочь избавиться от множащегося наваждения их будничной болтовнёй. Порой они напоминали ей ораву дурашливых, вечно непринуждённо и легко живущих детей, некогда вырванных из тенёт рабства, преданных ей намного, намного больше, чем она заслуживала того. Напряжённо сжав губы, Инеж повернула голову. Как раз вовремя, чтобы увидеть в паре метров от себя ворчливо бубнившую под нос все существующие проклятия, злобно драившую палубу Зури. Поразмыслив немного, тысячу раз спросив себя, насколько удачной идеей это будет, Инеж прошла к ней. Сонам бы сказала, что она забивала голову глупостями. Потому она спрашивала не у неё. — Зури, — позвала Инеж юницу, и та вздрогнула, не услышав ни её шагов. — Прости, — спешно извинилась она за свою извечную спонтанность. — У тебя найдётся для меня минутка? — Конечно, капитан! — враз засияла отбросившая швабру Зури. — Я не… — и не договорила, даже на мрачный вздох не сорвалась. — Я хочу спросить у тебя кое-что… очень важное. Я уверена, ты знаешь. — Я надеюсь, что знаю, — отрапортовала девчонка. «И я надеюсь на то, что ты знаешь», — подумалось Инеж. И вслух она сказала другое: — Как сейчас девочки, которые были на врыве в Тилбери? — спросила Инеж. Всё воодушевление и боевой азарт улетучились с Зури, и юница, которая раньше спешила первой ответить на её вопросы, потупила взгляд. — Сонам не хочет, чтобы я рассказывала тебе, — виновато призналась она. Инеж шумно втянула в лёгкие воздух, резко выпрямившись. «Она и здесь всё предусмотрела?!» — взъелась она незримо для Зури. — Я не могу заставлять тебя пойти против приказа предводителя, — как можно убедительнее и осторожно обратилась к ней Инеж, — но ты называешь капитаном и меня. Всё ещё, хотя я отказалась от этого звания. Может, ты бы могла рассказать мне правду? Это жестокий, но вынужденный ход. Зури, однако, сама заставила её на него пойти. Застигнутая врасплох, девчонка пару раз открыла и закрыла рот, точно выброшенная на сушу, извивающаяся в предсмертных судорогах рыбёшка. — Они… они в плохом состоянии, — наконец, подумав, остановилась Зури на решении сознаться ей, и Инеж окатило ледяной водой от услышанного. — Больница вылечила их, физически они уже почти целы, но морально… — она покачала головой и отвела взгляд. — Я боюсь за них. Я не знаю, что с ними будет. Никто не знает. Я слышала, как Сонам говорила по телефону с кем-то из врачей. Хуже всего Раджиме: она сходит с ума и часто просыпается от кошмаров со страшными криками, из-за чего будит и других пациентов, почти ни с кем не говорит. Её думают перевести в психбольницу, если состояние не улучшится. Чем больше Зури говорила, тем сильнее укреплялось понимание Инеж, почему Сонам старалась утаить от неё правду. Вот оно, какое, чувство вины. Во всей красе, выплеснутое на всё её существо отвратительно-алыми разводами, распространяющееся по ней раковой бесовщиной. Инеж вспомнила, как, выйдя из больницы, поклялась доплатить за лечение пострадавших в тилберийской вылазке, отдав последнюю копейку на их исцеление. «Это меньшее, что я могу для них сделать», — прокомментировала она тогда свой поступок. Но это не меньшее. Это — ничто. — С… спасибо, что сказала, — рвано произнесла Инеж, отвернувшись. — Капитан… — просипела за ней девочка. — Я не капитан, Зури. Я не капитан, — сквозь стиснутые зубы процедила она раздраженнее, думая, что непременно накричит на кого-то из команды, если те ещё хоть раз посмеют присвоить ей не присущий ей титул. — Извини, что отвлекла от дела. Сделай вид, что я ни о чём тебя не спрашивала и ты ничего мне не рассказывала. Сонам не узнает о нашем разговоре. Зури за ней пролепетала сдавленное «хорошо». Инеж не отозвалась, предпочтя не заговаривать если и не остаток пути, то хотя бы остаток дня. «Призрак» пересёк Суэцкий канал приблизительно через час, и суша исчезла, расступилась, чтобы корабль снова вошёл в бескрайний океанический простор. Снова — в не имеющую граней лазурь воды и неба, как в неотделимое дополнение одно другого. Ветер обрёл сил, всколыхнув паруса и разогнав мириаду присущих океану резких запахов: чистого озона, йода и соли. Инеж столько раз рассекала водные пути, что могла бы уверенно заявить даже с закрытыми глазами, в море она или в океане. За шесть дней до прибытия в Калькутту она подумала о том, что идея скинуться в воду всё же куда более гуманная, чем дотерпеть до высадки. За три дня — что она, вероятно, не особо-то и будет скучать по своим морским странствиям. За два дня — что будет тосковать только по голосистому сокрушению работорговцев, которых она некогда валила плашмя на борт и позднее сдавала полиции. Уже на восточной части Индийского океана, на Бенгальском заливе, Инеж съедала тоска и по кораблю, о котором так грезила в истерзанной болью и страданиями юности. В дельте Ганга, подплывая к мутной и грязно-землистой реке Хугли, она всматривалась в фиолетовую тьму, разглядывая знакомые окрестности. Высокие холмы почти таили за собой тлеющий шар вечернего солнца, и в расположившихся по обе стороны от «Призрака» пышных густых кустарниках беспрестанно стрекотала и чирикала спрятавшаяся живность. На следующем рассвете, залившем округ в ядовитый багрянец, они пришвартовались в порту Сяма Прасад Мукерджи. Инеж недоверчиво обернулась через плечо, чтобы, как она делала всегда, обеспокоенно взглянуть на корабль. Географическое расположение Непала, лишавшее страну водных путей, вынуждало оставлять «Призрака» в Индии, и пусть власти и местная полиция обещали следить за сохранностью судна, она одинаково страшилась прийти и застать на его месте груду обломков. Отвернувшись, Инеж последовала за экипажем, опрометью радуясь возможности пройтись по земле, а не твёрдой палубе. Дальше всё как в тумане. Аэропорт, регистрация на рейс, паспортный контроль — она проделывала это невообразимое количество раз, но впервые всё предстало таким нечётким и размытым. В зоне вылета ей стало неспокойно, и Инеж то и дело смотрела на мелькавший за гигантскими окнами самолёт, с такого расстояния казавшийся совсем крошечным. — Ты побледнела, — ни с того ни с сего заговорила Сонам, мельком просматривая табло вылетов и с недовольством отмечая, что рейс в Джомсом опаздывал на добрые полтора часа. Инеж хмыкнула, перестав сверлить взглядом самолёт и посмотрев на капитана. — Это всё солнце Лондона. Его было слишком мало, — нашлась она с оправданием, зачем-то проведя тыльной стороной ладони по лбу, точно так она сотрёт с кожи бледноту. — Сначала говоришь, что я худая, и пытаешься откормить, теперь тебя цвет моей кожи не устроил. Что за бабушкины повадки, капитан? — Если я бабушка, то ты просто ужасная внучка, — фыркнула соратница. — Ну-ну, — усмехнулась Инеж, ткнув её пальцем в плечо. — Позаботься о «Призраке». Сонам выпрямила плечи, выражая боевую готовность следовать по тропе, которую она сама когда-то возвела и вела за собой команду, хотя в глазах нового главаря всё ещё мелькала отрешенность. — Позабочусь, — пообещала она. — И о девочках. Если я смогу что-то сделать для них, всё, что поможет им, я сделаю это. Пообещай мне, Сонам-джу. Сонам дрогнула, услышав её обращение, и в ярко-карие глазах загорелся прежний ратный огонь. — Обещаю, — произнесла та вполголоса. И с этим обещанием сесть на борт самолёта стало легче. Тело ещё не отошло от более двадцати дней на корабле, но небо, в отличие от водной стихии, встретило её как старого верного друга. Шествовать по канату. Лететь на громадной жестяной птахе среди облаков. Разница, казалось бы, несущественная. Самолёт приземлился в Покхаре через два часа. Шасси соприкоснулись и скользнули по посадочной полосе, салон мгновенно разразился рукоплесканиями и апломбом, и за округлым иллюминатором мелькнули вместо пушинок-облаков древесные кроны, воздевшие изумрудные венцы листвы. Маячили маленькие частные дома, окрашенные в светло-бежевую и голубую глину. Её родной город не менялся. Может, от этого Инеж любила его ещё сильнее. До дома она добралась пешком, разминая затёкшие во время плавания мышцы, свыкаясь с тем, что под ногами больше не было — и не будет — поверхности, качающейся на покатых волнах. О своём прибытии Инеж написала родителям за несколько минут до взлёта, но отчего-то сомневалась, что редко сидевшая в телефоне мама прочитала сообщение. Её сомнения оправдались реакцией родни, когда она зашла домой и огласила о своём прибытии громким, но безмятежным «я вернулась!». Возглас не успел толком разойтись по коридорам и комнатам, как из глубин зала послышалось резкое движение. Мать с отцом примчались почти одновременно, и на их лицах сначала промелькнуло неверие, а после — мгновенное, едва ли не болезненно-тёплое облегчение. И потому Инеж не могла рассказать им, что случилось с ней в Тилбери. Не могла, слушая их причитания и взволнованные оды, признаться, что пережила, на какую трагедию обрекла команду, почему отказалась от «Призрака» и передала все полномочия Сонам. Так будет лучше. Для неё, для них. Удивительно: когда-то она корила Каза за то, что он постоянно и нахально решал всё за всех, и в итоге Инеж уняла у него претившую черту характера. — Совсем бледная! — заохала мама, ведя её за собой. — Ты почему так похудела? С тобой точно всё хорошо? — взволнованно проговаривал шедший за ними папа. — Пойдём. Расскажешь, что случилось. Заодно и поешь. — Да, пару часов назад как раз дедушка Сагар заходил. Принёс твою любимую секуву. Только из уважения к стараниям деда и заботе родителей Инеж не стала говорить, что ей и кусок хлеба в горло не полезет, а о мясе и речи быть не могло. Как ни странно, но выдумать правдоподобную причину своего болезненного вида оказалось не так сложно. За ней никогда прежде не наблюдалось морской болезни, но Инеж умело соврала, что всякое могло случиться в первый раз. А отказ от борьбы работорговлей — что ж, можно, скрипя зубами, придумать витиеватую, застилающую лживой пеленой глаза легенду о том, что она выросла от юных подростковых мечтаний о геройстве. За семейным ужином Инеж не заметила, как ожила. Кухня, на которой она часто помогала матери в детстве, стала убежищем от гнета слонявшегося окрест траура. Секува, которую дедушка Сагар часто готовил и собирал ею всю родню в своём доме, живо напомнила о беззаботном детстве. Инеж вздохнула так, чтобы никто её вздоха не слышал. Она обожала проводить время с Джеспером и Уайленом. Она была благодарна Сонам за её преданность. Она была привязана к Казу. Сердцем — больным и опороченным, но таким нужным ему. Но здесь, в маленьком домишке такой же маленькой Покхары, Инеж чувствовала утерянное ощущение безопасности и уюта — того, чего в Лондоне порой ей так не хватало. — Спасибо большое, — поблагодарила она скоро, чуть отодвинув тарелку, — но мне надо отдохнуть. Путь был нелёгким, но завтра мы обязательно всё наверстаем. — Ты же не доела! — начала мама, поражённо посмотрев на её тарелку. — Я сыта, — попыталась убедить её Инеж, шагающая из кухни к коридору. — Ты поклевала как птичка и уходишь. Инеж, — с наигранной строгостью заговорил с ней отец, — я тебя не пущу на канат, если так продолжится! Ещё не хватало, чтобы ты упала в голодный обморок на высоте и сломала себе ноги. Пока он того не видел, Инеж поморщилась. Она не скажет, не признается ему, — им обоим — что меньше всего после случившегося её волновал канат. Да и понятие «после случившегося» её родне неведомо: Инеж позаботится о том, чтобы они ни о чём не прознали. В комнате мрак ночи накрыл её удушливым пледом, напомнив, как сильно она устала с дороги. Набитый чемодан стоял рядом, ожидающий, пока его разберут, но её хватило только на то, чтобы пнуть его и уложить на пол, а затем и раскрыть, вытащив пару наиболее важных вещей. Инеж удивилась в какой-то момент, что ей хватало сил тащить эту махину по всем пунктам аэропорта, а потом до дома после высадки с самолёта. Она сказала себе, что вытащит только самое важное. Она вытащила перчатки, лежавшие на дне чемодана. Перчатки, которые в непальскую жару совсем не к месту, кожаные, чёрные, принадлежавшие Казу. Не верилось: столько легенд и неописуемых, невообразимых историй крутилось вокруг них, якобы скрывающих когти или источающие яд пальцы Грязных Рук, а Каз отдал их ей. Так просто, отказавшись от части себя. «Наверное, он проклинал эту часть», — разумно решила Инеж, проведя по тылам перчаток пальцами. Но она не узнает, разве что Каз сам сознается. Теоретически, это можно счесть за «никогда». О нём Инеж старалась не думать, мчась домой на «Призраке». О нём, о его руках, о его порыве на причале, прежде чем они разошлись с незнанием, когда встретятся снова. Раз — и ярко-яростно вспыхивало, но не румянец, а что-то иное. Что-то, чего она так не хотела, но возвращалась к тому снова и снова, что ощущалось наготой и чужими глазами, тенями, пальцами. Что в первую секунду было воспринято за надобность исчезнуть, чтобы не видеть, не чувствовать и не знать. Инеж не поймёт, почему не исчезла, отчего осталась. Но важно другое: Каз не написал ей ничего с того дня. Их переписка так и прервалась на его шутках о продаже украденной серьги, и Инеж понятия не имела, с чего и как им стоило начать возможный разговор. «А помнишь, ты меня поцеловал почти месяц назад?» Инеж скомкала эту мысль, выписанную на воображаемом листке, и выбросила. Сидя на кровати и глядя на чернила, запечатавшиеся в стенах комнаты тёмной гуашью, она впервые позволила себе глубже задуматься о нём. О них.* * *
Нежданное прикосновение не взбудоражило её, не заставило испуганно отпрянуть. Было принято как самый обыкновенный факт, как за сияние солнца в августовский зной Непала и беспрерывные дожди — в осеннюю пору, захлёстывающую серебряно-голубой Лондон. Инеж даже удивилась, что восприняла его с такой невозмутимостью: мало ли, кто-то из родителей застал её, заснувшей сидя, или же через открытое окно залетела пташка и прильнула к её шее пернатым боком. Но дыхание, приникшее к уху, было совсем не птичьим. Да и с родителями такой ситуации не возникло бы. — Каз… — вполголоса проговорила Инеж, быстро вычислив, чьё присутствие потревожило её покой. Она не раздумывала, как он оказался здесь, с ней, в Покхаре. Не видела в этом повода для потрясений и создания множества логических цепочек. В чём суть, когда ответ был на любой предсказуемо заданный в пустоту вопрос один: «это же Каз Бреккер». А для Каза Бреккера, как правило, не существовало преград и невозможных путей. Что для него было тайно последовать за ней в Непал, когда ему удавалось выбираться из самых охраняемых тюрем и искать лазейки, чтобы обмануть вереницу государств? Каз не ответил, молчаливо обняв её сзади, обхватив руками её плечи и прижав к себе. Инеж опустила взгляд, отметив: это его руки, не могли быть чужие. Его разбойничьи проворные пальцы, его белёсая кожа. Обернётся — и увидит его глаза, два чёрных опала, увидит его лицо. Она почувствовала, как Каз мягко поцеловал её в узкую щель за ухом. Затем ещё раз, чуть ниже, припадая к шее, но на этот раз напористее. Инеж не сопротивлялась, не видела в этом смысла. Это не тот торопливый, застигающий врасплох поцелуй, который они разделили на причале. Этот — более заботливый, размеренный, позволяющий привыкнуть и не думать о том, чтобы исчезнуть в бесцветную пустоту. Поддавшись чувствам, Инеж прижалась к нему вплотную. — Я столько дней была в море, вдали от тебя… — разнеженно протянула она полушёпотом, растворяясь в его тепле, пока Каз продолжал целовать её то в висок, то в щеку. — Тогда я ещё не думала, как мне тебя не хватает. Каз не отвечал. Он был нем на её откровения, скуп на вербальные эмоции. Инеж они и не нужны. Его действия всегда кричали громче слов. Вместо ответа он опустился ниже, припав к пульсу, забившемуся на её горле. Дыхание Каза стало громче, а рука сжалась на её шее: недостаточно сильно для того, чтобы перекрыть ей дыхательные пути, но этого хватило для дискомфорта и размытых воспоминаний. Но Инеж не насторожилась — напротив: самозабвенно, лишь слегка напрягшись, позволила этому ощущению последовать за ней, въесться в душу. В нём было спокойствие, редкое и полузабытое, походившее на возвращение в уголок, который когда-то значился безопасным. Но затем ритм изменился. Это случилось едва заметно. Инеж не сразу придала тому значение. Чуть ближе. Чуть плотнее. Чуть меньше пространства между телами. Как будто Каз перестал учитывать её собственную границу, однако не из злого намерения вовсе, а из нахальной уверенности, что эта граница не важна. Инеж всё ещё не сопротивлялась, не прерывала его, лишь временами прислушивалась к себе, силясь понять, отчего то, что только что казалось таким естественным, в какой-то момент воспринялось сознанием чуть тяжелее. И это «чуть» принялось расти. — Каз… — сдавленно просипела Инеж, когда он опустился ниже. Ниже, чем позволяла их близость в отношениях — к прикрытым майкой ключицам. — Каз, что ты… что ты делаешь? Пространство вокруг сжалось, и даже знакомые ощущения начали терять ясность. Зубы Каза внезапно сомкнулись на её ключице, — слабо, но ощутимо — и Инеж зашипела. Она вспомнила того клиента из «Зверинца», с зубами острыми, как у котёнка: он обкусал ей грудь в их общую ночь, испачкав кровью девственно-белые — в издёвку её тяжело утерянной невинности — простыни. — Каз, — сорвалось с неё дрогнувшим голосом. Она хотела повернуться, но не смогла, застыла так, словно тело запоздало поняло, что в этой близости сокрыта фатальная ошибка. В груди своевременно поднялось тихое, вязкое напряжение, и Инеж взвилась в огрубевших руках, пытаясь выбраться из его хватки. — Каз! — выпалила испуганно. И в этот момент всё вокруг дало трещину. Запах дома исчез, сменившись чем-то стерильным и пустым. Каз стиснул пальцы на её плечах, тут же рывком грубо припечатав спиной к кровати, нависнув над ней, заблокировав все пути отступления. И что-то дикое вшито в него, что-то, чего Инеж не успела заметить и сбежать, что-то, из-за чего она снова очутилась в ловушке. Девочка, отбившаяся от друзей и кузенов на летних каникулах. Девочка, украденная работорговцами. Девушка, ставшая усладой для шеренги изголодавшихся по юному телу чужеземцев. Рысь, рысь. — Каз, прекрати! Отпусти меня! — заголосила она, забившись в истеричной панике, пока его пальцы безнаказанно блуждали по ней. Имя застряло у неё в горле, потеряв прежнюю уверенность. Из губ Каза вырвался на волю звук, свойственный скорее страждущему от голода дикому зверю, чем человеку. Почти рык, грозный и глухой, едва ли не волчий — иначе не назовёшь. Рот его разомкнулся, и перед ней предстал будто и не Каз никакой, а какая-то причудливая химера. Не успела она ухватиться за это наблюдение, как зубы остервенело стиснулись на её горле, дробя хрящи и шейные позвонки, и её губы раскрылись в агонии, но оттуда не вырвалось ни звука. Пробуждение настигло её внезапно, напоминая сдёрнутую с лампы ткань. Инеж вскочила с постели на локтях, судорожно оглядываясь по сторонам, оцепенело оценивая обстановку и отмечая чуть позднее, что в комнате она всё-таки одна: ни намёка на чьё-то присутствие, но окно, приоткрытое и впускающее прохладу ночи, так и просилось закрыться. Воздух шнырял по комнате хаотично, то проникая под майку и царапая льдистыми когтями, то исчезая, не давая ей сделать ни вдох, ни выдох. Инеж прижала ладонь к месту, где отбивало неумолчный гул сердце. «О Боже…» — в пустошь, впервые ставшую такой необъятной. Она и не такое видела во снах, — «Зверинец» оставил свой след почти на всём — но Каз… но Каз! И ей хотелось просить: «не его, только не его!». Она могла пережить любой кошмар, швыряющий её в ненавистно-огромную постель борделя, могла перенести фантомный образ клиента, твёрдо сжимающего ручищи на её щиколотках и притягивающего к себе, но Инеж не перенесёт, не сможет, если на место клиентов водрузят Каза. Он бы не поступил так с ней. Он мог причинить ей боль любого масштаба, но только не такую.
Примечания:
Небольшой авторский комментарий.
Я не помню, была ли в предыдущих главах вставка, якобы в Покхаре нет аэропорта, но если и была, то извиняюсь за дезинформацию: их там целых два. Одна лишь неточность, которую я допустила уже осознанно, получив нужную информацию от нейросети: прямого рейса в Покхару из Калькутты нет, надо делать пересадку в Катманду, но я решила обойти этот нюанс, поэтому Инеж в фанфике летела без пересадок.
Дописывая сон Инеж, вспомнила, что практически тот же приём я уже использовала в Небе: тоже жестокий Каз во сне, тоже героиня пробуждается фантомным укусом в шею ХD
